Глава 34
Наверное, Глеб все же в чем-то провинился перед высшими силами.
Упрямством своим?
Нежеланием соблюдать ритуалы? Тем, что не заглядывал в храмы, на которые жертвовал? А может, и вправду стоило отрешиться от мира, укрыться в каком-нибудь глухом монастыре, где намоленые стены станут непреодолимой преградой иному.
Тварь обрела плоть.
И лицо.
– Здравствуй, – сказала она, растягивая рот в улыбке. Вот только зубы у нее получились совсем нечеловеческими, мелкими и острыми. – Сынок…
Глеб не ответил.
Не стоит вступать в беседы с иными. Вполне возможно, что существо это, теперь почти неотличимое от человека – разве что чувствовалась некоторая неясная, неуловимая разумом, несуразность в фигуре его – вовсе не отец.
Просто знает.
Видит.
Слышит больше, чем доступно людям.
– Не хочешь обнять? – тварь растянула руки, и из чрезмерно длинных пальцев высунулись когти. – Нехороший мальчик… никогда меня не любил. Завидовал.
Неправда.
Но… надо сосредоточиться.
– Сам слишком бестолковый, бесталанный… сколько лет прошло, и чего добился? Может, создал какой-нибудь уникальный артефакт?
Голос вкрадчивый, журчит, что вода по камням.
– Ритуал разработал? Получил награду… хотя да, получил, но награды, скажем так, пустое. Их получить легко, когда в приятелях у тебя наследник престола.
– Владимир? – тихо поинтересовались Его императорское Величество, которому делать в доме Анны было совсем нечего. И уж тем паче не стоило обращать на себя внимание существа.
– И ты, мой мальчик, здесь…
Тварь двигалась медленно, она словно привыкала к этому, созданному ею же тело.
– Ты здесь. Пришел. Совесть взыграла? Ты всегда был слишком совестлив для того, чтобы править. Вот твоя матушка, та знала, что совесть – это роскошь для человека твоего положения.
А лента не исчезла.
И бант был.
Пышный розовый бант из тех, которыми придворные дамы украшают своих собачонок. Он выделялся в сером пограничье, что цветом, что вообще полной своею неуместностью.
Если присмотреться…
– Видишь, что получилось? – тварь провела пальцами по лицу княгини, которая покорно закрыла глаза. Она больше не гляделась живой.
Кукла.
Так и есть… с чего Глеб вообще взял, что именно она управляет сущностью? Связь – оружие обоюдоострое.
– Если бы ты убрал ее вовремя, ничего бы не произошло, – тварь склонила голову, разглядывая Его императорское Величество с немалым интересом. – Но ты просил. Слышишь, девочка? Он просил свою матушку оставить тебя в живых. И она поклялась. Забавно, да?
– Ты – не он, – Его императорское Величество покачали головой. – Не мой наставник. Я знаю.
– Также, как и раньше? Когда к тебе пытался обратиться этот мальчишка? Ты знал, что он наговаривает, что он слишком слаб. И приказал не вмешиваться в семейные дела. Спасибо.
– Не стоит его слушать, – заметил Глеб.
– Видишь? Он знает. Многое знает… но толку? К слову, он свято верит, что не такой, как я… и никогда не станет таким… таким нет, но станет другим. Правда?
Нет.
Твари ответ не нужен.
Она идет, медленно, и становится очевидно, насколько оно иная. В мире яви, запертые в человеческих телах, скованные плотью, твари вынуждены подчиняться и этой плоти, и законам мира. А здесь она лишь подражает.
На редкость бездарно, к слову.
Колени прогибаются в обратную сторону, а плечи перекашивает, и шея изгибается, вытягивается, а с нею – и воротничок рубашки, который кажется продолжением плоти.
Так и есть.
…а ведь сильна, если все равно удерживает структурированный облик.
– Он уже становится… он почти готов… не хватает малости. Времени, верно, Глеб? И случая… случай у нас подходящий. Договоримся?
Она останавливается перед Анной и тянет уродливую руку, но коснуться не смеет.
– Я отпущу ее. И его… – взмах в сторону Его императорского Величества. – И это ничтожество…
Олег с призрачною скрипкой. Кажется, он отказывался видеть, что происходит вокруг. Он смотрел лишь на эту скрипку, и на смычок, который то касался струн, то исчезал, чтобы спустя мгновенье вновь появиться в пальцах.
– А ее не отдам. Она нам пригодится… для ритуала. Для ритуала всегда нужна кровь и желательно свежая. Конечно, не девственница… с девственницами интереснее. Просто поверь.
