Глава 15

– Дес, девочка, наконец-то! – искренне воскликнула мама, отставляя чашечку. – Ждать – невыносимо, да и кофе, – она покосилась на столик и заявила самокритично: – Бурда. Не умею я готовить кофе? Сделаешь?

Да, это правда, мама не умеет готовить вообще, не только кофе. Что при её профессии неудивительно. Но она способна испортить даже самые простые, чуть ли не одноклеточные рецепты, вроде хлеб в тостере поджарить. В автоматическом тостере, уточняю. С которым справиться способна даже амёба. Это мамины слова, не мои. Над собой посмеяться – за ней никогда не задержится.

Плохо то, что частенько она считает, что смеяться над собой способны и все остальные. Или даже не считает, а – не задумывается. Вот не задумывается и всё, как ребёнок, которому надо исследовать кошку, и что с того, что кошка против. Я привыкла, а вот другому кому может быть очень неуютно, чтобы не сказать, неприятно.

– Мама, это Саернтик, – сказала я. – Он – мой…

– Мы знакомы, – отмахнулась мама, и мне не понравилось, с какой лёгкостью она это сделала.

Такой жест рукой, нетерпеливый, в чём-то пренебрежительный даже. Я глупа? Я накручиваю себя? Опять, как раньше? Хотелось бы мне ошибиться…

– Сделай кофе, Дес, – повторила просьбу мама, и теперь в её голосе зазвучал металл, слабо, она не у себя на службе всё же, и тем не менее. – И себе тоже сделай. Пожалуйста.

Кухонный блок, довольно большой, находится рядом с холлом. Наш дом рассчитан на немаленькую семью. Когда-то Снежины и были большой семьёй, но затем разлетелись по всей Федерации, многие, наверное, уже и не помнят Аркадию вовсе. Так вот и остались мы с мамой вдвоём. У мамы служба, а у меня… ограничение в правах…

Я готовила кофе, не задумываясь, автоматически – руки сами помнили, что мама любит с корицей, а Сае по вкусу пришлись кардамон с алой карамелью из Огневого… а себе… себе я в этот раз решила безо всяких добавок. Только кофе. И ложечку «горячего» кленового сахара, смягчить резкость, захотелось вдруг так…

А в зеркале я видела холл, – я не закрыла дверь нарочно, и видела всё происходящее самым лучшим образом.

Сае единым слитным движением отвёл назад крылья, а пальцы рук зацепил за пояс. При нём не было оружия, но как-то сразу стало понятно, что этого мужчину голыми руками не возьмёшь при всём желании. Мама же не потрудилась встать, так и смотрела на Сае снизу вверх, вроде безмятежно, но было что-то… В общем, на месте Сае я бы очень остереглась. Досадно, что кофе невозможно приготовить быстрее! Получится, по изящному маминому выражению, бурда, а так калечить любимый напиток всё же не хотелось.

– Я с вами не ссорился, капитан Снежина, – ровно выговорил Сае, словно продолжая вслух некий телепатический разговор, который шёл между ними через взгляды.

Мама – пирокинетик, не телепат. Мой Сае тоже телепатией не владеет. Но иногда взгляд способен донести больше, чем любая паранорма и любое, высказанное голосом, слово. А уж воздух как сгустился между ними – перед грозой напряжение ниже…

– И, тем не менее, вы в моём доме, Саернтик, – спокойно указала ему мама.

– Это так, – не стал он спорить.

– Потрудитесь объясниться. Коротко.

– Коротко: не обижайте Десиму.

– Что?

Мамино изумление, казалось, можно было нащупать пальцами. Если прикрыть глаза, то даже увидеть… но тогда убежит кофе, и придётся начинать сначала, а это время, время…

– Просто – не обижайте её. Пожалуйста.

– По-вашему, я способна обидеть собственную дочь?

Сае промолчал, не желая повторяться. И то, мама глухотой никогда не страдала. А Сае знал её по той страшной жизни на острие атаки, которую они оба вели за пределами Аркадии. Я подумала, что ничего не хочу знать о войнах, спецоперациях и прочем в том же духе. Я люблю маму, но я люблю и Сае тоже. Может быть, мама увидит, какой он, когда не с оружием? Узнает его получше. Поймёт, насколько он мне дорог… и каким милым он может быть… и вообще. Они же не враги. Они же никогда раньше не сражались друг против друга…

Примерно так я тогда рассуждала.

