Глава 37

Анна чувствовала себя до крайности неловко. И эта неловкость мешала. Она заставляла то и дело озираться в поисках, если не зеркала, то хоть какой-то поверхности, в которой Анна могла бы увидеть свое отражение и убедиться, что выглядит должным образом.

Что серое платье не измялось.

Пояс не сбился.

Украшения не поблекли, да и…

– Успокойтесь, – Его императорское Высочество позволил себе улыбнуться. – Вы прекрасны.

– А врать нехорошо.

Его императорское Высочество подняли руки, признавая правоту Анны. Прекрасной она никогда не была. И сейчас не станет.

И…

…в доме градоправителя ныне тихо. Прислуга и та старается быть незаметною, но выходит у нее не слишком хорошо. Не хватает дворцовой сноровки.

– Не стоит волноваться, за вашим супругом присматривают. И поверьте, он в хороших руках, – Его императорское Высочество велено было звать по имени, но у Анны не получалось, как не получалось поверить, что человек, сидящий напротив, ее брат. А вот тот смурного вида мужчина, в котором ныне не осталось ничего-то, похожего на собственные портреты, ибо присутствовал он в городе инкогнито, представляясь дядькою царевича, – отец.

Анны.

И Анны в том числе.

Но она все же отвела взгляд от серебряного подноса, в котором ее отражение было некрасивым, каким-то блеклым.

А дверь закрылась.

И поднялся купол, запирая комнату и людей, в ней сидящих.

– Все-таки вам стоит улыбнуться, – Николай сам разлил чай и подал хрупкую чашку. У Анны рука дрогнула, когда случайно коснулась она теплых пальцев. Дрогнула и все же удержала. – Осторожней…

Она постарается.

Она поставит чашку на блюдце и вспомнит в очередной раз об осанке, может быть, пожалеет, что корсеты остались в прошлом. В какой-то мере в корсете осанку держать легче.

Она вздохнет, про себя. И скажет что-то пустое, про погоду или природу… эта встреча мало отличалась от вчерашней и позавчерашней, и даже в доме люди больше не удивлялись этим вот странным полуденным чаепитиям.

Разве что слухи пошли…

…конечно, Его императорское Высочество выбрали новую фаворитку. О вкусах не спорят, тем паче высочайших. Она старовата и странновата, но возможно, Его императорское Высочество устали от изысканных дам, вот и потянуло на приключения.

Приключения мужчинам по нраву.

– Успокойтесь, – пальцы Анны накрыла теплая ладонь. – Я надеялся, что вы ко мне привыкнете, но получилось… не слишком хорошо.

– Мне жаль.

– Мне тоже, – Николай поцеловал руку и отпустил. – Но знаете, в этих слухах есть своя доля правды. Не будь вы моей сестрой, я бы увлекся.

Улыбка получилась вымученной.

– Вы зря думаете, что вы не красивы. Красивы и весьма, просто красота бывает разной. А люди часто оказываются слепы. Однако сегодня я пригласил вас не за тем.

…Его императорское Величество, до того перебиравшее бумаги, оные отложило.

– Признаю, что, узнав о наличии родственников, я не слишком обрадовался. Незаконнорожденный ребенок, который ко всему старше меня на год, это проблема. Всегда проблема, пусть даже наше положение в значительной мере упрочилось.

Анна коснулась чашки.

Если смотреть в чай, то… то можно не думать, что ее ждет.

– О том, что ребенок не один, мы не знали…

– Как…

– Евгения мне и вправду писала, – Его императорское Величество взмахом велели Николаю подняться, и тот уступил место отцу.

Место и чашку с чаем.

Подвинул блюдце с тостами, развернул, чтобы брать было удобней. И в этом Анне почудилась забота, хотя… в императорских семьях все должно быть устроено иначе.

Разумно.

Не по-человечески. А забота – это как раз-то…

– Молока? – Николай, не дожидаясь ответа, долил молоко в чашку. И сахара добавил. А Его императорское Величество кивнули.

