Глава 38

– Вам дурно? – тихо поинтересовался Николай. – Может быть…

– Нет, все хорошо…

Почти.

Просто… сердце слегка сбоит. И руки дрожат, и дрожь эта заметна, отчего Анне становится еще более неловко. Неуютно.

– Он вас пугает?

– Нет. И… да. Немного.

– Это пройдет. Ему приходится…

– И вам?

– Со временем, – Николай предложил руку, и Анна приняла ее. – Но, надеюсь, не скоро… отец пока в добром здравии, поэтому у меня есть еще время побыть добрым.

Купол тишины распадается с дребезжащим мерзким звуком. И Анна морщится. И Николай тоже.

– Всегда раздражало, – говорит он, распахивая дверь.

И кивает кому-то, кто уже ждет за этой дверью.

Анна тоже кивает.

Улыбается.

Думает лишь о том, что, быть может, этим визитам, которые не доставляют ничего, кроме очевидных неудобств, придет конец. Его императорское Величество отбывают, а Николай… у него ведь тоже дела. Должны быть. Невозможно, чтобы у наследника престола вовсе не было никаких дел.

А в спину смотрят.

Снова.

С завистью. И с недоумением, явно не понимая, что нашли в ней, в Анне…

Николай идет, не замечая ни этого недоумения, ни людей, что норовили попасться на глаза. Согнутые спины, шепоток. Верноподданическое восхищение, которое вязнет на зубах.

– Привыкайте, – Николай пропустил Анну. – Как только станет известно, кто вы, найдется изрядно желающих помочь вам…

– В чем?

– Во всем. И весьма часто без вашего на то желания. Ничто так не утомляет, как чужое стремление причинять добро.

Анна все же улыбнулась.

И зажмурилась.

День ныне выдался слишком уж солнечным. И лето разгорается. И город полнится приезжими, несмотря на ужасающие слухи… газеты писали о прорыве, который ликвидирован силами мастеров Смерти во славу империи и императора, но слухи газетам не верили.

Слухи росли и множились.

Рождали чудовищ в людских головах.

В городе шептались о безумных некромантах, о чудовищах, которых пытались вытащить, чтобы пожрали они город, о… о чем только не говорили.

…а в саду стрекотали кузнечики. Солнце разлилось по травам, зацепило краем розовые кусты, остриженные ровными шарами, и на белоснежных лепестках появилась характерная темная кайма.

– А что будет… с… – Анна обвела рукой сад. – Таржицкий ведь… не виноват?

– Смотря в чем, – Николай подвел ее к лавочке, хрупкой и изящной, весьма соответствующей месту. – Несомненно, сам он не убивал. А вот подстрекательством занимался. Что до супруги его, то тут и вовсе история нехорошая. Наш любезный Михайло Евстратьевич  всегда отличался чрезмерной любвеобильностью, на которую жена предпочитала не обращать внимания, полагая, что стоит выше ревности. Пока не получилось так, что очередную любовницу он не поставил выше супруги…

На ладонь Анны села бабочка.

Темная бабочка с рыжими полосками на крыльях. Как же ее называют…

– Она готова была простить измену, но не тот факт, что, заложив драгоценности жены, Таржицкий приобрел украшения для любовницы. И пусть простенькие, на такие его супруга и не глянула бы, но… это ее задело. А еще она решила, что все же мужа стоит проучить.

– Сама?

– Здесь сложно узнать. Твари иного мира умеют разговаривать с людьми. Они чуют сомнения, выискивают слабости, но… слова все одно остаются словами. Не ваша матушка провела ту женщину в дом. Не она опоила ее снотворным. Не она оставила, если не зная, то всяко догадываясь, что с этой женщиной произойдет нечто нехорошее. Сейчас Таржицкая клянется, что желала всего-навсего опозорить супруга, выставить его смешным, нелепым, что и помыслить не смела об убийстве… возможно, и так. Люди умеют убеждать себя…

– И что…

– Таржицкий отправится в почетную ссылку. Нам скандал не нужен, да и сложно будет на суде доказать его причастность к погромам. Что до нее, то ее удел – быть рядом с мужем, всячески поддерживая его в болезни и бедности…

Хорошо это?