Я принесла кофе, и мы его выпили в полном молчании. Я не знала, что говорить, Сае знал, но при мне не хотел говорить, а мама молчала из принципа. Я с удивлением поняла, что мамино молчание не ранит меня, хотя, по идее, должно.

Так странно. Я любила маму, я её любила всегда, и сейчас любила тоже, но между нами впервые будто треснуло что-то, и в трещину смотрела звёздная бездна, пугающая и глубокая.

Я нарисовала её, чуть позже. Трещину. Два мира по её краям расходились в стороны, а сквозь бездну из бушующих гигантских волн шёл подвесной мост из золотых ступеней. Очень ненадёжный, шаткий, готовый оборваться в любой момент или утонуть под надвигающейся волной.

Волна шла как девятый вал, неукротимо и мощно. Сквозь толщу воды пылало зловеще-малиновым, как при ветреном закате, вот только это был не закат, а…

– Ты меня пугаешь, Дес, – сказала мама, рассматривая картину.

К счастью, она вошла, когда я уже поставила подпись, завершая полотно. Надо будет рассказать ей о новом умении и попросить не вставать у меня за спиной во время работы…

Мама умела справляться с неконтролируемыми выбросами моей паранормы, но сейчас я взяла себя в руки сама. Терапия доктора Хименес и доктора Дженкинса принесла свои плоды: я научилась себя контролировать практически полностью. И снова натолкнулась на безмолвное изумление как на стену. Чего мама ждала, но не дождалась? Неужели вспышки?

Показавшаяся на периферии сознания мысль липким холодком проступила по спине. И ушла, оставив кислое послевкусие на губах. Я подумаю после, решила я. Потому что нет же. Не может быть!

Неужели мама намерено собиралась спровоцировать меня на паранормальный выброс?

Нет, не буду думать так о маме. Я люблю её. Всегда любила…

– А ты ходила по таким мостам, мама? – спросила я.

– Доводилось. Хорошего мало.

– А сорваться с него…

– В бездну? – уточнила она. – Бывало. Только не со мной. Иначе, сама понимаешь, я бы тогда не разговаривала с тобой сейчас. Ты бы хотела, чтобы я не вернулась, Дес?

Вот, опять. Вроде невинный вопрос, и в то же время обидный донельзя. Как это, желать маме, чтобы она не вернулась?!! Небо, вернись обратно и сделай так, чтобы этот вопрос не прозвучал вообще.

– А ты, наверное, хочешь, чтобы я заснула снова, – предположила я. – Да, мама?

Она улыбнулась, но глаза остались холодными. Я вдруг с потрясением узнала себя в мамином лице. Линия волос надо лбом, брови, форма носа, губы… такая же тёмная радужка. Хотя, если вдуматься, ничего удивительного, ведь мой эмбрион собирали на её генетической основе…

– Ты изменилась, Дес.

– Да, – не стала я спорить.

С момента, как я встретила Сае, на узкой полоске каменистого пляжа под нашей скалой, прошло очень мало времени. Конец лета и неполных два месяца осени. Но сколько всего случилось!

Больше, чем за всю мою жизнь.

Бывают мгновения, когда время прессуется в нить тоньше самого маленького игольного ушка. И течёт стремительно сквозь одно крохотное отверстие за другим, только успевай следить, чтобы не ободрать о металлические края бока. Мама, я и Сае попали именно в такой водоворот, и как выйти из него без потерь, не знал никто. А мама, похоже, даже не пыталась.

И меня от этого обжигало болью, которая ещё не случилась, но уже ждала по ту сторону очередной иглы. Отсчёт пошёл, вот что пугало сильнее всего. Когда нить развернётся широким полотном, будет безнадёжно поздно для...

