Глава 20

Кирилл Валерьевич объяснял мне, что после выполнения работ всегда заказывается экспертиза. Паранорма – штука опасная, как ни крути. И что-то может дрогнуть в момент её активации. Тогда вместо гармоничного пространства может получиться какая-нибудь пыточная: люди могут болеть, мучиться депрессивными эмоциями, а то и умирать.

– А что делать, если экспертиза обнаружит такое? – мне стало очень не по себе, в затылок дохнуло холодом.

Я поняла, о чём говорил мой наставник. Тогда, в Огневом, я любила и была счастлива, ведь был рядом со мной Сае, звёздный странник, солнце моё и половина моей жизни. А здесь – даже не то, что я работала одна, хоть и под руководством, но прежним безмятежным счастьем душа похвастаться не могла никак.

– Вся работа насмарку, – очень серьёзно сказал Леониди. – И – переделывать. Либо возмещать… со штрафами и пенями. По договору!

Я нашла нужный пункт в договоре, и он мне очень не понравился. Но комиссия признала новый квартал абсолютно пригодным для проживания.

Надо ли говорить, как дрожали у меня от облегчения руки!

Потом мы с Кириллом Валерьевичем пили кофе, и он научил меня, как варить золотистый сорт лювак с помощью паранормы. Получился напиток богов, и я постаралась хорошенько запомнить последовательность действий при готовке.

– Наградой по завершению проекта обычно бывает новый проект, – говорил учитель. – Как вы думаете, Десима, возьмётесь за ещё один? Я бы мог составить рекомендацию.

– Разве что на Старой Терре, – с сожалением сказала я, мне понравилось работать вместе с Кириллом Валерьевичем. – Я скоро улетаю туда.

Рассказывать, по какой причине улетаю, я не стала, а он не спрашивал.

– Старая Терра? О, я вам дам рекомендации! – и он щедро насыпал мне в терминал визитов архитектурных агенств локального пространства Солнца.

А я сидела с блокнотом, крутила в руках тройной – на три цвета – спиртовой карандаш, и как-то линии-чёрточки сами собой складывались в портрет Кирилла Валерьевича. Я подмечала всё, практически без участия сознания, как-то само собой. Его лицо, на котором уже отметился возраст. Морщины сеточкой – в уголках глаз, слабые, едва заметные, но есть, есть. Старый шрам тонкой нитью через бровь. И тонкие серебристые паутинки на висках. Две штуки. Мало? Для пирокинетика – достаточно.

Седина – начало паранормального срыва. За которым наступает стремительная старость, а потом и смерть.

Когда читаешь в информе – одно. Когда своими глазами видишь… И если доктор Хименес вправду прожила почти полтора века, то Кириллу Валерьевичу не было ещё и шестидесяти. Да, в старину мы жили ещё меньше, до тридцати лет. Но сейчас на дворе не старина…

И я рисовала. Рука даже не дрогнула, когда дошло до висков. Как будто серебристая нить протекла сквозь пальцы и заменилась тёмно-каштановой, в цвет волос моего учителя. Рисунок оживал и менялся на глазах, и застыл, когда я запечатала его своей подписью.

– Что вы делаете, Десима? – внезапно спросил Кирилл Валерьевич.

– Простите, – смутилась я.

Он же видел, что я нарисовала именно его. Пришлось показать.

– Неплохо, – оценил Леониди. – Неплохо, но вы мне польстили, дитя.

Ничего не польстила. Сегодня же вечером он посмотрит в зеркало и сравнит отражение с рисунком. Никакой седины. И морщины стали почти незаметными…

Я осторожно отделила лист от альбома и протянула ему:

– Возьмите. На память. Я вам благодарна, правда. Вы меня многому научили…

– Спасибо, Десима, – с чувством произнёс он, принимая подарок.

Я украдкой посмотрела на карандаш. Я помнила, стержни были – чёрный, багровый и серый. Но теперь серый стал коричневым. А может, мне показалось, и никакого серого стержня было вовсе?

Я прикрыла глаза, вспоминая. Чётко-чётко прошло перед глазами. Как я вела контур и как решила, что седины на рисунке не будет, и в этот момент серебряный след стал каштановым…

Комадар Леониди не заслуживал ранней смерти, и плевать мне на тот естественный порядок вещей, о котором говорила доктор Хименес...

