Глава 19

Днём пришёл доктор Дженкинс. Принёс мой терминал и браслет к нему.

– Не теряй, – сказал он. – Здесь твой идентификатор и вообще вся информация; это важно. Носи браслет всегда, если раздражает, организуй ему полную прозрачность. Но не снимай.

– А у вас нет браслета, – заметила я.

– А у меня первый ранг, – посмеялся он, – этого достаточно с головой.

Я никак не могла определить эмоциональный оттенок его внимания. Тревога? Неодобрение? Что-то ещё?

– Тебе придётся проехать вместе с Анной Жановной на Старую Терру, Дес, – сказал он. – Так надо.

– Почему?

– Профессор приезжала к нам на время работы выездной сессии Тойвальшен-Центра, а теперь сессия закрывается, и ей необходимо вернуться обратно, к своей основной работе. Поскольку теперь она – твой опекун, ты едешь с ней. Не пугайся, Анна Жановна не из тех, кто способен причинить тебе какое-то зло. Наоборот!

– Я не боюсь, – тихо ответила я.

Даже к лучшему. Я внезапно поняла, что хочу оказаться как можно дальше от Аркадии. Здесь уже не было моего Сае, всё остальное – без него! – теряло всякий смысл. Боль при одном воспоминании о любимом вновь проткнула сердце – насквозь. Самое, пожалуй, странное: мне вовсе не казалось, что он сейчас подойдёт ко мне и обнимет крыльями. Я чётко знала, что нет его в нашем лучшем из миров. Вообще в аркадийской локали его нет, а где он, что с ним – моё паранормальное чутьё пасовало, не в силах определить что-либо. Кроме одного: он жив. Если бы умер, я умерла бы тоже.

– Скверная это штука, эмпат-зависимость, – со вздохом сказал доктор Дженкинс. – Иногда её удаётся направить на благо, но проблемы гарантированы практически всегда.

– О чём вы, доктор Элмер?

– Каждый имеет право на самостоятельное волеизъявление, – процитировал доктор Дженкинс закон. – Эмпарт-партнёрство запрещено, начиная с четвёртой ступени погружения, а у тебя оно было выше всё же, и его снижение должно было стать следующим этапом твоей реабилитации. Вот уж не знаю, насколько слияние затронуло твоего возлюбленного – всё-таки телепатический надзор за парнем-апарие был невозможен в полной мере, но он взрослый самостоятельный мужчина, к тому же вышесредний боец. Ему будет плохо, но, полагаю, он как-нибудь возьмёт себя в руки. А вот ты рискуешь свалиться в яму, Десима.

Я молчала. Дыра там, где раньше всегда ощущался Сае, его близость, уверенность в том, что стоит лишь позвать, и он тут же придёт, не спешила затягиваться. Саднила. Болела. Сводила с ума. Как мне жить без него? А что если я его никогда больше не увижу?!

Я сама не заметила, как задала вопрос вслух – сплошной болью.

– Насчёт «никогда» я бы не был так категоричен, – задумчиво ответил Дженкинс. – Любящие сердца найдут дорогу, так или иначе. К тому же, Саернтик – паранормал, и ты тоже. Это вносит коррективы. Повышает вероятность.

Слабое утешение. Я не знала, как мне найти любимого. Вселенная огромна! Выкинуть его могло куда угодно. В другую Галактику даже. И что делать?

– Верить, – подсказал доктор Дженкинс. – Если любишь и если веришь, возможно всё.

– Удивительно, – медленно выговорила я. – Вы ведь – врач и всё такое. И первый ранг вот у вас. И старше вы меня на две жизни, если не больше. А говорите так, будто… – я запнулась.

– Будто продолжаю верить в чудеса? – понимающе улыбнулся Дженкинс. – Но что же поделать, если я действительно продолжаю?.. Я многое встречал в своей практике, Дес. Невероятное в том числе. Такое, что невозможно ни по каким канонам и правилам, а оно всё равно случалось. Так почему бы не с тобой? Правда, если будешь сидеть и плакать над своей болью, тогда уж точно ничего не получится.

– А что же мне делать? – беспомощно спросила я.

