Глава 35

Умирать Глебу не хотелось. И нежелание это заставляло разум метаться в поисках спасения. Но правда была в том, что спасения не было.

Быть не могло.

Скорее всего, в мире физическом, он давно был бы мертв: с дырой в боку жить затруднительно. А здесь Глеб лишь ощущал, как тело покидают силы.

И то медленно.

Будто это место, возникшее на стыке двух миров, уже напилось досыта. И теперь само питало Глеба. Конечно, даже здесь агония не могла длиться вечно. Но…

Анна оторвала клок чего-то красно-бурого и прижала к ране.

– Он хорошо останавливает кровь, – сказала она, пожав плечами. – И воспаление снимет. На Севере его используют, но нужно, чтобы живым был…

Мох был живым.

И по ощущениям, даже чересчур живым. В рану будто огня плеснули. И огонь этот заставил поморщиться.

– Не выживешь… – прошипела тварь, которая представляла собой нечто бесформенное, покрытое плотным пологом листвы.

Не выживет.

Пробою совсем мало осталось…

…в тот, прошлый раз, Глеб стягивал его сам. Он позволил тьме зацепиться за края и тянул, пропуская сквозь себя, питая воспоминаниями и чужой силой.

Его нашли на том кургане.

Живым.

Чудом.

И в Петергоф отправили. Этого Глеб не помнил. А вот тихую лечебницу, пребывавшую под патронажем Ее императорского Величества, так вполне. Дни, похожие друг на друга. Сны, в которых он падает во тьму. Вздох чудовища, в этой тьме таящегося.

Крики егерей.

– Я могу помочь… – этот голос вновь шелестел, пробираясь сквозь ноты музыки, от которой у Глеба болела голова. И, кажется, кровь пошла носом.

В том числе носом.

Мха запихнуть, что ли? Нет… это ж потом найдут, смерть, безусловно, героическая, но мох в носу с героизмом как-то слабо увязывался. И Глеб он нее отмахнулся.

– Ты же знаешь, что могу… позволь… и я затяну раны… я сделаю тебя сильным… таким сильным…

– Иди ты…

– Пойду, а ты останешься. И возможно, выживешь… но не станешь прежним. Ты уже утратил кусок души…

…в том проклятом кургане, где Глебу не хватило сил справиться с пробоем.

И тьмы.

И…

– …ты помнишь, как звали паренька? Того, который остался с тобой? Он прикрывал тебя, надеялся, до последнего надеялся, что ты выберешься, а с тобой и он. Ты еще с ним порой в карты перекидывался. Проигрывал. Может, поэтому ты его убил?

Тварь, чувствуя, что осталось ей немного, говорила.

Она частила, спеша использовать слова, раз уж не осталось иного.

– А твоя жена, она знает, что ты представляешь?

– Да, – ответила Анна, протягивая еще клок мха.

– Нет… ты ведь никому не рассказал правды… ни ему… он тебя орденом наградил… высочайшая честь… – тварь хихикнула. – А если бы знал? Что ты не сам… что ты этого мальчишку и в жертву… знаешь, они ведь умеют приносить жертвы быстро… быстро и больно. Ему ведь было больно?

Было.

И он действительно жался к Глебу.

Спина к спине. И тьма, которая клубится вокруг, лишь острее заставляет чувствовать единственное живое существо на версты вокруг.

– Есть такое заклятье… простенькое… оно буквально выворачивает существо наизнанку… кожа, кости ломаются… кровь кипит.

…он сам предложил.

Сам.

Тот мальчишка, который раньше Глеба понял, что у них не выйдет. Ни вырваться, ни… он расстрелял весь свой запас, только что тьме с того? И твари? Она, утолив первый голод, играла. Кружила.

И парень сказал:

– Что нужно, чтобы… она… наших… не добралась.

Он боялся.

И заикался немного. И дрожал, мелко так дрожал. А Глеб сказал:

– Жертва.

– Я подойду?

Глеб кивнул. Он тоже понял, что другого варианта нет. Пробой нельзя оставлять. Возможно, вычерченная Глебом граница продержится пару лет. Возможно, этого времени миру хватит сил затянуть пробой. Возможно, и тварь сгинет, а не выберется, подобрав себе тело. Благо, тел в кургане еще хватало…

– Тогда…

– Будет очень больно.