Ах, если бы я ещё знала, для чего именно станет поздно! Что нужно сделать вот прямо сейчас, как сделать, почему… Не было ответа. Не было даже малейшего намёка, хотя бы даже и в художественном образе, вроде золотой лестницы сквозь девятый вал чудовищного шторма…

– Мам, – сказала я всё же. – Ты всё-таки предупреждай впредь, когда хочешь ко мне зайти. Если нечаянно войдёшь в процесс, – я кивнула на холст, – ты можешь пострадать, а я этого не хочу…

Сказала, и тут же пожалела о своих словах: мама расценила их не как предупреждение и заботу, чем они на самом деле были, а – как угрозу. Стена встала между нами, прозрачная, но всё же стена – из её профессии, многолетнего военного опыта и образа мышления: она, с детства привыкшая к армейской реальности, не могла вместить в свой разум что-то другое.

И она частично восприняла ситуацию через свою паранорму, я видела. Чувствовала. Жаль только, донести не могла… достучаться… снова мне не хватало слов, как раньше, когда приходилось молчать. Не соглашаясь, но не умея выразить своё несогласие. А молчание практически всегда расценивалось как согласие, во все времена. Если кто-то молчит, значит, у него нет ни слов, ни своего мнения, верно?

– Да, Дес, – сказала мама, качая головой. – Ты ОЧЕНЬ сильно изменилась, девочка моя… Что ж, не буду докучать тебе. Отдыхай. Поговорим завтра.

Она ушла, но оставила после себя чёткое ощущение присутствия. Доброго или нет, я не могла понять. И вдруг впервые подумала, что нахожусь не в своём доме.

Это не мой дом.

Этот дом – не мой.

Мамин.

И так было всегда.

Просто у меня-спящей не хватало сил это заметить.

А теперь я проснулась!

Меня обняли со спины родные крылья. Сае, подарок небес, мой первый мужчина. Его молчаливая поддержка окутала целебной тишиной. А больше ничего он не мог для меня сделать.

– Почему, Сае? – всё же спросила я, утыкаясь носом ему в плечо. – Она – моя мама, я люблю её. Почему?

Глупый вопрос, ведь что именно «почему» я опять не знала. Но Сае понял. Он вообще понимал меня так, будто каким-то невероятным образом был мною, только без телепатической паранормы. Телепатия упрощает единение, но когда оно возникает без ментальных способностей, связь становится очень прочной. Об этом я узнала гораздо позже, а тогда вряд ли я сумела найти слова, чтобы выразить свои чувства внятно и грамотно.

– У нас говорят, – тихо сказал Сае, – что любовь не всегда выступает как благая сила. Иногда она выражает себя через обратную сторону дня. Но это всё равно любовь, Дес. Твоя мама любит тебя, вне всяких сомнений.

Обратная сторона дня. Сае использовал кальку с языка апарие, кажется, не очень удачную. Я уже достаточно хорошо понимала его речь. Обратная сторона дня – это иносказательное прозвание ночи, причём той самой её последней части, какая всегда клубится перед самым рассветом. Такие опасные явления не принято называть напрямую, в лоб. Для них всегда находят омаэоварие – эфвемизм, замещающее название… Пожалуй, ближайшим аналогом в наших языках будет замена обсценной речи нейтральными словами, но так, что оскорбительная фраза всё равно останется оскорбительной… ведь всем же всё понятно.

Обратная сторона дня.

Тьма, в безумии своём пожирающая свет.

Меня даже дёрнуло знакомой болью: нарисовать. Раньше сорвалась бы, сейчас не захотела бросать Сае. Ему нужна была моя поддержка именно в этот миг, как никогда. И ведь ни за что не попросит сам! Не попросит и… не знаю… сгорит… не знаю… исчезнет…

– Сае, – тихо сказала я. – Я тебя никогда не брошу. Не предам!

– Солнце, – негромко, трудно выговорил он. – Ты, главное, верь мне. Пока ты веришь, я с тобой…

Чима, вспомнилось мне. Странная и страшная сила, способная оторвать от меня моего Сае и швырнуть его сквозь бездну, за золотой мостик, в подножие громадной волны. Я почти чувствовала её, но всё же не была уверена в своих ощущениях.

Не уверена – не лезь,– эхом отдался в памяти один из уроков доктора Хименес.

– Я верю тебе, – прошептала я, не отрывая взгляда от его синих глаз.