Княгиня стояла.
Слушала.
Улыбалась. Глаза ее были закрыты, а на лице застыло выражение абсолютного счастья.
– …потом сам попробуешь. Убедишься.
Оскал.
И выдох. Тварям дышать не обязательно, даже тем, которые решили, что они хотят быть похожими на людей. От нее воняет тленом и тем, иным, миром, готовым пожрать явь.
Если дадут.
…тварь старая.
Когда зацепилась? Во время ритуала? Или еще раньше, когда старый некромант решил, что ему под силу будет справиться с проклятьем?
Родись дитя мертвым…
…оно было живо. И не умерло ни в первый день, ни во второй, что мастер не мог не почувствовать. Почему не добил? Боялся ли отката? Или… тоже прошедший через войну, он просто устал убивать? И подумал, что…
…гарант.
…мир иной тем и хорош, что способен поглотить темную силу без остатка, стало быть… да, Евгения Холмогорова-Ильичевская может думать, что это она столь умна, что нашла выход. Но дело в ее отце.
Он призвал тварь.
Он заарканил ее проклятьем, привязав к миру, посадив на поводок.
Отсюда и жертвы. Твари было мало проклятья, но она не позволяла ему развиваться, принимая избыток тьмы на себя. Поэтому проклятье и уснуло. И спало, позволив Анне вырасти. И что изменилось? Тот ли целитель, который самонадеянно плеснул света во тьму виноват? Или… старик просчитался?
Твари опасны.
И она нашла способ сменить хозяина? Одно дело сидеть на цепи у опытного мастера, и совсем другое – говорить с обиженной женщиной, которой есть, что пообещать.
Как бы то ни было…
…ее необходимо изгнать.
Вот только…
Ритуал?
Нет. Эту тварь не оглушить заклятьем. И ждать, пока на полу появится круг, она не станет. Хотя… возможно, интереса ради она позволит Глебу начать. Но здесь, в месте смешения миров, ритуалы не имеют особой силы.
А что имеет?
– Ты знаешь, – сказала она, улыбаясь. – Ты знаешь… здесь ты ничего не способен сделать. А вот если позволишь мне выбраться…
Княгиня все еще улыбалась.
И что она видела?
– Так ли это важно? – тварь умела говорить даже с теми, кто молчал. – Но… если тебе интересно, почему бы и нет… она счастлива. Здесь и сейчас. Она молода. Любима. И любит. У нее чудесный муж, который не чает души в ней и ее детях. На редкость унылые мечты. Но с женщинами такое часто случается. Они слишком тупы и ограничены, чтобы желать большего, нежели заложено природой. Поэтому, поверь, мир не потеряет, если одной сучкой станет меньше.
– Нет.
– Подумай… здесь и сейчас вы все в моей власти. Я могу забрать ее жизнь. Или вот… его…
Император покачнулся, схватившись за сердце.
– Я могу выпить его душу до капли, благо, чувства вины в нем хватит, чтобы утолить мою жажду. А потом закушу этой нелепой девочкой, которая настолько пропиталась проклятьем, что устоять перед нею почти невозможно…
Глеб положил обе руки на плечи Анны.
Он ее не отдаст.
– Потом я съем и это ничтожество… – тварь прикоснулась к Олегу и тот, будто разбуженный этим прикосновением, встрепенулся и ответил:
– Нет.
– Может, и нет. Может, мы с тобой договоримся. Ты впустишь меня, а взамен я дам тебе то, в чем тебе все отказывали. Силу. Храбрость. Мы сделаем так, что никто не догадается. Я спрячусь. Усну. На время… и ни один мастер…
– Нет, – Олег тряхнул головой и вскинул скрипку, которая обрела плоть. – Хватит с меня! Я больше не могу слушать это! Я…
– Хочешь расскажу, как она умирала? – тварь подобралась еще на шаг.
– Глеб… – шепотом сказала Анна.
Тьма от тьмы.
Плоть от плоти… она знает свои творенья, она единственная властна над ними. И Глеб почувствовал, как тьма наваливается, пронизывает его тело, будто желая разодрать на клочья. Он впустил ее.
И покорился.
Признал свою слабость. Он услышал голоса, сонмы голосов, сводящих с ума. И оглох от них. А оглохнув, собрал тьму, чтобы создать копье. Призрачное, оно легло в ладонь.
И слетело.
Пронзило тварь, заставив ее захлебнуться словом.
– Даже так? Ты все же решился? Мальчиш-ш-шка… – тварь зашипела, а княгиня вдруг закричала, громко и надрывно, и тонкий голос ее забился птицей в комнате, разбивая зыбкие окна, а с ними и границу мира.
