Глава 23

Наутро Анна Жановна пришла за мной. Сказала, что всё готово, и десять дней мне придётся провести в клинике в Тойвальшен-Центре. Что это не страшно и не больно и, скорее всего, я вообще ничего не замечу. Я соглашалась, не спорила. Но мне снова было никак.

– Собирайся, – сказала Анна Жановна. – Поедешь сейчас со мной в Катуорнери…

Катуорнери, где, собственно, и находились лаборатории Тойвальшен-Центра, меня потряс.

Давным-давно, в те времена, когда Земной Федерации не было и в помине, на Старую Терру явились чужие из расы оль-лейран. И они вырастили здесь город – в прямом смысле. Их города представляют из себя леса из особых деревьев-симбионтов. Один город – один лес… или как-то так.

Неописуемо вообще. Я видела в информе изображение планет оль-лейран – они полностью покрыты вот такими лесами, и в период цветения к ним слетаются на орбиту ценители ландшафтного дизайна. Планетарный шар покрывается гигантскими цветами целиком, от полюса до полюса. Потрясает даже в записи, а каково увидеть своими глазами?

Катуорнери заполнять собой всю Старую Терру даже не думал. Но это был лес, даже не так – Лес во всей своей чужеродной мощи и красе. Наш глайдер шёл по наземной трассе, а трасса делала большой крюк, огибая тепловой оазис, в котором, собственно, и располагался город. Огромные стволы гигантских деревьев вздымались до неба, кроны казались громадными куполами – издалека. Я почувствовала характерный кисловатый привкус защитных барьерных полей. Похоже, деревья как-то генерировали их сами, защищая город-лес от сурового климата планеты.

Рука сама тянулась за блокнотом – нарисовать величие биоинженерного чуда нечеловеческого гения. Но я сдерживала себя. Успею! Сейчас лучше как можно больше увидеть.

Тойвальшен-Центр располагался на самом краю удивительного Леса. От посадочного листа – назвать площадкой не поворачивался язык, это был именно что гигантский лист, с черенком-мостом, ведущим к галерее, гигантской спиральную охватившей ствол. Да и сама галерея была частью дерева, а не искусственным сооружением.

Такой же лист, только с другой стороны гигантского ствола упирался в высеченную в гранитной скале террасу. И вот там уже начались привычные глазу переходы, коридоры, холлы. С отделкой под дерево… но странным каким-то ощущением…

Приглядевшись внимательнее, я поняла, что отделка под дерево оказалась самим деревом. Сначала в скале пробурили полости, затем в них вросло дерево, выстлав собой стены, потолок и пол. В паранормальном восприятии оно ощущалось как торжество неудержимой Жизни. Впечатление усиливалось ещё и тем, что Тойвальшен-Центр занимался прежде всего разработкой и внедрением новых генетических линий и включал в себя один из крупнейших репродуктивных центров Старой Терры.

Мне отвели небольшую комнату с террасой видом на говорливый водопад. За скальным выступом поднимался необъятный ствол дерева, с обомшелой корой, покрытой мерцающей сетью розовых и оранжевых цветов-звёздочек. А над скалой виднелся кусочек белёсого неба: там, за защитным барьером, шёл снег, явление для старотерранской весны обычное.

– Присаживайся, – предложила Анна Жановна, кивая на столик в центре комнаты. – Твоя подробная генетическая карта наконец-то готова. Но в процессе её составления обнаружились сюрпризы. Как твой опекун, я считаю, что ты имеешь право знать их – до начала терапии.

– Что знать? – не поняла я.

– Всю правду о биологическом родстве.

– Я – не мамина дочь? – серьёзно спросила я.

Обычный сценарий развлекалки, в которой действуют учёные-генетики. Тайна происхождения, манипуляции с геномом, сокрытие каких-то некрасивых фактов биографии… Маму я теперь воспринимала как абсолютное зло – ведь это из-за неё попал в беду мой Сае! – поэтому ничуть бы не удивилась, подтверди Анна Жановна мои слова.

Мы просто не родные друг другу, вот и всё.