– Я знаю, – отозвался он таким же шёпотом.

Его синие, бархатистые крылья сомкнулись вокруг меня. Я обняла его, прижалась, чувствуя, как бьётся в груди моего мужчины живое сердце.

Что могло разлучить нас, настолько сильно вросших друг в друга?

Я не знала и даже не пыталась гадать.

Наши чувства казались мне едиными и монолитными, как скала.

Мы любили друг друга.

А всё остальное жило где-то там, за кольцом наших рук и теплом поцелуев, бессильное прорвать защитные границы.

Где-то за пределами реального мира струилась сквозь бесконечные игольные ушки шёлковая нить неумолимого Времени...

***

Ранним утром солнце пробилось сквозь облака и окрасило снег на клумбах в цвета бледного золота. Подморозило, и «горячие» розы развернули головки вслед за солнечным теплом. Над ними дрожало прозрачное марево: холодный воздух принимал исходящее от цветов тепло. Тонкие, завораживающие струйки. Я бы нарисовала их, но сдержала сиюминутный порыв.

Не в картинах смысл жизни, поняла я, вдыхая острый розовый запах зимы. Любую картину можно нарисовать в любое время, не только в то, в какое хочется, и она ничего от того не потеряет, особенно если затворишь её своей подписью.

Я подошла к парапету набережной, долго смотрела на волны, накатывающие на узкую полоску пляжа. Несколько дней подряд бушевал шторм, сейчас океан успокоился. Тёмная прозрачная вода выглядела по-летнему мирно. Но на камнях намерзало ажурное белое кружево, а щёки приятно пощипывало морозцем. Скоро, совсем скоро вода покроется толстой коркой ледяного покрова до самого горизонта.

Откуда-то из глубины души поднималось уверенное знание: я этого уже не увижу. По крайней мере, нынешней зимой.

– Доброго дня, Дес.

Я обернулась и увидела доктора Дженкинса. Удивилась тому, что он пришёл не один – вместе с ним явилась Мавириснипи Чинтипи. Гентбарка покрыла белые крылья какой-то блестящей плёночкой, которая слегка зеркалила при каждом движении. Защита от холода, логично. Даже если не собираешься активно летать в мороз, крылья всё равно необходимо беречь.

– Я бы хотела обсудить с вами новый проект, Десима, – мило улыбнулась Чинтипи. – Вы не возражаете?

– Почему бы я возражала? – искренне удивилась я. – Пойдёмте в тепло! Хотите кофе? Я сделаю!

Она переглянулась с доктором Дженкинсом, и я не поняла её странно-напряжённого взгляда … а потом вдруг увидела значок первого телепатического ранга на золотом нашейном обруче. Как же я сразу-то не разглядела, надо же! В груди кольнуло нехорошим предчувствием, но я старательно, как учили, взяла себя в руки. Нельзя спускать с цепи паранормальный дар по поводу и без повода, это-то я усвоила уже очень хорошо…

– Не откажусь, – мило улыбнулась гентбарка. – Сделайте мне кофе, Десима…

Мы прошли через летнюю веранду, зимой здесь стояла комфортная прохлада, но уж, конечно, не для гентбарцев, они – теплолюбивые создания. Поэтому я провела гостей в холл, и снова, как вчера, наткнулась на острый, как лезвие клинка, взгляд мамы.

– Кого я вижу, – недобро улыбнулась она при виде крылатой. – Я не приглашала вас в свой дом, Чинтипи.

– Я пришла не к вам, – с достоинством возразила гентбарка.

– Мора, – тихо, предупреждающе остерёг маму доктор Дженкинс.

– Элмер, – вернула она ему такую же негромкую, но отменно клокочущую ярость.

– Мама!– возмутилась я. – Прекрати.

– Не встревай, Дес, – отмахнулись от меня, и в прежнее время я бы замолчала, не зная, как ответить и надо ли отвечать вообще.

А сейчас во мне поднялось нечто жаркое и отменно тёмное. Я бы, наверное, наговорила лишнего, такого, о чём сама бы потом пожалела.

Но за меня внезапно вступилась Чинтипи.