Плохо?

Достаточно ли?

Той ночью погибло двенадцать человек. У кого-то силу вытянули, как объяснил Анне Земляной, а кто-то с сердцем не справился, оборвалось оно, выпустило душу.

И отчего-то в этих смертях винили вовсе не погромщиков.

– Вам и вправду лучше уехать.

– Снова?

– В последний раз. В отличие от Таржицкого, Ракович знает, что такое мастера Смерти. На Севере много боев шло. Теперь вот… неспокоится. Пишет, что зимой еще ничего, а вот летом совсем тяжко. Земля отдает мертвецов, а упокоить некому.

Бабочка шелохнула крыльями, но не поднялась, а медленно поползла по руке Анны, будто изучая эту самую руку.

– Да и кахри к вам благоволят…

– Думаете?

– Он с вами беседует. Только с вами. Отца он удостоил кивком, меня так вовсе не заметил. А с вами говорит, да.

– Я его не слишком хорошо понимаю, – призналась Анна. Руку она поднесла к полураскрытому бутону. «Снежная дева», старый сорт, но хорош своей неприхотливостью.

На зиму и укрывать не надо.

Попробовать его в качестве подвоя, что ли? Для кого-то, куда более нежного, к примеру, того же «Созвездия Альны»?

– Полагаю, вы его понимаете лучше, чем кто-либо иной, – Николай коснулся цветка, но после с некоторой поспешностью руку убрал.

За спину.

– Ему нужен Арвис. Но Арвис пока не готов… слишком много людей появилось в его жизни. Ему нужно привыкнуть.

Анна сказала то, что говорила кахри.

…у того странное имя по человеческим меркам. Вернее имен у него семь. А еще в языке кахри сорок два слова, обозначающих снег. И это тоже правильно, потому что снег, в отличие от людей, разный. Люди же для кахри на одно лицо. И он искренне не понимает, почему родная кровь тянется к ним.

Не понимает, но ждет.

…и следом отправится.

А остальные?

Васин несомненно, он прижился при школе, как и Мария, которая поглядывала на Васина с немалым интересом, выражая его в пирогах.

Пироги получались отменными.

Нет, Анна не пробовала, ей некогда, но Арвис говорил, что в тот раз, когда Илье удалось взломать замок на кухню, были просто-таки чудесными.

И на всех хватило.

– Чему вы улыбаетесь?

– Всему.

Тому ли, что жива?

И что мальчишки не пострадали? Говорили они о той ночи неохотно, сойдясь во мнении, что повторять ее не стоит, и то уже было хорошо.

…Калевой вновь подрался, на сей раз с Миклошем, доказывая ему, что граф и на кулаках способен. Закончилось все сломанным носом, подбитым глазом и кухней, на которой нашлось место для обоих.

…Илья, узнав, что Даниловский – его отец, попытался сбежать, но был пойман Игнатом, который отвесил пару затрещин, велев успокоиться.

Сашка взяла под опеку Шурочку, заявив, что малышей не обижают, а если кто рискнет…

…а Курц чем-то приглянулся Деду. Анна так и не поняла, чем именно, но как-то само собой получилось, что мальчишка вдруг оказался занят.

Крепко занят.

И наверное, это тоже было хорошо.

– Я вам завидую, – Николай покачивался. Он плавно перетекал с пятки на носок и с носка на пятку. – Вы хотя бы делом займетесь.

– А вы?

– И я. Только совсем не тем, которым хотелось бы… и я отпишусь о переезде?

– Разве я решаю?

– Поверьте, вы. Мастера… скажем так, у всех у них есть одна специфическая черта. Они стараются держаться в стороне от обыкновенных людей, в том числе из нежелания привязываться. А к вам уже привязались. Более того, здесь их только вы и удерживаете.

Бабочка взлетела с бутона, чтобы перебраться на другой.

…и Север…

Анна не знала, хочет ли уезжать. Часть ее не желала расставаться ни с домом, – его ведь можно восстановить, – ни с привычной тихой жизнью, которая, в отличие от дома, реставрации не подлежала. Но другая часть, напротив, страстно хотела чего-то…

Нового?

…и почему бы не Север?

