Глава 28

На верхней площадке отведённой мне башенки гостевых апартаментов дул бесконечный ветер. Будь у меня крылья, он бы наполнил их. Но я не умела летать…

Я развернула силовую защиту площадки, была здесь ещё и такая. Апарие всегда заботились о тех, кто ещё или уже не мог летать: о детях, о пожилых, о бескрылых чужаках. Их здания всегда строились с расчётом на то, что не каждое крыло способно почувствовать ветер. И от этих принципов не отступались никогда, даже в посольской миссии, где по определению не могло быть ни детей, ни стариков, а чужих, в общем-то, можно было принимать в центральном зале и в комнатах, предназначенных для переговоров.

Рыжее солнце садилось в дымке испарений. Горы расходились в стороны, слева и справа, а впереди, за уютной долиной полноводная река множеством рукавов впадала в океан. Я помнила карту. Не в большое озеро несла свои воды река, и не в море, а в океан. За океаном стояли города-пирамиды самих тауронов и находились дипломатические миссии других народов.

Здесь цвело лето, вечное лето той части планеты, что отводилась для теплолюбивых гостей. Тауроны умели управлять климатом, причём не только целиком по всей планете, но и по частям, что было высшим пилотажем. Попробуй-ка, увяжи друг с другом все многочисленные климатические зоны так, чтобы соблюсти баланс и атмосферную динамику планеты не нарушить!

Я вытянула из сумочки неизменный альбом. Хотела нарисовать пейзаж, но получилось про Сае.

Я помнила, как ко мне пришло видение под ледяным небом Старой Терры. Повелительное чувство сопричастия к тому полёту навстречу свету и свободе. Вот только я не знала, долетел ли Сае до заветного выхода или же у него не хватило сил. Да, да, я знаю, знаю! Надо надеяться и верить, верить и надеяться, ждать… но я не могла. Мне хотелось куда-то бежать, что-то хватать, спешить на помощь, все мои чувства, паранормальные и обычные, вопили о том, что – ещё немного, и я опоздаю.

Но что делать, я не знала. Бежать! Куда? Спасать! Как?!

Я даже личную яхту поднять с планетарной поверхности не сумею. Да и нет у меня личной яхты.

Рука быстро двигалась над альбомным листом, заполняя чистую поверхность нервной прерывистой штриховкой. А потом подключилась паранорма. Линии дрогнули, смешиваясь в сплошное серое пятно, затем оно разошлось, распалось на составляющие – так, возможно, рождается Вселенная, быть может. Кто-то рисует её – вместе с нами и вместо нас… Линии сомкнулись и застыли. И я увидела…

– Нет! – прошептала я, пятясь.

Упёрлась спиной в небольшую полукруглую башенку, здесь находились панель управления силовой защиты площадки, зона активации мебели и сенсор вызова лифта.

– Нет же!

Лист выпал из моих рук и медленно опустился под ноги.

Сае на рисунке лежал в реанимационной капсуле. В серой, закрытой до самого подбородка капсуле, видно было только лицо, сомкнутые веки, запавшие скулы. Он умер или ещё умирал, и приборы, должно быть, отчаянно пищали, изо всех сил пытаясь спасти, удержать уходящую жизнь.

Если веришь…

Чима – это за гранью обычного разума. Если любишь и если веришь…

… веришь…

А я сомневалась снова. Боялась, почти теряла сознание от ужаса и верила в смерть, но не верила жизни.

И не было рядом доктора Хименес, чтобы вернуть меня в разум. Всё. Получила персонкод гражданина Федерации – дальше сама. Выросла, вылетела из родительского дома – пропала. Сама.

– Нет!

Страшный рисунок смялся, исчез в золотой вспышке паранормального выплеска.

Не было этого. Не рисовала я никогда любимого умирающим. Я нарисую его живым и здоровым… и только так.

Но когда я попробовала взяться за карандаш снова, он просто выпал из моих пальцев. И второй раз выпал снова.

А на третий раз сломался.