– Но письма не доходили. Матушка… скажем так, отличалась редкостным упрямством. И если уж решила, что мне не стоит видится с Женей, то и писем от нее не допускала. Я вот все гадаю, знала ли она… должна была знать… она была умной женщиной, которая, несомненно, сопоставила бы одно с другим. Проклятье, которое не сработало, брак этот… ребенка Холмогоров признал за своего, но матушка бы проверила. Просто, чтобы убедиться.

– А проверив…

Анна сглотнула.

Выходи, что и она, и ее несчастный брат, о судьбе которого Анне ничего не известно, могли бы умереть во младенчестве? Их судьба была умереть во младенчестве.

– Именно, – Его императорское Величество отхлебнули чаю и зажмурились. – Моя матушка прошла войну. Она видела многое, из того, что меняет человека. А потому переменилась сама. Порой она и меня пугала своими рассуждениями. Говоря же о поступках… в ее духе было избавиться от человека, если матушка решала, что человек этот способен доставить чересчур уж много проблем. Причем избавиться тихо, без суда и скандала. И не скажу, что она была не так уж права. Ты должна понимать, девочка, что власть – это вещь глубоко эфемерная. Что и трон, и регалии – это лишь символы, не более того. И что вокруг матушки было изрядно тех, кто полагал, что вполне способен управиться с этими символами сам. И да… ей приходилось играть. Лгать. Обещать. Кто-то надеялся, что матушка выйдет замуж за правильного человека. И это означало бы, что из наследника престола я превратился бы в помеху. Кто-то полагал, что ей стоит отойти в сторону, предоставив право управления Совету. И опеку над наследником, само собой. Кто-то надеялся женить меня, кто-то желал стать фаворитом… и ей приходилось разбираться со всеми этими людьми, их жадностью, требовательностью и верой, что императрица – лишь еще один символ. Правда, несколько неудобный.

Его императорское Величество сняли маску.

И на маску она не походила, так, широкая полоса ткани, разрисованная рунами. Анна разглядывала их, чтобы не смотреть на того, кого ей следовало бы назвать отцом, но язык не поворачивался. Она, признаться, до сих пор не поверила.

И не желала верить.

…похожую маску изъяли у Холмогоровой. Дом обыскивали, а весьма вежливый, предупредительный даже следователь, расспрашивал Анну. И маску показывал. И объяснял, что она вполне способна изменить не только лицо, но и фигуру целиком.

Была женщина, стал мужчина.

Такой вот карнавал.

– Ей приходилось стравливать между собой людей. Врать. Переступать через клятвы. Проклинать. Убивать… порой чьими-то руками, но иногда и самой.

…вчера вечером Анна разглядывала себя в зеркале, пытаясь увидеть в себе хоть какие-то черты сходства с этими вот людьми. И не находила. Она по-прежнему была ужасающе тоща. И синеватые полукружья ребер проступали под тонкой кожей.

Она была нелепа.

Длиннонога, длиннорука. С детской какою-то, будто лишь начавшей оформляться, грудью, с плоским задом и чрезмерно вытянутой некрасивой шеей.

– Она оберегала меня от всего этого… по-своему, – Его императорское Величество отставили полупустую чашку, а к тостам не притронулись. – И да, весьма в ее духе было бы вовсе избавиться от проблемы, которую, несомненно, представляли вы с братом. Но матушка отчего-то словно забыла о вас. Полагаю, она имела некоторую беседу с князем Ильичевским, а тот сумел убедить ее… подозреваю, не только лестью. Лесть и обещания ее не тронули бы, а вот угроза смертельного проклятья от последнего в роду некроманта – это весьма серьезно. Подобное проклятье, когда маг сам приносит себя в жертву, воплощая свою боль в пожелание, не остановит ни одна защита. И матушка отступила.

Анна же подумала, что была бы не против ближе познакомиться с дедом, с тем, который позволил Олегу играть на арфе.

И скрипку купил.

С тем, кто принял и его, и Ольгу, по сути не бывшую родной. И она всенепременно навестит его, пусть он и не услышит, но… узнать бы, где князь Ильичевский похоронен.

– Мне жаль, что так вышло… – сказал император.