Паренек кивнул. И попросил:

– Вы только маме не говорите… всей правды.

Всей Глеб не сказал. Он и женщину эту нашел только через год, когда его самого из лечебницы выпустили. Не спешили…

…он написал письмо.

Всех, кто с ним шел, представили к ордену Полярной звезды. Посмертно. Слабое утешение, если разобраться. Какая от орденов польза? А Глеба… его долго держали. И там, в лечебнице, он думал, что это даже хорошо, что, быть может, нет места более подходящего, чтобы провести в нем остаток жизни.

Тишина.

Покой.

Трижды в неделю уроки рисования, ибо на безумцев созидательная деятельность весьма благотворно влияет. Еще вот гончарная мастерская имелась, местный народ любил в ней сиживать, кто горшочек лепил, кто вазочку.

У Глеба вечно костяные модули получались.

Да…

…он не собирался уходить. И не ушел бы, когда б не Алексашка, который заявился, чтобы спросить:

– Ты тут еще от скуки не сдох?

– В процессе, – сказал тогда Глеб. И кажется, впервые улыбнулся.

– Ага… стало быть, время есть… я тебя забираю.

– Куда?

– Откуда, – поправил Земляной. Был он в костюме из темно-красного штофа и желтой канареечной рубашке, выделяясь этим нарядом на фоне местной пасторали.

В лечебнице старались избегать ярких цветов, даже цветы на клумбах высаживали исключительно белые и голубые. Смотрелось неплохо, но тогда Глеб понял, сколь устал от обилия этого вот белого.

И голубого.

– Отсюда я тебя забираю. У меня и разрешение есть, – он помахал бумаженцией, которой шлепнул Глеба по лбу. – Так что собирайся. Хватит уже придуриваться, работы невпроворот…

– Я… не уверен, что мне стоит работать. Сила нестабильна.

– Стабилизируешь.

– А разум…

– В полном порядке, если верить заключению медицинской комиссии. Я вот верю.

Глеб же сомневался. Он смотрел на Земляного. И на стену собственной палаты, украшенную его же живописью.

Голубые незабудки.

Белые розы.

И еще вот местный пруд, заботливо окруженный заборчиком, чтоб никто не утоп ненароком.

– Ты здесь скоро точно свихнешься, – Земляной открыл шкаф, в котором хранились скромные Глебовы пожитки. И пусть разрешено было в лечебнице использовать обыкновенную одежду, даже приветствовалось, ибо виделось в том докторам еще одна возможность связать людей ненормальных с нормальным миром, вещей было немного. – А там… поездишь по стране, развеешься… с тебя никто подвигов не требует. Просто попробуй…

…и Глеб попробовал.

Точнее он позволил собрать свои вещи. И вывести себя за высокую ограду, плотно увитую плющом и сторожевыми заклятьями. И главное, пока шел, все время думал, что вот-вот появится любезнейший Савва Иванович, поинтересуется, куда ж это Глеб собрался… или пальчиком пухлым помашет, мол, что ж это вы, дорогой, в бега податься вздумали?

Не появился.

Не заступил.

И охранник на воротах лишь улыбнулся да сказал:

– Прощевайте…

…кошмары, к слову, тоже отступили, будто признавая право Глеба на нормальную жизнь. Они возвращались изредка, но и то утратили былую остроту.

Однако вот же…

Анна погладила его по руке. Заглянула в глаза и сказала:

– Не слушай.

– И ты ее тоже, – шепот твари звучал в ушах. – Мы ведь оба знаем, что ты тогда почувствовал… радость, да? Тебе понравилась чужая боль… ты стал вдруг властелином мира… ты…

– Уходи, – Глеб отвернулся.

А музыка стала нестерпимо громкой. Она пронизывала все его тело, заставляя кровь бежать быстрее. И хорошо. Быстрее бежит, быстрее выбежит. И тогда все закончится.

Наконец.

Школы жаль.

Алексашка ее не бросит, но… из него управленец еще хуже, чем из самого Глеба, а следует признать, что более отвратительного администратора найти сложно. Может, Даниловский поддержит? Вот он справится…

…хотя бы ради сына.

От музыки рот наполнился кровью.

Глеб закашлялся.

И все-таки умер.

Это было даже не больно.