– Для начала – продолжать проходить минимумы. Чтобы избавиться от опекунства и самостоятельно решать, что тебе делать и как тебе жить. Можешь продолжить обучение уличному дизайну, Чинтипи не станет возражать, если ты всё-таки закончишь тот квартал, который она отдавала тебе в разработку. В твоём портфолио таким образом появится второй завершённый объект, прекрасное добавление к социальному капиталу. Но если не хочешь продолжать работать в дизайне – найди что-нибудь ещё, что тебе по душе.

– Я не…

– Подумай, Дес, – мягко выговорил Дженкинс. – Никто не требует от тебя принимать решение срочно. В любом случае, до отлёта с Аркадии у тебя есть ещё целых двадцать дней.

– А вы полетите со мной? – вырвалось у меня вдруг.

– Нет, Дес, – мягко ответил он. – Я бы рад. Но я должен помочь твоей маме.

Меня снова скрутило, да так, что с трудом удалось вдохнуть. Помочь?! Кому? Нашёл жертву!

– Прекрасный образчик эмпат-зависимости первого порядка, – со вздохом объяснил Дженкинс. – Хрестоматийный, я бы даже сказал. Просто удивительно, как психика умеет раздувать подобные штуки буквально на глазах: от маленькой искры до термоядерного взрыва… И ведь догадывался, старый я дурак. Но всё равно упустил.

Он ещё себя виноватым считает. Стоило мне подумать о маме, как тут же вспоминалась её торжествующая улыбка в тот миг, когда исчез мой Сае, а после этой улыбки уже невозможно было думать о чём-то ещё. Даже утреннее мамино появление здесь не так убивало.

Та улыбка стала как трещина, которой не дала проявиться доктор Хименес. В реальном пространстве трещина не возникла, но она прошла по душе, расколола её на «до» и «после», и что делать с расколом я не просто не знала, я не хотела знать. Вообще. Совсем.

– Обиды приходят и уходят, – сказал доктор Дженкинс, внимательно за мной наблюдая, – а родная кровь остаётся родной кровью. Придёт время, и ты простишь свою маму…

– Никогда! – вскричала я в гневе, но он поднял ладонь, и пришлось замолчать.

– Придёт время, когда у тебя появятся свои дети. И ты сойдёшь с ума, пытаясь обеспечить им безопасность и счастливую жизнь. Вот тогда ты поймёшь свою маму, Десима. И простишь. И, может быть, захочешь сказать ей об этом лично.

Я упрямо поджала губы. Простить? Никогда в жизни. Есть поступки, которых не прощают. Ни за что.

– Захочешь, захочешь, даже не сомневайся, – заверил меня Дженкинс. – Но, может статься, не сможешь. Даже и через сто лет ты не забудешь мгновение, упущенное навсегда. Потому что с мёртвым, Дес, диалог невозможен. Только монолог в театре одного актёра…

Я упрямо молчала, и Элмер Дженкинс лишь вздохнул, больше не пытаясь меня убеждать.

– Пойдём, приготовишь нам кофе, – предложил он. – Анна Жановна занята, и будет занята до полуночи, она разрешила пользоваться кухонным блоком, как нам заблагорассудится. Приготовь кофе, Дес. Тебе не помешает, да и мне тоже… И, может быть, мы принесём чашечку и Анне Жановне, в её кабинет. Она со Старой Терры, а там не умеют готовить хороший кофе…

***

Я ушла с головой в проект оформления квартала. Работала с яростным упоением: мне так хотелось сделать не просто красиво, а ещё чтобы люди жили здесь – в гармонии. Без ссор, непонимания и обид. Чтобы само пространство рождало мир и любовь, и чтобы никому в голову не приходило нарушить их. Не потому, что кто-то придёт и накажет. Не потому, что кто-то выгонит вон. А просто так. Ради любви и мира…

Среди уличных дизайнеров Федерации встречалось не так уж мало паранормалов. Может быть, их сила и была слабее моей намного, но они создавали по-настоящему чудесные пространства, а некоторые охотно делились своими находками и деталями процесса, расписывая в подробностях в том числе и паранормальную составляющую своей работы.

И один из них – вот удача! – проживал на Аркадии. И – ещё одна удача! – согласился дать мне мастер-класс. Когда я заговорила об оплате, отмахнулся, как от чего-то, не стоящего внимания.

– Это называется «передай дальше», – посмеиваясь, объяснил он. – Когда-то помогали мне. Теперь помогаю я. Потом кому-нибудь поможешь ты. Справедливо, я считаю.