– И мне, – Анна произнесла это тихо, почти шепотом. Она вдруг подумала, что все ведь могло быть иначе, если бы…

…он женился на матушке, и та не сошла бы с ума.

Из нее получилась бы хорошая императрица. Яркая. Властная. Подавляющая этой властностью. И может, в том и дело? В страхе, который испытала та прежняя, уже постаревшая императрица? Она понимала, что с Евгенией придется делиться, что сыном, что троном, и потому…

…Анна бы росла во дворце.

Окруженная няньками и мамками, гувернантками, учителями.

Но любимая ли?

– И поскольку моя вина и мое неучастие в вашей судьбе очевидны, я прошу за это прощения.

Анна склонила голову.

Простить?

Он серьезно? И разве она, Анна, имеет право прощать или не прощать императора? И чего он ждет? Ответа? Искреннего? Или… большего?

Преданности?

Любви?

И как объяснить, что Анна не властна над собственным сердцем, что она просто… просто не может вот так взять и заменить одного отца на другого? Что при всем желании своем она не откажется от памяти.

И карамелек под подушкой.

Колючей бороды, которая щекотала шею, и Анна хохотала, пытаясь увернуться. От той поездки к реке и лодки, которую отец нанял. Он катал только Анну, потому как у матушки был праздник, церковный и важный, променять который на катание никак не получалось. И она еще злилась, что Анна выбрала не церковь, а отца с его лодкой.

Причал.

Страх, когда лодка вдруг закачалась под ногами. Еще и ветер толкнул в спину, норовя выкрутить зонт из рук Анны. Смех отца. И тяжелые весла, с которых скатывалась вода. Уключины скрипели. А в центре пруда лодку окружили утки, и Анна кормила их, ленивых и оттого бесстрашных.

Она… просто не может отказаться от всего этого.

…и от пансионата.

От Никанора, который появился, хмур и мрачен. И желтоват лицом, стало быть, вновь желчный пошаливает, а может, и печень. Никогда-то он не умел соблюдать диету. Более того, злился, когда Анна готовила полезное…

…ту ее жизнь тоже просто не вычеркнуть. Да и не хочет Анна.

А нынешнюю?

Дом, которого она почти лишилась. Благо, хотя бы оранжерея уцелела, но в ней поселился кахри, который ходил по стеклянному мху и окружил лилии ледяным вихрем. Он сказал, что им слишком жарко, что семена созревают к сезону ветров, а бури подхватывают их и разносят по Северу…

…им нужен лед, чтобы вызреть.

И холод, который почти убивает все живое, но заодно и плотная кожура, окружающая семя, трескается. Во всяком случае, Анна так поняла. С кахри разговаривать было непросто, он играл словами.

А еще пытался научить Арвиса чему-то.

Но тот учиться не желал. И, кажется, решил, что Анна отдаст его.

Не отдаст. Пока он сам не захочет уйти, но он не верил, и прятался, и не желал идти в оранжерею, как не желал выпускать чужака из виду, а потому кружил, кружил. И следом за ним кружил Калевой, который никак не мог оставить старого неприятеля одного.

Мало ли…

…нелюдям веры нет совсем.

– О чем вы думаете? – спросил Николай.

– Обо всем понемногу, – Анна решила для себя, что лгать не станет. И притворяться. И… она ведь может принести клятву. Будет ли того достаточно?

Трон?

Анне не нужен. Ей бы понять, что делать со школой, потому как вдруг выяснилось, что все вокруг полагают, будто Анна одна знает, как быть.

Пока Глеба нет.

Временно.

– Это хорошо… – Его императорское Величество усмехнулись. – Полагаю, мне не стоит надеяться, что вы назовете меня отцом?

– Извините, – Анна отвела взгляд. – Я… еще не привыкла.

– Пускай. Времени у вас будет довольно. Я много думал, как поступить. Мой советник полагает, что достаточно взять с вас клятву…

– Хорошо.

– Нехорошо перебивать старших.

– Извините.

Получилось как-то… не слишком покаянно.