***

Аркадия-Орбитальная поразила размерами. Она и в информе не выглядела тесной, но в натуральную величину, так сказать, просто подавляла. Сколько здесь было народу, и все спешили! Кто-то прибывал, кто-то улетал, очереди на посадку – на спуск к планете, на отправление к другим планетам аркадийской локали и на дальнюю пересадочную станцию, откуда стартуют хайлайнеры к другим пространственным локалям Земной Федерации…

Именно на дальней пересадочной, GVS в просторечии, мы перейдём на транспорт к локали Солнца. А там – всё в обратном порядке: дальняя пересадочная, бросок к Терре-Орбитальной, спуск на планету…

Я никогда раньше не покидала Аркадию. Приключение должно было пугать меня, и, наверное, раньше напугало бы. Но я не чувствовала страха, только любопытство и лёгкий азарт путешественника.

А в зале ожидания – в одном из, на Аркадии-Орбитальной их было много – пересадочный шлюз располагался в центре. Стены же были превращены частью в экраны, а частью – были прозрачными, и сквозь них можно было разглядывать окружающий космос. Я подошла к той стене, за которой плыл бело-голубой, разводами, шар моей родной планеты.

Где-то там, под облаками, оставался Алополянск, где я прожила безвылазно всю свою жизнь, пока не встретила Сае. И вот теперь от неё не осталось ничего: я лечу на Старую Терру. Так странно. Ещё вчера сухой морозный ветер родного мира трогал лицо, а сегодня я смотрю на Аркадию сверху вниз, через окно-экран пересадочной станции…

Экран слегка зеркалил. При желании, можно было присмотреться тщательнее, подключая паранорму, и увидеть людей (и не только) за моей спиной. Таких же пассажиров, ожидающих приглашения на посадку. Кто-то сидел с полосой виртуала на глазах, кто-то унимал расшалившихся детей, кто-то тоже смотрел на планету и на злую точку погибшей Лазурной рядом с нею…

А кто-то смотрел мне в спину. Вовсе не с любовью. Этот сверлящий, опасный, ненавидящий взгляд…

Я резко обернулась.

И увидела молодого человека в сером. Память вспышкой подсунула его же – на наблюдательной площадке галереи в Алополянске. Тёплой, ясной осенней ночью бабьего лета. Эхом отдался в ушах голос, так, словно я услышала его прямо сейчас:

– О, девочки! Привет, девчонки! Познакомимся?

Тогда рядом со мной был Сае, которого из-за его небольшого роста и общего худощавого телосложения ошибочно приняли за девушку. Сейчас… никого. Профессор Жарова-Ламель куда-то отошла.

Стефан Костров, сын адмирала Кострова, прыгнуло на сознание имя.

Мой испуг с паранормальным выхлестом полоснул его тогда до полусмерти. И ждать, что он меня простит после такого, было бы глупо.

Мой Сае защитил меня тогда.

А кто поможет теперь?

***

В Федерации есть всего две крылатые расы. Это гентбарцы, причём собственно крылатых особей у них мало, большинство гентбарцев бесполы в нашем понимании, как рабочие пчёлы, и не имеют крыльев. Вторая раса – скртчим, уроженцы Сильфиды. Они уже не настолько антропоморфны, как гентбарцы, чуждость видна во всём. Насекомые, конечно же. Крылатые они все поголовно, кроме детей, но дети до критического метаморфоза родительский дом-гнездо не покидают. Крылья у скртчим – прозрачные, трёхсегментные, сворачиваются в длинные трубочки за спиной, но когда их обладатель летит – невообразимое зрелище. Такой голографический отблеск, всех цветов радуги. Всё из-за чешуек, которыми покрыта перепонка крыла.

Вот как раз стайка скртчим и пролетела между мной и Костровым-младшим. Особей восемь, и они ещё характерно так перескрипывались на лету – у них очень скрипучий язык, теплокровным гуманоидам что на слух воспринять, что воспроизвести – нереально. Впрочем, практически все скртчим – превосходные телепаты, среди них много перворанговых.