Тьма вскипела.
И отступила.
Отползла, оставив Глеба наедине с тварью, которая будто и не заметила торчащего осколка тьмы. Он больше не походил на копье, скорее на кривой отросток, то ли вошедший, то ли вышедший из тела. Не так уж важно.
Глеб так и не понял, как существо оказалось рядом.
На расстоянии удара.
Только вдруг почувствовал глухую боль в груди. И запах крови ударил по нервам.
– А ведь могли бы еще пообщаться, – сказала тварь с сожалением.
Удлиннившиеся пальцы ее пробили живот, а рука стиснула шею, запирая дыхание.
– И что ты будешь делать теперь? – поинтересовалась она.
Умирать.
Наверное.
…Анна понятия не имела, как ей следует поступить. Остаться на месте? Она не мастер Смерти, и вообще не мастер. И сил у нее немного, но…
…повинуясь молчаливому приказу ее, взлетел с рыком Аргус, вцепился в руку существа, которое обнимало Глеба, как-то чересчур уж крепко, почти противоестественно…
…закричала княгиня, лицо которой трескалось, осыпаясь пеплом, а под кожей медленно тлели мышцы. Его императорское Величество вскинули руки, и мир вздрогнул от произнесенного Слова.
…вначале было…
– Играй, – Анна ткнула пальцами в бок Олега. – Играй…
…это важно.
Почему?
Она поднялась. Воздух был вязким и плотным, не кисель, но почти. И каждый шаг давался с трудом.
Раз.
И Анна оторвалась от диванчика.
Два.
Проклятье в ней заворочалось, теперь она чувствовала его куда как яснее, черную сколопендру, которая давно уже обжилась в теле Анны. И выросла, питаясь ее, Анны силой, и…
…с болью она справится.
– Играй! – этот крик перекрыл вой княгини, которая, лишившись сил, упала на пол и застыла, раскинув руки.
…мертвая чайка.
…на берегу моря иногда находили таких вот мертвых чаек.
Хрипел Аргус, не разжимая челюстей, а тварь трясла рукой, и рука эта стала непомерно длинной, да и само обличье ее вдруг переменилось, потекло, поплыло, будто восковую куклу плавили.
Почувствовав приближение Анны, тварь замерла, на одной непомерно тонкой длинной руке ее висел Аргус. А вторая вошла в загривок голема, точно существо пыталось пробиться сквозь его плоть. На лице ее застыла маска гнева. И губы приоткрылись.
Раздалось шипение.
– Что ты можешь, девочка? – спросила она, рывком выдирая из голема хребет. – Что ты можешь?
– Ничего, – спокойно ответила Анна.
И ей больше не было страшно. Да, она не говорила на древнем языке.
Она не знала нужных слов.
И о ритуалах представление имела весьма отдаленное, а потому Анна сказала так, как умела:
– Уходи.
Тварь захохотала… и захлебнулась смехом, когда тонкий нервный звук пронзил тьму. У призрачной скрипки не было струн, но Олег играл.
Он стоял, закрыв глаза, едва касаясь смычком того, что Анне виделось клочком тумана, лишь отдаленно напоминающим инструмент, и играл… играл музыку, от которой хотелось плакать.
Смеяться.
И вырвать себе глаза.
Или не себе…
Тварь отшатнулась.
Попятилась…
И замерла, наткнувшись на Его императорское Величество, который тоже произнес:
– Уходи.
А музыка наполняла дом, словно вода чашу. И этой воды было достаточно, чтобы напоить силой растения. А те… те не позволят обидеть Анну.
Взметнулись змеевидные плети декоративного плюща, упали на плечи твари, чтобы прорасти в нее. И сами листья стали камнем, а побеги – сталью. Потянулись и другие.
Хойи.
Крохотные ховеары, безобидные карликовые папоротники. Фуксии и миниатюрные фиалки, вдруг сплевшиеся друг с другом, сцепившиеся иглами, сроднившиеся зеленой плотью, создавая подобие Аргуса. И зверь был зелен и страшен.
– Уходи, – повторила Анна.
И Глеб повторил ее слова шепотом. Он стоял. Пока еще стоял. Но Анна чувствовала, как уходит из тела его жизнь, вместе с кровью, которой оказалось вдруг так много…
Слишком много, чтобы человек выжил. А ей так хотелось, чтобы он жил, чтобы… и Анна заплакала, осознавая собственную беспомощность. Слезы получились черными.
В сказках, конечно, бывает и не такое.