– Нет, ты – вполне себе дочь своей матери, Дес, – разочаровала меня профессор. – Но у тебя есть и биологический отец, как выяснилось. Ты – натуральнозачатая, я бы сказала, хотя это и не научный термин. Как это произошло, я рассказать тебе не могу – тайна личности. Спроси об этом у мамы, когда вы встретитесь снова. Но ей хватило ума не вынашивать тебя самостоятельно, а передать в репродуктивный центр, где тебя поместили в аппарат искусственной утробы. Это позволило капитану Снежиной избежать прогерии беременных, часто возникающей при вынашивании детей с пирокинетической паранормой. Отсюда, кстати, и проистекает запрет на естественные роды детей, модифицированных по паранормам психокинетического спектра… Но совершенно точно удалось определить отцовство, поскольку генетическая линия твоего отца тоже разрабатывалась мною лично, и все образцы хранятся в нашей базе данных. Видишь ли, Десима, в таких случаях принимается во внимание совпадение в пространстве, то есть, в первую очередь проверялись те, с кем твоя мама пересекалась в одном месте и в одно время достаточно часто… В общем, не важно, это уже следственные детали. Важно то, что твой отец идентифицирован со стопроцентной точностью.

Отец. Человек, которого я никогда не знала. Мужчина, которого когда-то любила моя мама. Настолько любила, что наплевала на все запреты генетического контроля. Зачала меня… с ожидаемым результатом.

Значит, всё моё детство, перечёркнутое нестабильной паранормой, было вызвано запретным желанием двоих выдернуть себе ребёнка из небытия вопреки всем запретам и здравому смыслу? А когда что-то пошло не так, отец решил не связываться? Или он сгинул где-то в космосе? Погиб? Может, он военный, как и мама?

– И кто он, Анна Жановна? Он жив?

– Жив, Дес, – грустно ответила она. – Жив, и ты его прекрасно знаешь. Это – бывший адмирал Денис Костров-старший. Генетическая линия Ламель-15, с доминантой Нанкин. В терминах натуральнорождённых докосмической эпохи, когда о генетическом программировании никто ещё не слышал, ты – дитя инцеста между отцом и дочерью. Феерическое надругательство над всей моей работой – близкородственное скрещивание двух восходящих линий!

Я молчала. Денис Костров-старший хотел меня убить, я помнила. Тогда меня спас Сае, а я, не удержав контроль над своей паранормой, ударила по нападавшему. Я не узнала, лишился ли и он своей паранормы, как его сын, или всё-таки нет.

Мой отец.

Человек, едва меня не убивший.

А его сын – я вспомнила лицо младшего Кострова на пересадочной станции, за секунду до того, как стайка скртчим заслонила его от меня, – мой брат. По генетической линии. И по биологическому родству.

– Как-то слишком всё сложно, Анна Жановна, – призналась я.

В висках заныло неприятной болью. Я потёрла их ладонями, – легче не стало.

Профессор положила ладонь мне на запястье.

– Прости, – мягко сказала она. – Но мы решили не утаивать от тебя такую информацию. Каждый носитель разума имеет полное право знать, от кого он рождён и кто его ближайшие родственники.

Я кивнула. Мне всё ещё никак не удавалось уложить в своём мозгу потрясение: Костровы, отец и сын, – моя родня. Самая близкая, какая только на свете есть – после Сае и мамы. И диалог с ними невозможен точно так же, как и с мамой. Как и с Сае, из-за того, что его нет сейчас со мною рядом. Вот же беда…

– Ты не обязана с ними общаться, – верно поняла моё замешательство Анна Жановна.

– Мне бы только Сае найти… – тихо вздохнула я.

Сае. Никого я не хотела видеть рядом с собой, никого вообще. Ни близких, ни дальних родственников, никаких вообще. Только Сае. Его молчаливое присутствие, синие глаза, тёплое крыло на плечах, – до боли. Под лопаткой резало от тоски. Как мне найти его? Где?

Но с поисками Сае Анна Жановна помочь не могла.

***

Сама терапия никак не ощущалась, как будто ничего со мною не делали вообще. Разве что я спала больше обычного. Мне разрешили принести блокнот и альбом, разрешили рисовать, вообще, я могла делать, что угодно, кроме, разве что, покидать палату и прилегающие к ней холл и коридор. И то, это было заботой о моей же безопасности, поэтому воспринимать всё это как железную клетку я не могла.

Что я внезапно ощутила с пугающей силой, так это защитные барьеры, окружавшие не только мою комнату, а и вообще весь комплекс лабораторий – в цветах, запахах и красках. Они были намного сложнее того, , который, как я понимала теперь, укрывал от меня Аркадию. Спонтанные выбросы психокинетической силы у подопечных Центра никто не собирался выпускать за пределы допустимого.