Я восприняла от них тепло… такое, знаете ли, как будто солнечный луч скользит по щеке в тёплый весенний день. Что они передали Кострову-младшему, я не знаю. Но когда мимо пролетели все, его уже не было. Ушёл. Потерялся в толпе.

А я вдруг поняла, как дрожат у меня руки.

***

Профессор Жарова-Ламель могла позволить себе личную яхту, но принципиально пользовалась общим транспортом.

– Яхту надо уметь пилотировать, – объяснила она. – Учиться пилотировать мне некогда, да и психопрофиль не совсем тот, что нужен для полётов. Можно нанимать пилотов, но и здесь не всё так просто: согласование со всеми службами требует времени, летаю я не так уж часто, яхту надо обслуживать и содержать, и парковочное место опять же. Либо аренда, либо содержание. А рейсовый транспорт – вот он. Ходит по часам. Удобно!

Я не могла возразить, потому что у меня-то личного транспорта не было вовсе. Сама до Огневого машину брала в Транспортной Службе Алополянска!

– А я смогу пилотировать личную яхту? – спросила.

Анна Жановна снова окружила себя экранами, работа продолжалась в любое свободное время. Полёт к дальней пересадочной станции аркадийской локали? Какие мелочи, не отвлекаемся на ерунду…

Профессор посмотрела на меня поверх экранов и сказала:

– Сейчас – ничего сказать не могу. Тебе хорошо заплатили за два твоих проекта, яхту купить ты можешь, одноместную, – с моим, разумеется, разрешением. Но, Десима, учиться на пилота тебе пока ещё рано. Сначала необходимо пройти терапию. Я даже начальные курсы в виртуале тебе не рекомендую: воткнёшься в астероид на первом же этапе – все втыкаются от неумения, пройти нулевую локацию с первого раза без проблем никому ещё не удавалось. И сильный испуг спровоцирует паранормальный выброс...

Я только вздохнула. Анна Жановна была права, конечно же…

– Тебе скучно, верно? – понимающе спросила она. – Что поделаешь, дорога – всегда скучное дело. Кирилл Леониди по моей просьбе подготовил подборку материалов по уличному дизайну, можешь изучать. Тебя интересовала паранормальная организация пространства, об этом тоже там есть. Общие основы. Будет полезно.

– А просто рисовать… – я замолчала, уже зная ответ.

– Кто тебе запретит, – вздохнула профессор. – Уже рисовала ведь? А показать можешь?

Она смела экраны в сторону, и я оценила. Оставила важную работу – ради меня. Может, зря её затронула? Человек, инженер-генетик, занят важным делом, а я…

– Я теперь за тебя в ответе, Десима, – спокойно сказала Анна Жановна. – Ты всегда можешь обратиться ко мне в любое время.

– Вы читаете мысли?

– Ты до сих пор под телепатическим надзором, но это не чтение мыслей. Это наблюдение, и оно оправдано, как в том случае, когда ты внезапно встретила Дениса Кострова-младшего.

– Так это было не случайно! – догадалась я. – Они там не случайно полетели!

– Ты хорошо держалась и сама. Но подстраховаться всё же надо было. А у Кострова-младшего очень любопытное лицо.

– Чем же оно любопытное? – спросила я, внутренне ёжась.

Страх снова кольнул меня, и я отёрла вспотевшие ладони об одежду.

Анна Жановна покрутила пальцами:

– У него тоже наша генлиния, Ламель-17, как у тебя, это есть в открытом доступе, так что имеет смысл поинтересоваться детальнее, по нашей базе, содержащей все репродуктивные центры, работавшие с этой линией. Но есть и ещё кое-что… Например, совпадение в пространстве: Аркадия. Видишь ли, Десима, мне необходимо составить подробнейшую генную карту на тебя, чем я и занимаюсь. Вот когда работа будет завершена, я постараюсь тебе всё-всё объяснить. Ответить на все вопросы. Хорошо?

Я кивнула. Откровенно говоря, я ничего не поняла. Но я верила профессору Жаровой-Ламель. Она не обманывала меня. Не знаю как, но я это чувствовала.