***

Мео привёз с собой мини-мастерскую. Он любил и умел работать руками и не представлял себя без дорогой сердцу работы. Чем ещё можно было заниматься в дипмиссии тому, кто не имел к дипломатии ровно никакого отношения.

Я рассматривала верстачок, множество непонятных приборов на нём и рядом с ним, и жалела, что Полина не видит. Полина тоже любила работать руками, и даже большинство инструментов смогла бы опознать наверняка. Физика обычного пространства одинакова на всех планетах под всеми солнцами, она перестаёт действовать только в пространственно-временных аномалиях вроде Кишок Носорога или же в поле паранормального воздействия. А в инструментах для огранки драгоценного камня трудно придумать что-то новое. Разниться будет лишь его исполнение: чем старше цивилизация, тем шлифовальный диск сложнее, тем чище и точнее работает.

Я спросила:

– Если я нарисую вас, не будете возражать?

– Конечно, нет, – улыбнулся Мео. – Рисуй, девочка.

Девочка. Язык апарие – интонационный, в том его и сложность. Одно и то же слово может иметь совершенно разные, порой прямо противоположные, значения, всё потому что его можно произнести несколькими различными способами. На письме интонация отмечается комбинацией волнистых линий. Уметь её читать – отдельная наука. Мео говорил «девочка» в значении – «жена моего сына, моя дочь». Проще говоря, по-человечески – невестка. Но слово «невестка» не отражает степень того родства, какое вкладывал в это слово старый Мео. Не просто жена сына. А ещё и дочь. Родная дочь. Апарие не делили детей на своих и приёмных, они лишь различали кровных, одной с родителем крови, и родных. Словосочетания «приёмный ребёнок» в их языке не существовало вовсе.

В жизни случалось по-всякому, например, отношение к детям-чима, возведённое в абсолют традиций. Но в те времена, когда складывался язык, к чима, по всей видимости, относились иначе.

Я нарисовала старого ювелира за работой. Сосредоточенный взгляд, острую складочку на переносице, поджатые губы, крылья за спиной, чтобы не мешали, – миг полного погружения в любимое дело. Паранорма придала рисунку глубину и неяркие краски – в мастерской царил полумрак, только над верстаком горело несколько точечных светильников, не оставляя теням ни единого шанса появиться и помешать работе.

Мео долго разглядывал рисунок.

– Приукрашено, как мне кажется… – сказал он с укором.

– Я – художник, – возразила я. – Я так вижу.

– Возможно, – он вдруг протянул мне свою работу, тяжёлый перстень с прозрачным камнем. – Возьми.

– Я не за плату рисовала.

– А я и не в уплату. Такие вещи не делаются одним днём; я работал давно, и давно же решил, что подарю подруге моего Сае. Возьми, кольцо не простое.

– Энерготрон? – я поневоле коснулась ладонью груди, где приятно холодил кожу подарок Сае.

– Усилитель.

Мне стало не по себе, таким уж тоном это было сказано…

– Профессиональная тайна нашего дома. Меня учили мой отец и мой дед, а их учили их старшие. Энерготрон создать могут многие, а вот усилитель – задача сложнее. Мне кажется, девочка, что тебе он вскоре понадобится. Ты ведь не из Детей Огня, твой дар – выше… и ему нужна распределяющая линза.

Ах, чтобы я ещё понимала, о чём говорит отец моего Сае! Распределяющая линза, знать бы ещё, что это такое, и зачем оно нужно…

– Это ведь алмаз? – спросила я, кивая на камень. – Очень большой…

– Это белый кристалл, вещество не из нашего мира. Их находят в разломах пространства-времени, в самых разных местах Галактики…

Я вздрогнула, вспомнив растопыренную вывернутую спираль, плывущую сквозь звёзды к одной ей ведомой цели. Кишки Носорога. Вырожденное пространство, искорёженное древним оружием. Наверное, не единственное в Галактике. Сложно представить, чтобы мирный ювелир летал туда за материалом для работы.

– Белый кристалл сам выбирает для себя руку, – продолжил Мео. – Он пролежал у меня в шкатулке много лет. И только перед нашей встречей я понял, что надо взять его с собой. Он сам захотел перейти к тебе, девочка. Возьми.