Кирилл Валерьевич Леониди. Комадар ВКС Федерации в отставке. Интересный собеседник и прекрасный учитель. Рассказывал, что увлёкся уличной живописью ещё в детстве и интерес в общем-то, никогда не терял. Даже на службе. Но после выхода в отставку появилось свободное время и стало можно развернуться.

Я смотрела его портфолио. Много завершённых проектов, не только по Аркадии, но и в соседних локальных пространствах, ни один не похож на другой, но общее впечатление – вот бы приехать туда и остаться там жить…

Гармонизация пространства, так называлось привлечение паранормы для подобных дел.

Комадар показывал, как это делается правильно. Одного движения души мало, говорил он. Есть общие правила, как, к примеру, законы перспективы в академической живописи: сложно создать что-то стоящее, если их не знаешь. Но есть и ещё один непреложный принцип любого паранормала. Не навреди. Как у целителей.

Под руководством Кирилла Валерьевича из дикой, необузданной и опасной мощи мой дар окончательно превратился в послушный инструмент с неограниченным спектром использования. Как просто! Как всё это было просто, на самом деле. Стоило только проснуться…

Плохо сидеть в своём замкнутом мирке и совсем ничему не учиться. Я вспоминала свою прежнюю жизнь и внутренне ёжилась. Ну, да, я тогда была счастлива. Как примерно бывает счастлива амёба в питательном растворе: тепло, хорошо, врагов нет, проблем нет, еды вокруг много, чего ещё надобно?

Нет уж, в амёбное состояние я уже не вернусь!

Вот только до боли, до сердечного спазма, не хватало рядом моего Сае. Его тёплых крыльев и молчаливой поддержки, его улыбки, его прикосновения, да просто – присутствия. Знать, что он рядом, совсем рядом. Что я всегда могу его увидеть… и что мы можем сидеть вместе, пить кофе и молчать обо всём на свете – вдвоём.

Я чувствовала, что он жив, но и только. Думает ли он обо мне? Наверное, да. О том, что просил меня верить ему, а я усомнилась. Предала его. Как ни оправдывайся тем, что так отработала нестабильная паранорма, чима, но по факту это было моё предательство, и ничто другое. Я, я сама, разбила нашу любовь о колено. Никто больше.

Верь мне…

– Кирилл Валерьевич, а вы любили когда-нибудь? – вырвался у меня как-то вопрос к моему учителю.

– Я? Разумеется.

– И… – я хотела спросить, «чем окончилось», но прикусила язык.

Невежливо же. Ещё обидится. Но он только улыбнулся, и этой улыбкой здорово напомнил мне доктора Дженкинса.

Так улыбаются маленьким детям умудрённые жизнью взрослые.

– Первая любовь редко заканчивается большим, а, главное, долгим, вплоть до «умерли в один день», счастьем, – ответил Леониди. – Исключения бывают, но они редки. Знаете, почему, Десима?

Я не знала. И получила ответ:

– Чтобы нам хватило сил на дальнейшую жизнь. Силы берутся из любви и боли, и никак иначе.

Знал он о том, что случилось у меня с Сае? Не до подробностей, но знал, решила я. Потому и сказал про первую любовь в общем, абстрактно, а не про себя конкретно. А уж кто ему рассказал, Дженкинс или Чинтипи, может, Жарова-Ламель даже, – неважно.

– Давайте ещё раз проверим макет, – предложил Леониди. – Пока ещё можно внести последние правки перед началом работ…

Мы проверили макет, а потом перешли к созданию основы. К тому времени энерготрон, подарок любимого, восстановился почти полностью, но с одним очень интересным эффектом. Поверхность камня стала зелёной, какой и должна была быть. Но если приглядеться, там, внутри, в самом центре кулона, словно бы тлел багровый уголёк.

Он не помешал мне активировать паранорму и запечатать новый облик квартала своей подписью.

***

Я жила теперь в особняке у профессора Жаровой-Ламель. От него совсем недалеко было до места работы, нового квартала Алополянска, и я не воспользовалась правом на проживание в апартаментах прямо на объекте. Тем более, что госпожа профессор не возражала.

Она пропадала или на конференциях по генетике и практической биоинженерии, или инспектировала репродуктивные центры, сотрудничавшие с её группой разработки и внедрения новых генетических линий, или безвылазно торчала в своём кабинете, за экранами терминала, забывая даже сделать себе кофе. Если кофе приносила я, она торопливо его выпивала, скупо благодарила и вновь уходила в экраны.