Снега и кахри, знающий, как уговорить ветра и успокоить бурю. И семена ледяных лилий, которые вызревают стремительно, и уже похожи на куски стекла.

Живое пламя.

Долгие ночи…

Глебу понравится… наверное.

– Я все равно не могу решать за всех, – Анна покачала головой. Ее влияние преувеличивают.

– Они все так отчаянно боятся заблудиться во тьме, что ищут себе кого-то, за кого можно зацепиться. Следует признать, что далеко не всегда удачно, но в большинстве случаев тьма знает, кого следует подпускать, а кто… и да, во время обрядов случалось всякое. Потому от них постепенно и отошли.

По колючему зеленому стеблю бежали муравьи. Тонкой нитью, друг за другом.

Деловитые.

Точно знающие, что делать. Их жизнь размерена и предопределена. Но стоит ли завидовать этой предопределенности?

– В мирное время получалось и так… но война многое изменила. И о вас уже говорят. Не люди, но те, кто связан с тьмой. Их не так много, чтобы слух о вашей свадьбе не разошелся.

Николай замолчал.

И Анна молчала.

Слухи?

Со слухами она как-нибудь справится.

– И то, что случилось в доме, тоже не останется незамеченным. Поэтому, Анна, готовьтесь. На вас будут смотреть. Сперва издали, с опаской. Потом осмелеют. Кто-то рискнет приблизится. Кто-то… они не самые приятные в общении люди. А потому – терпения вам.

– Спасибо.

Что она могла еще сказать?

Разве…

…у Его императорского Величества Анна так и не рискнула спросить. Но Николай – это другое, он… более человек, пожалуй.

И Анна поднялась.

Повернулась.

Смотреть в глаза Его императорскому Высочеству непросто, но… она должна знать.

– Моя… мать…

– Умерла.

Взгляд Николай не отвел.

– Я все ждал, что вы спросите. Ее тело пока не предали земле. Расследование продолжается. Закрытое, само собой. Нам бы не хотелось, чтобы эту историю связали с короной.

Анна склонила голову, показывая, что понимает.

…скольких она убила?

Многих.

Но она ли? Можно ли было считать эту безумную женщину в полной мере человеком?

– Результаты… если у вас будет желание… я отправлю копию. Сейчас удалось подтвердить факт убийства двухсот тридцати четырех женщин.

Цифра была какой-то… невозможной.

– Это лишь те, о которых удалось узнать, – Николай не собирался щадить Анну. И за это она была благодарна. – Полагаю, на самом деле жертв было куда больше. Так что… смерть – весьма удачный поворот. Согласитесь?

Анна согласилась.

– Но как…

– Одержимые много сильней обычного человека. А все сходятся на том, что изначально подчиненная тварь все же сумела завладеть не только разумом, но и телом. По сути Холмогорова-Ильичевская стала ее проводником в наш мир. И да, ей доставляло извращенное удовольствие убивать женщин, посягнувших на внимание ее сына. И нет, я не знаю, осталось ли в ней хоть что-то от той женщины, которую полюбил мой отец. Не знает и он. Он не будет оправдываться.  Ни передо мной. Ни перед вами. Наша бабка была человеком жестким. Жестоким даже. С весьма своеобразными представлениями о справедливости. А еще она панически боялась заговорщиков. Если ей примерещилось, что ваша мать претендует на нечто большее, нежели просто корона. Или что за ее беременностью стоит не обычная девичья глупость… порой страх ослепляет и берет верх над доводами разума. Даже, когда причин для него по здравому размышлению нет. Но это лишь предположения. А правду, боюсь, мы не узнаем.

Пауза.

И тянется она, тянется. И надо что-то сказать, только Анна совершенно не представляет, что принято говорить в подобных случаях.

– Я слышал, как он играет, – Николай сорвал розу. – И когда играет, я готов отдать не то, что трон, но и душу… были бы они кому нужны. Но потом скрипка смолкает, а наш брат становится обычным брюзгливым засранцем. Я пытаюсь убедить себя, что это в нем говорит тварь, рядом с которой он провел слишком много времени, но выходит плохо. В те разы, когда нам довелось беседовать, я с трудом сдерживался, чтобы не сломать ему нос.