Однажды восприятие наконец-то потускнело и словно бы выцвело. Замер количественного выражения моей психокинетической силы, индекс Гаманина, показал серьёзную просадку. Не до нуля. И даже не меньше тысячи. Но мир потерял свою прежнюю безумную красочность, и сложно было сказать, плохо это или хорошо. Цвета не раздражали и не заставляли застывать в них всем вниманием, как случалось раньше, но зато они стали тусклыми, и я никак не могла перестроиться, заставить себя воспринимать мир по-новому. Мне казалось, будто я против воли потеряла что-то, и потеря вызывала неожиданно сильную боль.

Анна Жановна терпеливо объяснила мне, что из-за неправильного зачатия некоторые гены продублировались, вместо одного необходимого для функционирования паранормы набора, стало два, вместо двух – четыре. Научный язык практической биоинженерии я полностью воспринять не смогла, но поняла главное: влияние генных дубликатов на мой организм необходимо было полностью исключить. Надо было сделать что-то ещё, этого я и вовсе не восприняла, как ни старалась. Но первым признаком того, что всё идёт по плану, было как раз падение индекса Гаманина вдвое от прежних значений…

Ночью мне снилось, что Сае вернулся. Я очень остро чувствовала его. Лёгкие касания кончиками пальцев – такие реальные, такие настоящие – и вот уже мурашки по всему телу. Поцелуи и объятия – и вот уже огонь снаружи, огонь во мне, огонь вокруг. Я вскидывалась в полумраке – вмонтированные – нет, выращенные! – в стене осветительные цветы-звёздочки никогда не угасали совсем, как будто врачи и лично Анна Жановна прописали запрет на полную темноту для меня.

До сих пор не знаю, испугалась бы я темноты или же нет…

Однажды наутро, приходя в себя от мучительного сна, в очередной раз показавшегося явью – наши с Сае безудержные ночи в Огневом – я вдруг увидела, что стена изменилась. Дерево исчезло или трансформировалось, послужив материалом, основой, для рисунка. Стены не стало, вместо неё в комнате проявился портал в прошлое.

Я с сердечной болью узнала мрачную скалу и полоску пляжа перед нашим домом, оставшимся там, на Аркадии. Штормящий океан. Рваные облака на пронзительно-синем небе, таком синем, какое бывает только у нас в начале бабьего лета. Клянусь, до меня даже будто запахи донеслись!

Соль. Йод. Выброшенные за ночь сиреневые водоросли. Их всегда полно по берегам в это время года. Терпкий, горьковатый аромат осенних цветов на наших клумбах. И мой Сае…

Он сидел на валуне, поджав под себя одну ногу, а вторую согнул в обеих коленках и обхватил руками. Крылья трепетали за спиной, готовые в любой момент ударить и поднять своего обладателя в воздух. Я почти чувствовала ветер, бивший в лицо – именно таким я и запомнила Сае в те дни, когда он жил у нас.

Я подошла, толком ещё не проснувшись, протянула руку, – мне казалось, ещё немного, и Сае примет мою ладонь, а потом мы вместе с ним взмоем в вышину, к солнцу, ветру, свободе...

Ладонь наткнулась на холодный камень как на барьер.

Да, пока я спала, паранорма «съела» дерево, распылила его на составляющие и сложила в рисунок. Спонтанный выброс. Хорошо, что рядом не оказалось никого, могло бы задеть фатально. И тоже… распылить и пустить на составляющие.

Надо было зафиксировать картину подписью, чтобы она уже никогда больше не менялась и не тянула энергию из всех, кто неосторожно к ней приблизиться. Но я медлила.

Время исчезло. Не было прошлого, ведь его уже не изменить. Не осталось настоящего, в нём уже нет моего Сае. Оставалось только будущее. Тот день и час, когда мы встретимся снова. Он же наступит когда-нибудь. Не может не наступить!

Картина начала меняться. Цветы текли, перемешиваясь причудливым калейдоскопом. Шагали за зловеще-малиновый закатный горизонт гигантские волны. Извергался вулкан, заливая мир багровой лавой. Вспыхивали и угасали звёзды, рождались и умирали миры. Но Сае не возвращался из хаоса, как ни старалась я разглядеть в пугающем водовороте его лицо. Меня саму затягивало и размывало в чудовищной воронке, а я ничего не могла – да и не хотела! – с этим делать.

«Верь мне», – просил меня Сае, и его грустная улыбка впечатывалась в душу кровоточащей раной.

Верь мне… а я усомнилась.

Всего на миг.

Но хватило и этого.

Сае исчез, а теперь исчезаю я сама. Наверное, правильно. Зачем мне жить, если я сама толкнула любимого в водоворот судьбы…

Наверное, я умерла бы тогда, не сумев справиться с вышедшей из-под контроля силой. Спасла доктор Хименес.