Я смотрела на перстень и чувствовала осторожную силу, живущую в камне. Не передать словами, потому что подключилось паранормальное зрение. Камень сиял в паранормальном спектре как сверхновая звезда…

– У нас, на материнской планете нашего народа, белый кристалл встречается в жерлах вулканов, спящих на дне, под толщей морской воды. Говорят, однажды они проснутся… Этот камень – оттуда. Его принёс мне мой Сае, после того, как побывал на дне Вечного Океана.

Я взяла перстень, и меня облило жаром, потом бросило в холод, затем всё прошло, но тело всё ещё потряхивало, как после удара электричеством. Кольцо легко наделось на палец и словно бы обвилось вокруг него тёплой змейкой. Камень колко вспыхнул длинной искрой, и унялся, превратившись в безобидное украшение.

– Спасибо вам, Мео, – тихо сказала я. – Я даже не знаю, как отблагодарить…

– Это подарок. За подарки – не благодарят.

И тогда я обняла его. В порыве чувств, как обняла бы старшего родственника. Отца, которого я не знала. Не считать же отцом адмирала Кострова, в самом-то деле! Да, одна из его клеток породила меня, но его не было рядом, когда я продиралась через кризисы своей нестабильной паранормы, а потом он и вовсе захотел меня убить. Он же знал! Уверена, знал. Не мог не знать!

Мео укрыл меня крылом на миг, почти так же, как Сае когда-то. Я в полной мере ощутила его любовь и поддержку. И надежду. Он очень надеялся, что я помогу ему вернуть сына.

Белый кристалл. В информе о нём оказалось крайне мало сведений. Пространственные разломы образуют три типа кристаллов – чёрный рубин, кровавый изумруд и белый кристалл, последний – самый редкий и самый ценный. Все три типа кристаллов умеют накапливать и распределять паранормальную энергию, высоко ценятся среди психокинетиков, вот только работать с ними умеют далеко не все, и, в основном, не в Земной Федерации.

А у меня их было теперь целых два. Изумруд подарил мне Сае, и он поглотил в своё время паранормальный выброс страшной силы, не позволив мне в момент кромешной боли развалить на атомы всё вокруг в зоне поражения. Сила белого кристалла выше, но в чём она проявляется, федеральный информ не знал. А спрашивать у самого Мео мне показалось не очень правильным: похоже, почтенный ювелир и сам толком понимал всех свойств камня.

Огранить его правильно – сумел, благодаря тайному знанию, передавшемуся в его семье от отца к сыну в течение многих поколений. А вот понять – не мог.

***

– Всё готово?

– Да, отец.

– Начинаем.

***

Я стояла на вершине башенки своих гостевых апартаментов и смотрела на заходящее солнце. Оно падало накосо за скальную гряду слева, большущее, оранжево-алое, в строчках перистых облаков. В обычном мире, не имеющем тотального климат-контроля, такие облака означали перемену погоды, вплоть до штормового предупреждения на следующие же сутки. Здесь никакому шторму не дадут разгуляться.

Все, кому нравятся шторма и прочий разгул стихий, отправляются в другие миры, на экстремальные сафари типа «Один на один с дикой природой». Где, к слову, вероятность погибнуть ненулевая. Впрочем, турист, проходя через арку портала, подписывает соглашение, по которому ответственность за свои жизнь и здоровье берёт на себя, и к фирме претензий никаких не имеет. Умер? Сам виноват…

Зловещий закат в багровых тонах теребил и теребил душу: что-то будет! Не зря мне вспомнились эти сафари на выживание. Их, эти сафари, иногда показывали в развлекалках, до которых сама не своя была Полина. Подозреваю, создатели развлекалок те сафари приукрашивали изрядно. Может, им тур-операторы, занимающиеся этим направлением, за рекламу приплачивали, не знаю. Уж очень легко там герои выпутывались из различных неприятностей, всё преодолевали, призы, если они предусматривались системой, – брали, домой возвращались на обеих ногах.