Возможно, это у неё всего лишь авральный режим, связанный с ограниченным временем пребывания на Аркадии, а не постоянный образ жизни, как знать!

… Я вернулась в середине ночи, почти как всегда. И с порога поняла, что в доме есть кто-то ещё, а не одна лишь Анна Жановна. А потом услышала голос доктора Хименес…

Они были в кухонном блоке, обе, и не услышали, как я вошла, хотя дверь осталась открытой. Оттуда, из кухни, сквозь висячие стеклянные бусы в дверном проёме, тянуло свежей выпечкой – стандартной, конечно же, из домашнего синтезатора, откуда у Анны Жановны время заниматься ручной готовкой. К ароматам ванили и фруктов примешивался горьковатый вкус кофе: опять передержали, кощунство, как оно есть, нельзя так с аркадийским синим сортом…

– Предварительно можно пока сказать, что проблема, в целом, имеет решение, – говорила профессор. – Как это вы, целители, говорите… «Случай не безнадёжен».

– Но сложен, верно? – сказала доктор Хименес.

Я внезапно поняла, что они говорят обо мне. О ком же ещё-то.

– Безусловно. Необходимо перепроверить тщательнейшим образом, чтобы не допустить новой ошибки. Время у нас ещё есть, я надеюсь. Год или даже два так уж точно.

Нервные шаги, туда-обратно. На кухнях редко используют мягкий пол, кладут обычно искусственный камень, а по нему бесшумно не пройдёшься, разве только босиком. Босиком – холодно, для тех, у кого нет «горячей» паранормы – в особенности…

– Нам понадобится помощь целителей, в любом случае, – продолжила профессор. – Скинь мне карточку Десимы, пожалуйста. Со всеми сканами. Если сможешь сделать свежий скан перед отлётом, буду благодарна.

– Всё сложно, Ане, – скептически высказалась доктор Хименес. – Вряд ли клиника имени Девлятова справится…

– Они дали предварительную оценку…

– В стиле «везите – глянем», не так ли? Ну, посмотрят. И откажутся, кроме самых юных и амбициозных. Но юным и амбициозным настучат по голове старшие коллеги, можешь быть уверена. Чтобы не лезли в пекло. Нет уж, придётся мне самой… заканчивать.

Тишина упала такая, что я услышала собственное дыхание. Я ещё ничего не понимала, кроме одного: против участия Хименес в моём дальнейшем лечении у профессора Жаровой-Ламель есть убойный аргумент.

– Ты можешь умереть, Мерси.

Вот когда страх липкими мурашками хлынул по спине! Целители – не боги и не могут жить вечно. А ещё они могут сорваться в процессе исцеления. Насмерть. Это такая непредсказуемая рулетка, особенно при сложных коррекциях…

– Я не боюсь смерти, Ане. Я к ней давно готова…

– Это ты сейчас так говоришь. А вот не справишься, поймаешь срыв, и что тогда? Всё-таки возраст. И дегенеративные процессы в…

– Я готова, Ане, я к ней готова! – страстно перебила собеседницу доктор Хименес, и я почти увидела, как она в волнении стискивает пальцы. – Готова давно, и не строю лишних иллюзий. Я сто десять лет в профессии, ты же знаешь. Многих спасла, некоторых – не сумела. Каждого поимённо помню… И если перед уходом мне удастся вытянуть, выгрызть у костлявой ещё одну жизнь, я буду счастлива, поверь! Лучшей награды трудно придумать. Мне давно уже нечего терять. И лучше срыв на боевом посту, в процессе работы, чем опытный образец в институте гериатрии для паранормалов!

– Ты потому и вцепилась в этот случай, что увидела шанс на скорую гибель, не так ли?

Молчание. Шаги. Слабый стук пустой кружки о поверхность кухонного столика.

– Ты не поверишь, Ане, – тихо ответила доктор Хименес. – Я прилетела на Аркадию, вообще ещё ничего не зная. Заранее прилетела, понимаешь? За полгода до. Меня будто толкнуло: лети сюда, твоё место здесь. Я закрыла все текущие проекты. Передала помощникам и ученикам всё. И вот я здесь.