Я обнаружила себя на полу, и её рядом со мною. Хименес держала меня за руки, и золотое сияние исцеляющего транса закрывало, заворачивало в кокон мою бедную опустошённую душу. Изображние на стене вздрогнуло в последний раз, застывая хаотическим набором ярких пятен, враставших друг в друга. Не моя подпись, но воля маленькой целительницы отрезала любую возможность самостоятельного изменения.

Теперь стена напоминала безумное творение художника-авангардиста. Было такое течение в изобразительном искусстве в докосмическую эпоху Человечества, я читала. А вот сейчас задумалась: может быть, у них тоже случались спонтанные выплески паранормы? Они были слишком слабы, чтобы серьёзно навредить кому бы то ни было. Но картины оставляли. И до сих пор в музеях хранятся некоторые из них. Очень похожие на нынешнее моё творение…

– Контроль, девочка, – с упрёком сказала доктор Хименес. – Контроль!

– Анна Жановна… – голос застрял в горле, я прокашлялась и всё же договорила: – Анна Жановна сказала, что индекс Гаманина у меня упадёт во время её процедур. Это оно? Это поэтому всё случилось именно так?

– Пойдём-ка присядем.

Противиться крепкой руке доктора Хименес, поднявшей меня с пола, я не могла, да и не было смысла. Целительница усадила меня за столик, сама устроилась напротив. Заказала в быстром меню сок и воду, заставила выпить. Я выпила, не чувствуя ни температуры жидкости, ни вкуса. Полегчало. Но, прямо скажем, ненамного.

– Многие из нас – и генетики в том числе, Анна Жановна тоже, – придают огромное значение количественному выражению индекса Гаманина, – сказала доктор Хименес. – Почему-то считается, что чем он выше, тем паранормал сильнее, ловчее, выше прыгает, дальше бегает и больше может разрушить одним движением брови. Короче, сила есть, ума не надо.

– Вы так не считаете, – я не спрашивала, и потому она просто кивнула:

– Да, я так не считаю.

– А как же вы тогда считаете?

Индекс Гаманина ведь вправду основной параметр паранормальной силы. Совокупность характеристик, там целый тест сдаёшь, несколько дней подряд, чтобы определить число. И да, те, у кого индекс не выше ста, не могут ведь стоять на одной ступени с теми, у кого он больше тысячи! Так всегда было. В армию, например, могут взять только если у тебя Гаманин не ниже трёхсот!

– У меня самой тот индекс – триста два, – сообщила доктор Хименес, чуть усмехаясь. – Я ведь родилась даже не в прошлом веке, а в позапрошлом… Моя генетическая линия устарела уже настолько, что полностью выведена не только из производства, но и из популяции. Никто не дожил до нынешних дней. Я – последняя.

А я вдруг увидела гусиные лапки в уголках её глаз. Мне показалось, они стали сильнее. Глубже. Седины, правда, на висках нет, но волосы ведь можно и покрасить…

Эхом отдался в памяти голос целительницы, когда она говорила о своей смерти: «Я готова, Ане, я к ней готова!» Меня поневоле кинуло в жар.

Есть жизнь. И есть смерть. Два рубежа, между которыми мечется наше сознание: дата рождения и дата смерти. Разум вспыхивает яркой искрой, горит, пока не сгорает, и гаснет. А вокруг – тишина. До, после и в процессе. Тишина, темнота и холод.

И серебряная призрачная роза над небольшой кладбищенской плитой.

– Главное, не количественное выражение силы, Десима, – мягко выговорила целительница. – Главное – точка её приложения! Можно всю жизнь носить в гору тяжёлые камни, похваляясь физическим совершенством. А можно придумать рычаг, блок, найти точку опоры и поднять на гору в двадцать раз больше камней куда большего веса!

– А потом ещё и до антиграва додуматься, – попыталась было улыбнуться я.

Губы прыгали. Ладони оледенели так, будто я держала их в морозильнике. Но меня отпускало. Доктор Хименес лечила меня сейчас, как лечила всегда, при каждой нашей встрече. Чего ей это стоило, знала только лишь она сама.

– Что ты хотела нарисовать, Дес?

– Сае, – тут же ответила я.

– Бедная девочка, ты скучаешь, – доктор Хименес коснулась пальцами моей руки.

От её ладони исходил золотистый исцеляющий жар. Он грел. Успокаивал. Возвращал уверенность.