Они мешались с кровью, и та разливалась морем, в котором застыла тварь, спеленутая колючими плетьми, раздираемая ими на части. И зеленое чудовище, слепленное из растений, казавшихся еще недавно безобидными, пыталось его сожрать.
А пол покрывался тьмой.
И мхом.
Полупрозрачным, слюдяным, тем, который не мох даже. Анне не случалось видеть, чтобы он рос настолько быстро. Хрустальные веточки появлялись из воздуха, касались крови, смешанной с тьмой – судя по всему, тьмы было больше, ибо даже в напрочь сюрреалистичном мире не-яви человек не выжил бы вовсе без крови, а Глеб жил – касались и наливались цветом.
Сперва они становились бледно-розовыми, но темнели, замирали в оттенках алого, чтобы потом налиться пурпуром. И происходило это столь стремительно, что казалось, будто кто-то раскатывает по черному полю живой тьмы ковровую дорожку. И по ней, невыразимо хрупкой, ломая хрустальные стебли, ступало существо, столь же далекое от людей, как люди далеки были от твари. Анна уже видела подобное, но…
…дети льда имеют лишь отдаленное сходство с теми, кто рожден осенью.
Звонкий.
Белый.
Чистый. Слишком чистый для этого места. И когда флейта его, словно выточенная из куска льда – а может, так оно и было? – коснулась губ, Анна поняла, что скоро все закончится.
Она села.
Во тьму, и та бережно коснулась губ. Она обвила руки, она заползла на них, слизывая горячую кровь. А та текла и текла. Глеб зажимал дыру в боку.
Улыбался.
Дурак!
Кто улыбается, когда умирает?! И музыка иного сплелась с голосом скрипки, наполнила комнату, и та все же хрустнула, а тьма затихла.
Ее можно было убаюкать.
– Скоро… пробой… затянется, – Глеб сглотнул. Он сел рядом, откинулся, прижался плечом к стене. И тьма спешно взобралась и на плечо, и на тени. – Скоро… уже… тебе пора уходить.
– Нет.
Куда уходить? Ее место здесь.
Здесь дом.
И цветы… наверняка, пострадали. Те, которые спеленали воющую тварь, они потом, после того, как пробой затянется, станут прежними? Или Анне предстоит столкнуться с чем-то иным?
Или все проще?
Сила, их питающая, уйдет, а с ней и способность двигаться. И чем они станут? Серым пеплом, который покрывал тело княгини второю кожей? Или первою? Может, именно пеплом стала ее кожа? Она жила. Дышала, потому что пепел плясал над обожженными ее губами, не касаясь их. Она смотрела в потолок, не мигая, и казалась огромной престранной куклой…
– Пора… – Глеб прижал руку Анны к боку. – Здесь… все немного иначе. Но как только затянется, я умру… с таким не живут.
– С таким тоже, – Анна чувствовала свое проклятье-сколопендру, которая желала, наконец, покинуть тело. И она скреблась, ворочалась, причиняя боль. Хотя следовало признать, что боль была вполне терпима.
А тварь…
– Я помогу, – она еще могла говорить. – Я помогу тебе… а ты позволь мне уйти… просто уйти…
Анна покачала головой.
– Я ведь давал тебе жизнь…
Скрипка заплакала.
А флейта подхватила этот плач, закружила, создавая снег. Стало вдруг холодно, настолько холодно, что Анна почувствовала, как пальцы ее превращаются в лед. Она даже подняла руку, чтобы рассмотреть.
Так и есть, лед.
Полупрозрачные какие. Анна поднесла их ко рту, подула. С потолка летели снежинки. Они касались мха и тьмы, покрывая ее пушистым одеялом. И та засыпала.
А мир…
Мир возвращался.
– Им ты не нужна… они рады будут избавиться. Думаешь, он позволит остаться в живых кому-то, кто даже в теории может претендовать на трон? Нет… он не станет убивать тебя сам, позволит твоему проклятью ожить. А знаешь, что смерть от проклятья очень болезненна.
Анна знает.
Она не хочет думать о проклятье.
Она возьмет мужа за руку… надо же, у нее появился муж, с которым не страшно умирать. Тоже почти сказка… в один день.
В одну минуту даже.
Зато у него пальцы еще теплые. И смотрит так, с укоризной. Мол, тебе бы спасаться, все слишком заняты и никто не обратит внимания… может, и так.
Но нет.
– Уходи, – повторил он.
Анна лишь улыбнулась.
Наклонилась.
Поцеловала мужа. Да, так, определенно, будет правильно…