…потом Анна, вспоминая все, что произошло в этот день, удивлялась тому, сколь ничтожно малое время оно заняло. Тогда ей казалось, что время исчезло вовсе, что она, да и все, собравшиеся в полуразрушенном доме ее, попали в некое межмирье, где само понятие времени то ли еще не создано было, то ли уже исчезло.

Главное…

…она видела, как разрастаются филодендроны, питаясь существом иного мира. И спешат пустить в него тончайшие нити корней хойи. Дрожат пестрые листья фикуса кинки, расползаются по земле аглаонемы.

Покачивается на невидимом ветру огромная монстера…

…под нею тень.

И музыка, такая плотная, такая вязкая, сводящая с ума музыка. Она разрывала Анну на куски, тянула жилы, выворачивала.

А потом Глеб умер и стало тихо.

Тихо-тихо-тихо.

Только капля разбилась о камень, будто чья-то слеза…

…не время плакать.

Не сейчас.

…матушка билась над гробом отца уродливою черною птицей. Она то кидалась на него, словно желая разломать блестящие от лака доски, то замирала, растопырив руки, подвывая.

И люди шептались с одобрением: горюет.

Любила, стало быть, любила…

…Анна коснулась мертвого лица. Теплое еще. И Глеб улыбается. Чему он улыбается? А кровь сочится. Кровь из дыры в боку пропитала жалкие клочки мха, и текла по пальцам Анны. И она, наверное, запомнит до конца жизни это ощущение – липкой красной крови.

Плакать не получалось.

Было больно, так больно, будто сердце вырезали. А вот плакать совсем не получалось. Следом пришла спасительная мысль, что и самой Анне недолго осталось.

Что… быть может, в этом и смысл?

Не в один день, но… почти?

Он дождется, там, за краем. Он знает, что Анна придет… в конце концов, был ведь обряд. И кровь. И клятва. И тьма, которая вот плакала беззвучно, как умеет плакать ночь осенним дождем.

Анна бы ее утешила.

Если бы смогла.

Она закрыла глаза Глеба. И повернулась на звук.

Шелест.

И хруст.

Звон. Нежный мягкий звон, будто кто-то ступал по полю хрустальных цветов. Теперь существо походила на человека. Пожалуй. Такого невероятно высокого и чересчур уж худого человека.

Беловолосого.

Длинноносого.

Узкогубого. И губы скривились, а гость произнес:

– Женщина.

– Женщина, – согласилась Анна, убирая со лба Глеба волосы. Надо же, и здесь кровь, кровь – это плохо. Ее будут вымывать, а волосы расчешут.

Отцу расчесывали.

Укладывали воском, чтоб смотрелся прилично.

– Ты звала.

– Нет.

– Ты сказала ветру.

– Сказала, – врать смысла нет. И… наверное, хорошо, что он… он ли? Пожалуй, что да, мужчина. Главное, пришел. Если Анны не станет, кто присмотрит за Арвисом? Он ведь диковатый, но это потому, что воспитанием его некому было заняться.

– Где дитя?

– Там, – Анна махнула рукой на стену дома, которая становилась обыкновенной, разве что трещины никуда не делись. Они расползались по камню, разрывая и обои.

Дом тоже умирает.

Он переживет Анну, но ненадолго.

– Хорошо, – кахри кивнул. – Проси?

– Что?

– Что хочешь.

А что Анна хочет? Умереть. Здесь и сейчас, но… ей нельзя. Ей нужно дела закончить. Дом переписать. Завещание составить. И…

– Жить? – кахри указал на Глеба. – Он? Или ты?

– Он.

– Ты?

Анна пожала плечами. Проклятье осталось. И если княгиня жива, то, возможно, Земляной-старший сам справится? Или… нет? А если нет, то… от Глеба все равно пользы больше.

И не в пользе дело.

Анна просто хочет, чтобы он жил. Если уж просить чудо, то…

– Арвис упрямый, – сочла нужным сказать она. – Он может отказаться уходить с вами. Он… я не буду заставлять. Никто не будет.

У кахри улыбка жутковатая. Передние зубы у него остры, а клыки столь длинны, что выглядывают из-под губы. В левом сияет синий камень. В правом – желтый.

– Упрямый. Тот-кто-говорил-с-первым-снегом тоже был упрямый. Он ушел. А потом умер. Я звал. Но душа далеко. Его кровь – есть хорошо.