– Ничего… так вот, мне это не видится таким уж хорошим вариантом. Правда имеет обыкновение выплывать, сейчас ли, через годы ли, и чем глубже прячут тайну, тем больше неприятностей доставляет она после. Я не хочу, чтобы за мои ошибки расплачивались еще и внуки. Я признаю вас. И Олега.

– Он…

– Не виноват в безумии своей матери. Никто, пожалуй, не виноват. И вместе с тем виновны все, и я первый. Он молчал, сперва подозревая мать в… делах не слишком достойных, после, когда подозрения переросли в уверенность, он мучился, связанный любовью к ней и страхом за свою жизнь. Его душа искалечена, а потому Олегу необходимо лечение.

– Я могу…

– Несомненно. Если возникнет желание, то… поймите, эта лечебница – отнюдь не тюрьма. Это своего рода убежище. И весьма многим оно нужно. Спросите как-нибудь у своего супруга. Уверен, в этих его воспоминаниях не будет ничего дурного. Тем более, что ему самому придется провести там некоторое время.

Анна закусила губу.

С Его императорским Величеством не спорят. Она и не хочет спорить. Она понимает, что душу излечить сложнее, нежели тело. Анна даже не знает, уцелела ли это душа.

– Я надеюсь, недолгое, – словно желая утешить ее, сказал Александр Николаевич.

Да, лучше всего именовать его по имени и отчеству, хотя бы мысленно.

– Я… понимаю.

– Я рад этому пониманию. Однако, возвращаясь к теме нашей беседы. Мы сделаем объявление здесь, а представим вас с Олегом позже, думаю, на зимнем балу. Надеюсь, к этому времени он в достаточной мере осознает себя…

И Анна надеется.

До зимнего бала далеко.

И она, возможно, сумеет привыкнуть к мысли, что ей не только придется присутствовать на этом самом балу – ах, сколько сил Никанор некогда потратил, пытаясь получить приглашение, – но и играть новую роль.

Чужую роль.

Александр Николаевич смотрит с печалью.

– До того я представлю вас в частном порядке некоторым людям… и своей супруге.

Анна поежилась.

– Не стоит переживать. Она мудрая женщина. И бесконечно добрая… и да, ее выбрала моя матушка, но и здесь она не ошиблась.

– Вы… были счастливы? – Анна вдруг поняла, что ей нужно знать. Просто жизненно необходимо знать, чтобы… убедиться, что у ее матери не было шанса?

Или что он был, но его отняли, а с ним и право Анны на другую жизнь?

– Я и сейчас счастлив, – он понял верно.

Солгал ли?

Сказал ли правду? Анна не узнает, но поверит. Ради себя. И Олега. И Глеба, который… ей обещали, что он будет жить.

Совершенно точно будет.

Что нет никаких причин полагать, что он умрет. Да, имело место кровопотеря. И остановка сердца тоже была. Но сейчас-то сердце работало ровно.

Рана затянулась.

Все раны затянулись. И трещины в ребрах, и сломанная ключица срослась, и почки восстанавливаются… просто нужно подождать.

Дать время.

Не мешать специалистам, которые лучше Анны знают, что нужно больному. К примеру, глубокий лечебный сон, который пугающе похож на смерть, но пугаться не стоит.

И сидеть в палате.

Он все равно ничего не слышит, не чувствует и вообще. К чему тратить время, когда остывает чай и сплетни, что расползаются по городу плесенью. И Анна спиной чувствует взгляды.

Удивленные.

И укоризненные.

А еще непонимающие. Причем, каждый не понимал ее по-своему. Кто-то удивлялся ее, Анны, присутствию. К чему ей полумертвый некромант, когда есть Его императорское Высочество. Кто-то, напротив, мрачно недоумевал, как смеет она, неверная жена, являться в палату…

Плевать.

– Я отбываю завтра. Дела, – Александр Николаевич погладил выгнутую золоченую ручку. – Градоправитель прибудет новый. Ему велено препятствий не чинить, но все же будет весьма мило с вашей стороны убедить мужа, что город и без того натерпелся…

Анна кивнула.

Убедит.