– Я работаю с паранормами психокинетического спектра всю свою жизнь, Мерси, – устало сообщила профессор. – Да, в гериатрических программах тоже. То, что ты говоришь… укладывается в общую схему. Подслушивать нехорошо, Десима.

Я вздрогнула. Жарова-Ламель обратилась ко мне, не меняя тона, я поначалу даже не поняла, что обращаются именно ко мне. Потом догадалась: бесполезно прикидываться ветошью перед телепатом даже и третьего ранга. Всё равно засечёт. Доктор Дженкинс определил бы меня сразу, Жарова-Ламель – когда уж смогла.

Я отвела стеклянные бусы – они жалобно затренькали, сталкиваясь друг с другом – и вошла в кухонный блок.

– Присаживайся, Десима, – любезно предложила профессор. – Много услышала?

– Всё, – честно сказала я.

Доктор Хименес сложила руки домиком, смотрела внимательно, слегка улыбаясь.

– Я не хочу, чтобы вы умирали из-за меня, – сказала ей я.

– Не «из-за», а «ради», – поправила она меня. – Существенная разница.

– Всё равно.

– Заданное значение судьбы изменить невозможно, Дес. Мы живём, а потом умираем, и никому не дано жить вечно. Таков естественный порядок вещей в нашем лучшем из миров. С ним остаётся только смириться.

Я упрямо промолчала. Что она такое говорит! Как можно примириться со смертью?

А ведь я ещё толком со смертью не встречалась, поняла я. Все, знакомые мне люди и не люди, были живы. И доктор Дженкинс, и Чинтипи, и Хименес, и Леониди, и даже мама. И Сае тоже: сквозь разделившее нас огромное пространство я продолжала чувствовать его живым. Я попыталась представить себе, как это, когда на месте близкого – вместо близкого! – внезапно дыра, окончательная дыра, полная дыра, без права обратной сборки, и не смогла.

– Но есть кое-что похуже смерти, – продолжила доктор Хименес. – Потеря разума из-за нестабильной паранормы.

– Именно, – подтвердила проффесор Жарова-Ламель. – Нестабильная паранорма психокинетического спектра – главный фактор развития вторичного аутизма. Иными словами, Десима, ты можешь снова потерять обретённые способности к развитию, обучению и ясному мышлению.

Мне не понравилось то, что я услышала. Моя прежняя жизнь казалась мне тяжёлым сном, от которого я наконец-то проснулась. И вот мне говорят, что я могу уснуть снова.

Вернуться в тягучее безвременье, где ночь сменяет день, а день не отличим от ночи. Снова бродить по ограниченному пространству возле своего дома, ни о чём не думать, ничего не хотеть, ничему не учиться, не узнавать ничего нового. Так растение сидит на своей клумбе, поворачивает листья вслед за солнцем, а если солнца нет слишком долго, оно вянет и превращается в перегной.

– Мы поможем тебе, – решительно сказала доктор Хименес.

– Да, – кивнула Жарова-Ламель. – Понадобится ретровирусная терапия… некоторые гены придётся выключить… Возможно, суммарная мощь твоей паранормы в моменте снизится с двух с половиной тысяч пунктов до девятисот и даже ниже, но это можно будет впоследствии скомпенсировать тренировками. Частично. Я не могу сейчас предугадать, как это скажется на способностях к рисованию, предупреждаю честно. Нужен более точный анализ, сделать его можно только в лабораториях Тойвальшен-Центра на Старой Терре. Но ведь рисовать картины можно и без паранормы, верно?

– Конечно, лучше бы вернуть парня, – задумчиво выговорила Хименес. – Он ведь и сам паранормал… очень интересный. Любопытный, если рассматривать как пациента на диагностике. С ним терапия завершилась бы быстрее, и без таких побочек. Но уж что есть. Вернуть Саернтика – не в нашей власти, а вот тебе помочь, Десима, – мы поможем.

Я молчала. Моё солнце, мой Сае, затерялся где-то во Вселенной из-за чима, проклятия, которое он не мог контролировать, а я не сумела удержать. Как выжить без солнечного света?

Но только разум может отыскать свет. Не овощ и не амёба. Не – как они там выразились? – вторичный аутист. Я должна сохранить разум. Пройти все минимумы, получить персонкод полноценного гражданина. И вот тогда я найду моего Сае.

Не может быть такого, чтобы не нашла!