Я ушла к себе и взялась рисовать в альбоме. Специально приобрела несколько самых толстых перед отлётом, и по паре наборов разных карандашей и маркеров. Рисовать без паранормы тоже можно. Отличная тренировка, как мне сказала доктор Хименес. Она прилетит на Старую Терру тоже, но дней на десять позже нас. У неё оставались какие-то дела на Аркадии.

Сначала я нарисовала летящих скртчим. Много времени ушло на их крылышки: и прозрачные и в то же время с голографическим отсверком. Никак же без паранормы не сделать! Но я пошла на принцип, и всё-таки добилась нужного эффекта.

А потом я нарисовала младшего Кострова.

Только портрет. Лицо, взгляд… волосы тёмные… Перенесённый на бумагу образ не пугал так, как живой человек, но что-то в нём было. Что-то неправильное, что-то незавершённое, что-то – цепляющее.

Любопытное, как выразилась профессор Жарова-Ламель.

***

Разлука пахнет яблоневым цветом, мокрым снегом и хвоей. Белые и розовые нежные цветы покрывают всё дерево так, что под ними не разглядеть ветвей. Воздух дрожит над садами – во время цветения «горячие яблони» отдают тепло интенсивнее, чем в другие времена года. Снег под ними часто ноздреватый, старый. Его протыкают тут и там бутоны «горячих» же тюльпанов…

Именно такой мне запомнилась Старая Терра навсегда. Не с орбиты, как ледяной шар с пятнами тепловых оазисов и свободной от снега зеленовато-коричневой с синим полосой по экватору. В конце концов, орбитальный снимок есть в справочнике по Земной Федерации, нет в нём ничего таинственного и нового.

Утопающее в яблоневом цвету поселение, лёгкий весенний снег, алые и жёлтые костры тюльпанов, синие лилии, пронзительные закаты, когда небо расписано когтеобразными кружевами перистых облаков, и они горят алым, отражаясь в полыньях на водоёмах…

И я жалела до спазма в сердце, что всей этой красоты не видит мой Сае. Где он, что с ним… Как узнать? Поисковые шаблоны в информе не приносили никаких новых сведений. Сае пропал, будто его вовсе не было никогда. Куда же его вынесло, может, вообще, в другую Галактику? Или другой мир, не знаю.

Я лишь чувствовала нить его жизни, и держала её, насколько могла. Я не позволю ему погибнуть, и не спрашивайте, как. Паранормальную физику я не смогла осилить, а там, наверное, объяснялось всё.

Любое поселение на Старой Терре, за пределами крупных городов, состоит из так называемых семейных домовладений. Проживают в них преимущественно пирокинетики, что объясняется просто: «горячая» паранорма сама по себе – прекрасный защитник от холода, плюс добавляется генетическая адаптация именно под условия ледяной планеты.

Поселковые дети гоняли по снегу босиком. Активация паранормы наступает в период созревания, то есть, начиная с тринадцати лет примерно, но дети-пирокинетики защищены от холода почти так же, как и взрослые. Во всяком случае, весенние температуры были им нипочём.

Я же выросла на тёплой Аркадии, и старотерранская весна меня слегка пробирала. Днём температура не поднималась выше одного-двух градусов, ночью могло стукнуть и до минус двадцати. Модифицированные же «горячие» яблони спокойно себе цвели, роняя белые и розовые лепестки. Снег под ними протаивал почти до земли…

Помимо яблонь, в Отрадном и за его пределами росли лиственницы, ели, сосны, туи, пихты, кедры… «Горячая» паранорма сильно сокращала древесный век: за растениями приходилось следить пристально. Рубить отжившие своё деревья незадолго до того, как они начнут высыхать и портиться, высаживать новые. Мои окна как раз выходили на молодой еловый лес – деревья едва ли превышали мой рост. И только вдалеке, за оврагом, поднимались к небу тёмным частоколом взрослые деревья.

Они отдавали в ледяной воздух тепло и густой хвойный запах, такой насыщенный, что по первости слегка кружилась голова. Добавьте ароматы цветущих садов, весенних цветов и ту особенную смесь солнечных лучей и мороза, какая бывает только весной. Хотелось растянуть миг настоящего в бесконечность и остаться здесь навсегда. Но я понимала, что это невозможно.

Скоро я покину Стару Терру надолго, если не навсегда.