– Но не сломали?

– Нет. Нехорошо бить больных людей.

Розу, которую протянул Николай, Анна приняла. И подумала, что княгиня ведь дышала. Там, в доме. Анна помнит. Смутно, ведь внимание ее было целиком сосредоточено на Глебе, на его руке и его дыхании, на сердце, которое вновь билось, только Анна не позволяла себе до конца поверить в чудо.

…но княгиня дышала.

И целители были рядом с ней.

Не сумели помочь?

Или…

Хочет ли Анна знать ответ? Нет, пожалуй. Главное ведь, что никто не умрет… больше никто.

– Пусть прошлое останется в прошлом… – сказал Николай. И коснулся губами пальцев Анны. А потом ее, наконец, отпустили…

Она принесла с собою лето.

Аромат горячего камня и сухой травы, гречишного меда и самой себя.

Она была…

Тонкой. Звонкой. Полупрозрачной. А еще умопомрачительно красивой, и сердце сжалось, потому что Глеб совершенно точно не заслужил этой красоты.

– Здравствуй, – Анна замерла на пороге, словно не решаясь войти в палату. – Меня не хотели пускать, представляешь?

Она улыбалась.

И Глеб понял, что сам улыбается, просто так, без причины. Или… она ведь пришла. Не уехала в Петергоф, хотя могла бы. Не открестилась от человека, который, вместо того, чтобы защитить, сам едва не утянул ее во тьму.

Простила?

Каблуки ее туфель тонули в ковре, но Глеб все равно слышал эхо шагов. Он попытался сесть, но тело еще не слушалось.

Его заверили, что слабость пройдет.

Но не сразу.

…не на второй же день после пробуждения. Вам вообще следует благодарить Бога, что живы остались, и что последствия этой, с позволения сказать, авантюры, удалось минимизировать. И уж совершенно точно вам не стоит вставать, а то и вовсе шевелиться самому.

Есть целители.

И помощники целителей. И сестры милосердия, если уж дорогому графу больше по вкусу женское общество. Есть протокол лечения и процедуры, которые скоро начнутся.

Есть…

– Здравствуй, – ответил Глеб, понимая, что выглядит жалко.

Настолько жалко, насколько вообще возможно.

…и разве место этому жалкому человеку рядом с женщиной, которую любит лето.

– Я… решила, что стоит сменить город, – она коснулась букета желтых гербер, которые принесли утром, чтобы поставить рядом с букетом роз и еще каких-то цветов, столь хрупких, что и смотреть на них было больно.

Хотя смотреть в принципе было больно.

И порой в глазах двоилось, а порой появлялись мелкие разноцветные мошки, от которых появлялась боль в висках. Проходила, правда, она довольно быстро.

– Тебе уже сказали, что у меня роман с… Его императорским Высочеством? – поинтересовалась Анна, глядя искоса. – Это неправда.

– Я знаю.

А вот пальцы ее пахли медом весьма отчетливо, терпкий хмельной аромат.

– И что я тебя недостойна?

Глеб кивнул и сам задал вопрос.

– А тебе сказали, что я не тот человек, за которого следует выходить замуж? И что при желании ты можешь найти кого получше?

Анна пожала плечами.

– Намекнули. Но зачем мне другой?

– А я зачем?

– Нужен, – она улыбнулась так легко и светло, что Глеб сразу поверил. И вправду нужен. Действительно нужен. И с тьмой своей нестабильной. И со школой, с которой никак не ладилось, но это потому, что идея – одно, а работа – другое. Работать он готов, только вот понятия не имеет, как оно надо.

Но все равно он нужен.

И дышать стало легче.

И… не настолько он и слаб, если подумать, если…

– Лежи, – Анна нахмурилось.

– Не хочу.

– Капризничаешь? – руку она не убрала, но вздохнула с упреком, в котором читалось, что стоило бы позвать целителей, чтобы объяснили упрямому пациенту, насколько нелепы капризы для мужчины его лет и положения. Но звать она не станет.

К чему им целители?

– Немного.

Глеб оперся на подушку, которая была большой, что облако, и плотной. Хорошо. Не хватало утонуть в этом облаке.