– Но ты рисовала своего возлюбленного и раньше, причём без таких последствий. Вспомни, что именно ты захотела нарисовать сейчас.

– Я… хотела… увидеть, как мы с ним встретимся, – глотая слёзы, ответила я. – И не получилось. Доктор Хименес! Это значит, что мы теперь не встретимся никогда?! Он умрёт?

– Нет, конечно же, Дес. Он не умрёт, зачем ему умирать… Исходя из того, что мы знаем о чима – а наши добрые соседи-апарие не спешат делиться сведениями о своей расе, твой друг не может умереть просто так. Паранорма защищает своего хозяина…

– Пирокинетики гибнут в бою, – возразила я.

– Не поспоришь. Гибнут. Но Сае – не пирокинетик, он – чима… а это нечто другое. Чуждое нам, загадочное и – мощное, крепко завязанное на такие иррациональные штуки, как чувства. Полагаю, он не может умереть, пока ты веришь в то, что он жив, Десима.

Я испугалась. Я вдруг испугалась до остановки дыхания. Тогда я не поверила в его любовь. Заколебалась, засомневалась, утратила веру. Всего на миг, и он исчез. Самопроизвольный портал, сгенерированный нестабильной паранормой чима выкинул любимого где-то за пределами обитаемой Вселенной. А сейчас, выходит, я усомнилась в том, что он жив?!

И этого мига… могло… оказаться… достаточно… чтобы… Достаточно, чтобы…

Даже в мыслях я не могла произнести словосочетание «он умер».

Боги Галактики, что же я натворила! Что я, дура такая, сейчас натворила!

Ужас пеленал меня тугим саваном. Если Сае мёртв, незачем жить и мне. Но он не мёртвый, не мёртвый, не мёртвый! Я верю в то, что он жив! Он живой… и мы с ним однажды встретимся. Но даже если и не увидимся больше никогда, главное, что он жив. И, возможно, даже счастлив. С той, кто никогда не усомнится в нём.

Судорожная паника один в один походила на ту, которая захлестнула меня сразу после того, как Сае исчез в жерле гиперпространственного прокола. И как тогда я не смогла отменить последствия своего сомнения, так и сейчас… скорее всего… не удастся… перечеркнуть моё неверие.

– Всё будет хорошо, Дес, – сказала доктор Хименес, касаясь моих рук ладонями. – Всё будет хорошо. Если любишь и если веришь, возможно всё. Даже смерть отступает; в моей почти столетней практике я наблюдала подобное не раз… Верь, Десима. Люби и верь.

Верь…

А я усомнилась…

– Самоконтроль, Десима. Самоконтроль… Дыши, девочка, дыши.

Я послушно начала дыхательные упражнения. Они входят в общий паттерн возвращения контроля над спятившей паранормой психокинетического спектра.

…Пламя рождает ветер. Ветер рождает волны. Волны гасят пламя. Пламя уходит в землю…

Жуткий жар неконтролируемой силы прошёл сквозь меня в пол и глубже вниз: в скалу, в планетарную кору, в расплавленную мантию. Стихия вернулась к стихии. Чудовищное напряжение схлынуло, и всё тело начало ощутимо потряхивать.

– Будущее не определено один раз и навсегда, – говорила между доктор Хименес. – Оно меняется постоянно, как текучая вода. Уходит в сторону. Разворачивается назад. Скручивается спиралью и распрямляется в прямую линию. В него не нужно смотреть слишком пристально, видят боги Вселенной, это совершенно ни к чему. Всё равно оно свершится не так, как ты хочешь. У него свои законы и свои резоны. Ты не можешь изменить будущее, Десима, даже если тебе вдруг покажется, что ты можешь. Но ты можешь изменить своё к нему отношение. И ещё – ты можешь изменить себя.

Легко ей рассуждать. Про точку опоры – известная тема, но как менять себя, если ты сама одновременно и место приложения силы, и сама эта сила?

– Как? Не могу же я нарисовать сама себя!

– Почему бы и нет?

Вопрос сбил меня с толку. Почему бы и нет, в самом-то деле. Вот только…

– Что я должна нарисовать? – от паники, накрывшей разум, ощутимо потряхивало во всём теле.

– А это, Десима, решать уже тебе, – абсолютно серьёзно выговорила доктор Хименес. – Полотно под названием «жизнь» слишком тонкая штука, чтобы лезть под руку художнику и указывать со стороны, как рисовать, что рисовать и в какие цвета окрашивать...

***

– Мерси… постой. Когда ты в последний раз смотрела на себя в зеркало?

– Я ненавижу зеркала, Ане...