Ей и самой теперь в Йельске оставаться было… неудобно, пожалуй.

…только оранжерея…

– Перенесут, – Александр Николаевич имел дурную привычку заглядывать в мысли, благо, были они открыты. – И постараются сделать так, чтобы ни былинки не пропало. Мои академики уж который год ноют, требуя, чтоб я тебе отписал, чтоб ты там им чего-то дала… или недодала? Не знаю. Сама решай. Если б ты знала, сколь они занудны…

Тишина.

Здесь она звонкая, будто тоже опасается навлечь на себя высочайший гнев. И Анне неуютно. Тянет обнять себя, а то и вовсе спрятаться… к примеру, за гардину, благо, в комнате они длинные, в пол. И на полу тоже лежат горами сизой тафты.

Вздох.

– Поаккуратней, – Его императорское Величество укоризненно качают головой. – Этак и вовсе потеряться недолго. Родовое умение… полагаю, теперь они в полную силу откроются. Так что… наставников я пришлю.

Анна склонила голову.

Учиться она не была против.

– Супругу твоему пожалуем титул. И земли. Орденов пару, за особые заслуги.

– Не стоит.

– Стоит, девонька, стоит. Много найдется тех, кто решит, что затрапезный граф, ко всему дважды безумный, не пара цесаревне…

Анна мотнула головой.

Мужа своего она отдавать не собиралась. Со смертью справилась, а с людьми так и подавно.

– Упрямая, – едва ль не с умилением произнес Александр Николаевич. – В нашу породу… жаль, что не продолжится.

Здесь оставалось лишь улыбку держать.

Проклятье больше нет.

Как там кахри сказал? Тьма тьму поглотила? Или, может, удержала, не позволив сожрать Глеба? Напоила, отдав без остатка. Пускай, проклятья Анне не жаль, хотя в первые дни она не верила, все мучительно пыталась нащупать знакомую боль, хотя бы слабое эхо ее, убедиться, что та есть.

И странное дело, не обнаружив, чувствовала себя… одинокой?

Пожалуй.

Но привыкла. И к тому, что проклятья больше нет. И к тому, что в трости надобность отпала, но привычка сохранилась, и… к тому, что тот, самый первый вердикт, вновь был озвучен.

Детей у нее не будет.

Все ж слишком долго носила Анна тьму, чтобы это осталось вовсе без последствий. И… наверное, она знала, что так и будет, а потому не расстроилась. Разве что малость.

Самую.

– Братец твой тоже бесплоден. Так оно бывает, да… но он, как мне кажется, не особо чадолюбив. А вот музыкант отменный. Играет… докладывают, что только и делает, что играет. Скрипка, арфа… попросил виолончель, так я велел, чтоб доставили. Пускай себе. Савва Иванович, он весьма хорош в этом деле, полагает, что музыка здесь имеет целительский эффект. Не знаю, как там с эффектом, но он до театру большой охотник. Вот и получил в полное свое… ну да наведаешься, увидишь.

Александр Николаевич поднялся.

И Анна встала.

Замерла.

Застыла, глядя в глаза человеку, которого… который… ждал ли, что Анна его обнимет? До чего неловко получилось бы, если бы она… а он не ждал. Впрочем, Анна никогда бы… просто стоит.

Смотрит.

И взгляд сумела не отвести. И даже, кажется, улыбнулась ответом на его улыбку. А он слегка голову склонил, понимая, что вовсе не тот Анна человек, чтобы обниматься. И что время ей нужно.

Им всем нужно.

И он протянул руку.

И Анна протянула. Коснулась пальцами пальцев. Удержалась. И от слез тоже, хотя вдруг, неведомо почему, подкатили они к самому горлу, застыли в глазах, и Анна моргала, часто, судорожно пытаясь удержать. Не хватало еще разрыдаться…

…не хватало…

…слезы – это… это для слабых. Анна же не желает быть слабой. Больше – нет.

И лишь когда он отпустил руку Анны, как показалось, с сожалением, когда вовсе вышел из комнаты, оставив ее одну в пустоте, Анна вновь задышала.