– Знаешь… они все хотят, чтобы я что-то там решала… подписывала… с подписью я отправляю к Павлуше, он точно знает, где подписать можно, а где нельзя. Город решил было претензию выставить, о компенсациях заговорили, но Павлуша сказал, что беспокоиться не стоит, что это они нам компенсацию должны…

Солнце пробивалось сквозь толстые стекла и легкие занавеси, которые покачивались на несуществующем ветру. Солнце ложилось на подоконник лужами и лужицами. Оно добиралось и до одеяла, выцвечивая бледно-голубые цветочки на нем, и Глебу вдруг подумалось, что цветочки эти чересчур уж легкомысленны.

И перо, которое вылезло из подушки, чтобы впиться в шею, тоже не соответствует моменту.

– Я распорядилось, чтобы семьям погибших все же выплатили… что-то… я понимаю, что эти люди пришли, чтобы… вас убить, – Анна повернулась к окну.

А волосы у нее почти белые. Не седые, но именно белые. Яркие.

И светится, словно мрамор.

И сама она чудо.

– Хорошо, – Глебу в голову бы не пришло платить тем, кто и вправду пришел и отнюдь не в гости. Если бы ограда не выдержала… а она не выдержала, потому как магия одно, а пушка – другое.

Пощадили бы хоть кого-то?

Алексашку точно нет.

И Даниловского, который слишком похож на образ мрачного нелюдимого мастера Смерти, который априори безумен и людям чужд

Марию?

Васина? Тот бы стоял до последнего. Он слишком привык держать границы, чтобы взять и пропустить кого-то. А ту девочку, которую он притащил? Ее имя так и не вспомнилось.

Мальчишек?

Сомнительно.

– Не злись, – попросила Анна и села рядом. Она взяла Глеба за руку, а руку прижала к щеке. – Я понимаю… все понимаю… но они уже наказаны. А их родня не виновата. Еще суд предстоит, но Никанор сказал, что мы присутствовать не обязаны, что хватит свидетельских показаний.

– Не злюсь. На тебя невозможно злиться.

– Ты просто не пробовал.

– И не собираюсь.

– Хорошо.

Теплая щека, бархатная.

– А еще я испугалась, когда ты умер. Сильно.

– Прости.

– Не прощу, – Анна покачала головой и добавила. – Не сразу…

– Я буду стараться.

– Не умереть?

– И это тоже.

– Хорошо.

Ею легко любоваться. И возможно, как-нибудь потом, однажды в будущем, Глеб вспомнит о красках. Для Анны он возьмет акварель, легкую и летящую.

По-летнему теплую.

И да, чтобы с запахом меда.

…и быть может, вспомнит, что…

Скрипнула дверь, как показалось, на редкость неодобрительно.

– Прошу прощения, – Василиса Дормидонтовна, старейшая в местечковом госпитале, который вдруг оказался слишком мал, чтобы вместить всех пострадавших той проклятой ночью, сестра милосердия имела обыкновение двигаться медленно, каждым жестом своим показывая, что уж ей-то спешить совершенно некуда. И остальным не след.

От спешки беды одни.

И несварение.

Она была солидна и обильна телом. А потому внушала уважение куда большее, нежели худощавый и дерганый Иван Лаврентьевич, служивший тут же целителем.

– Однако же больному отдыхать пора…

…под неодобрительное ворчание женщины столь огромной, что в голову лезли мысли о нечеловеческом ее происхождении, Анна покинула палату.

Она вернется завтра.

И послезавтра.

И потом снова. И будет возвращаться, пока Глеба, наконец, не отпустят.

– Совсем стыд потеряла… – Василиса Дормидонтовна отличалась тем характерным упрямством, которое порой граничило с глупостью. Впрочем, Анна сделала вид, что не услышала.

Не хватало тратить силы…

Пригодятся.

Анна направилась не к выходу, но спустилась на первый этаж, минула охрану, приставленную к лестнице, что вела в подвал.

Остановилась, делая вдох.

Замерла в надежде, что вот сейчас ее остановят. Спросят, что ей нужно и нужно ли, а она… она вряд ли сумеет объяснить, потому как сама толком не понимает, что делает здесь.