Кахри приложил к губам полупрозрачную флейту и дунул.

– Ты звать. Я открыть путь. Вернется – твой.

Тонкий дребезжащий звук ударил по ушам, и кажется, в левом что-то лопнуло. Но Анна… она просто сказала:

– Возвращайся. Я тебя жду.

Наверное, нужно было что-то еще.

Про любовь?

Анна не была уверена, что это и есть любовь. Любовь – это ведь чувство, Анна же не чувствует, она просто знает, что не сможет больше одна.

Не хочет.

А если вдвоем, то можно. Только вдвоем и можно. Она слышала, как вновь хрустнула ткань мира, разрываясь. И шагнула бы за край…

…звать.

…говорить.

…о себе… он знает об Анне больше, чем кто бы то ни было. Что еще ей сказать? Что она тоже хочет жить? Сколько бы ни осталось, но хочет, только не одна, потому что и от одиночества, оказывается, можно устать… она не плачет.

Она не сильная женщина, зря такое говорят, но… просто не плачет.

Не хочет.

А что слезы, так…

– Отдай, – шепчет кто-то, может, тьма, которая обрела голос и плоть, а может, флейта. Что отдать? Кровь? Анна готова. До капли. И пусть течет та из носу, а это некрасиво, но… так лучше.

У Анны ножа нет.

Странно… жена некроманта, своего ножа нет.

Дыхание?

Тоже поделится. И даже странно, что ей самой не пришло в голову, что ему тоже нужно дышать. Даже мертвому. Особенно мертвому. И Анна склоняется над телом, касается губами губ. Вдыхает в них ставший вдруг ледяным и колючим воздух.

Это сложно.

Ей приходится дышать за двоих, но пока… пока получается, шанс есть. И музыка звучит-звучит… не музыка. Плач. А губы у нее со вкусом крови. И крови тоже на двоих…

…в какой-то момент музыка вдруг захлебнулась. А Глеб сделал вдох. И во вдохе этом потянул вдруг в себя и кровь Анны, и жизнь, и силу.

И она отдала.

Всю, до капли… до края… вдвоем и на краю не страшно. Удержаться бы только. Удержать. Убедить. Уговорить. Пока воет северным волком флейта, пока…

…жизни осталось.

На полглотка.

Флейта вдруг смолкла, а кто-то сказал:

– Отодвиньтесь, пожалуйста… ему сила нужна.

Сила?

Нужна?

Нужна. И отодвинуться. Но двигаться не выходит, потому что собственных сил у Анны не осталось. И она сидит. Просто сидит и смотрит. Вот чьи-то руки ощупывают ее лицо.

И Глеба.

Стонет дом, предупреждая, что не удержится.

Осыпаются пеплом растения. Красиво. Белый пепел на снег похож. Он кружится, вихрится, наполняет комнату. И та заполняется людьми.

Как их много.

Откуда?

– Живой? – это сказано с немалым удивлением. – Надо же с такой…

Анна злится. Правда, и злость вялая такая, чужая будто бы. И больше всего ей хочется спать, но не одной. Она знает, что нельзя выпускать руку Глеба, что они оба держатся, пока вдвоем, а если выпустить, Анна останется одна.

И он.

И этого слишком мало, чтобы…

Она бы объяснила, найди слова. Только слова не находились, и ей оставалось лишь цепляться за влажную эту руку, надеясь, что сил хватит.

– Погоди… дамочка, да отпустите вы, дайте…

– Нет, – Анна сумела повернуться к человеку, который склонился над Глебом. Она видела кокон силы, его окружающий, и нити ее, что протянулись к телу, опутали его сияющей сетью. Видела, как медленно эта сеть входит под кожу.

А нити проникают еще глубже.

И видение было одновременно завораживающим и отвратительным.

– У вас шок, – человек смотрел на Анну с жалостью. Но она улыбнулась и ответила, куда как уверенней.

– Нет.

Она просто знает, что нельзя отпускать, что у них на двоих одно сердце. И одно дыхание. Одна тьма. Одна жизнь. Проклятье и то одно… правда, сейчас Анна его не ощущала.

Совсем.

– Тьма ест тьму, – произнес над ее головой кахри и ледяные руки легли на затылок. Анне же велели: – Спи.

И она подчинилась.

Только руку все равно не отпустила.