– Вы не можете запретить дочери проходить минимумы, необходимые для получения права персональной ответственности, – колючим голосом заявила гентбарка. – Не имеете такого права, капитан Снежина.

– Дочь моя, – холодно заявила мама. – Не ваша. Что вы себе позволяете, Чинтипи? В моём доме, на минуточку.

– В данном случае, что позволяете себе вы, капитан Снежина. Подумайте.

Мама поджала губы и не ответила. Видимо, её позиция в этом разговоре оказалась слабее, пришлось уступить.

– Пойдёмте, Дес, – мягко обратилась ко мне гентбарка. – Сделайте мне кофе. Я вам покажу предложения нашей архитектурной студии…

Кухонный блок у нас большой, в стиле времени первых, когда дома строились из расчёта на необходимый функционал, а не ради светских приёмов. Так что кухонный блок вполне может использоваться как место для деловых переговоров, хотя, конечно, дурной тон, обсуждать дела на кухне… Но Чинтипи сама предложила, на правах гостя, что мне оставалось?

Я лишь попыталась оставить открытой дверь в холл, но ничего не вышло. Гентбарка с милой улыбкой пропустила меня вперёд, а, переступив порог, позаботилась о том, чтобы двери закрылись плотно, до щелчка. И по её хитрому взгляду я поняла, что она про меня всё поняла, в том числе и то, что я её хитрый трюк раскусила.

Но я решила выдержать характер. Сварила ей кофе. В прошлом году у мамы гостили её сослуживцы-гентбарцы, от них осталась жестяная баночка с сухими специями, без которых они себе кофе вообще не представляли. Я подумала, и добавила одну щепотку вместо четырёх. Всё-таки те гентбарцы были бойцами, а Чинтипи – женщина. Крылатые гентбарцы не служат, за редчайшим исключением. Я как-то читала в информе про такие исключения, не помню, надо будет снова посмотреть…

К своему счастью, я угадала с дозой. Чинтипи отпила горячий, слегка отдающий сладковатой гнилью напиток, и на её лице проступило настоящее блаженство. Они – насекомые, гентбарцы. У них очень специфичное питание… чтобы не сказать, отменно вонючее… и мамины гости старались обедать и ужинать где-то в городе, в нарочно устроенных именно для гентбарцев заведениях. Но эти их специи для кофе терпеть вполне было можно, они вызывали эмоции только в самый первый раз. Почему бы не сделать приятное для гостьи? Она ведь не желала мне зла...

Я ждала, что гентбарка что-нибудь скажет про маму, но она совершенно серьёзно развернула со своего терминала голографические экраны с планами и с огромным энтузиазмом начала показывать и рассказывать, что она хотела бы от меня увидеть. Я увлеклась, стало интересно. Рассказала про «горячие» розы, даже набросала эскиз в блокноте, который всегда носила с собой…

– Полагаю, вам лучше всего на время поселиться в апартаментах того квартала, над оформлением которого будете работать, – сказала Чинтипи. – Как в Огневом.

– Да, но мы же не в Огневом, а здесь, в Алополянске, – не поняла я. – Я вполне могу добираться до места работы из дома. И работать над проектом в своей комнате…

– Как вам будет удобно, Десима, – не стала она возражать. – Но знайте, что жилой блок у вас обязательно будет, и, конечно, вы вольны привести в него и вашего мужчину тоже…

Это она о Сае. А я вдруг подумала, что мама Сае невзлюбила, так не лучше ли ему не мозолить ей глаза… да и мне заодно пожить отдельно? А встречаться в центре Алополянска. На нейтральной территории. Так в развлекалках показывают, когда главная героиня ссорится с родителями из-за своего парня…

Вспомнилось Огневое, и как мы с Сае жили там вдвоём, одни. Жаль, что туда уже не вернуться, время ушло.

…сияющая шёлковая нить, стремительно скользящая сквозь пальцы…

Я вздрогнула: Чинтипи коснулась моего запястья кончиками пальцев:

– Всё в порядке, Дес?

– Да, – встряхнулась я. – В порядке… я просто задумалась.

И мы продолжили обсуждение, но я всё-таки посматривала на запертую дверь.

О чём же всё таки разговаривают сейчас доктор Дженкинс и моя мама?