На подвал лета не хватило.

Оно осталось там, в просторной палате Глеба, привязанное к цветам и солнцу. А здесь было прохладно. Каменная кладка блестела слезой. А нити заклятий, вплетенные в нее, шевелились, будто живые. Отчасти живыми они и были. Вот коснулись Анны и отступили, признавая ее право быть здесь.

И ниже.

…прежде подвалы использовали для целей куда как мирных.

Запах квашеной капусты въелся в камень. И еще колбас. А что, тихо, прохладно, весьма подходяще для кладовой, пусть и от кухни далековато.

Дорогу перегородила сломанная тумба.

– Явилась-таки? – поинтересовался Дед, тумбу оседлавший, он ковырялся в ногтях ржавым скальпелем и, стоило признать, выглядел весьма соответствующе этому месту.

Светляки, конечно, поставили, но… тускло.

Тесно.

Мрачно.

– Не стоило?

– Это уж тебе решать, стоило или нет, – Дед отложил скальпель. – Но лучше, чтоб ты. Женщины мудрее мужчин. И видят больше. И понимают… с твоего-то станется жалостью проникнуться, а от жалости один вред.

– Стало быть я…

– Ты женщина. И она женщина… была.

…эту комнату попытались облагородить, но не вышло. Темные стены, пусть и очищенные от плесени – запах ее ощущался довольно-таки явно, – остались темны, а ковер на полу не спасал от холода. Железная кровать, прикрученная к стене, гляделась едва ли не орудием пытки.

Помимо кровати здесь нашлось место и крохотному столику.

Стулу.

Ширме, за которой укрылся ночной горшок.

Светляку.

Его свет был неровным, каким-то вымученным. Он подчеркивал тонкие хрупкие руки женщины, но оставлял в полутени лицо ее.

Елена сидела в пол-оборота. И когда за Анной закрылась дверь, спросила:

– Не боишься?

– Чего? – Анна вдохнула странную смесь запахов. Той самой плесени, которая все же осталась, но внутри камня, и человеческого тела, едва тронутого болезнью, и мочи, и гноя.

– Меня. Вдруг я на тебя нападу?

– Зачем?

– Мало ли… чего ждать от сумасшедшей. Ты тоже думаешь, что я сумасшедшая?

– Я думаю, что ты притворяешься.

…Глеб и вправду ее пожалел бы. Но хватило бы его жалости, чтобы простить?

– Сука, – без особого выражения произнесла Елена. – А ведь все могло получиться… не подумай, ничего личного, но я просто хотела свободы.

– Ценой жизни брата?

Елена пожала плечами, словно недоумевая, чем ее брат лучше прочих людей.

– Ты его совсем… не любишь?

– Наверное, нет. И его. И никого. Я не думаю, что в любви есть хоть какой-то смысл. Мой муженек, помнится, клялся, что любит только меня, а вместо этого… или вот папочку взять? Любил ли он мать? А моих сестер? Нет… дело не в любви. Просто свобода. И деньги. Много свободы и много денег, чтобы ни от кого не зависеть.

Как ни странно, Анна ее понимала. Отчасти.

Но…

– Они бы погибли. Взрослые… и детей бы не пожалели.

– Эти дети… – кулаки сжались. – Ты знаешь, каково это? Очнуться в кромешной тьме… в такой тьме, в которой невозможен свет, и ты понимаешь это… и вокруг чудовища, порожденные чужой фантазией… и не только твари… с тварями я бы как-нибудь… а когда оживают… он ожил, представляешь? Сначала мой супруг… потом… они говорили со мной! Они…

Елена вдруг вцепилась в волосы и дернула.

Засмеялась.

Застыла, уставившись открытыми глазами куда-то в стену. А потом всхлипнула и затряслась, мелко –мелко. Она сползла с кровати, чтобы забраться под кровать.

И Анна поверила.

Почти.

– Тебя все равно будут судить.

– Сука, – донеслось из-под кровати. – Но, надеюсь, у моего братца еще не все родственные чувства отгорели… в отличие от некоторых, он пожалеет бедную девочку, которую изуродовали его воспитанники. Вот увидишь. Пожалеет!

…она ошиблась.