А здесь…

Я зябко обхватила себя ладонями за плечи. Хоть и стояла под защитным барьером, и ветер не мог пробраться сквозь него. А всё равно, холодом по позвоночнику катились одна волна за другой. Что-то будет. Что-то будет вот прямо сейчас…

Терминал тихо тренькнул в кармане. Пришло сообщение… странно. Никаких сообщений я сейчас не ждала – ни от службы доставки, ни от поисковых служб, от которых я ждала сведений о моём Сае. Поисковики отчитывались раз в десять дней, и последний раз отчёт от них пришёл вчера, разве что…

Разве только что они нашли!

Я поспешила вниз, и уже там, прямо в коридоре, поспешно активировала терминал.

Сначала пошла заставка информационной службы. Ну же! Ну! Быстрее!

А затем… Меня бросило спиной к стене и словно бы к ней приморозило.

Кадры. Картинка. Видео. Больничная палата, реанимационный модуль, и в нём, в нём, в нём… Я смотрела и меня накрывало безумным ужасом. Как будто ожила моя вчерашняя картина, зарисовка из блокнота, с умирающем Сае в больничной капсуле. И ведь это же я, я, я своими руками, сама, нарисовала сама… с паранормой своей необычной и нестандартной, будь она проклята!

«Когда с тобой рядом живёт чима, слишком многое приходится отдавать на откуп вере, – говорил мне отец моего Сае. – Разум здесь бесполезен и даже вреден, от разума в вопросах веры всегда одни лишь неприятности. Надо верить… и не сомневаться ни на один миг. Как я верю в то, что сын мой всегда возвращается, и так оно потом и случается в действительности. Так и ты верь в то, что найдёшь своего мужчину, девочка! Если веришь и если любишь – возможно всё!»

Я поначалу даже не восприняла звук страшного сообщения…

Смотрела на кадры, видела Сае – боги Галактики, он живой, живой, живой, пусть даже раненый, пусть даже и в капсуле, главное – живой и он нашёлся!

А голос совершенно недвусмысленно велел мне срочно покинуть локальное пространство Мнараллы и лететь на Скиннерву… боже, где это?! Лететь на Скиннерву в одиночку. Никого с собой не брать. Никому не сообщать. Если я хочу застать своего ненаглядного в живых.

Сае попал в беду. Он в плену. Его насильно держат в анабиозе!

Потому что никогда он не стал бы сотрудничать с негодяями добровольно.

Сообщение стёрлось. Само по себе. Должно быть, в нём был заложен таймер. Мне дали время ознакомиться с посланием, испытать потрясение, утратить разум на какое-то время – а собраться с мозгами и скопировать видеосообщение, да – не дали. Тот, кто составлял его, хорошо меня знал. Всё было рассчитано до секунды.

Я с размаху села на пол прямо там, где стояла. Схватилась за голову, еле сдерживая рвущийся из меня крик. Сае в плену! У каких-то негодяев. Которым зачем-то нужна ещё и я. Зачем? Почему? Для чего?!

Что же мне делать теперь, что делать, что?

***

Скиннерва – соседнее с Тауроном локальное пространство. Один прыжок на рейсовом. И так удачно, рейсовый сейчас стоит на дальней пересадочной, если потороплюсь прямо сейчас – успею.

А не успею, надо где-то искать яхту. Точнее, хозяина яхты, который согласится перебросить меня на Скиннерву. Или я что-то не понимаю, или такую яхту я прямо сейчас не найду.

Для личного транспорта один прыжок в соседнее локальное пространство ничего не значит. Но с какой стати владельцу яхты работать извозчиком для незнакомой девчонки?

Только рейсовый. Других вариантов нет.

Высокотехнологичные, хорошо обустроенные миры вроде Аркадии или Таурона прекрасны тем, что практически всё можно сделать или получить в автоматическом режиме, общаясь исключительно с нейросетями. А ещё здесь есть скоростные переходы с планетарной поверхности сразу на орбитальную станцию. Состояние моего счёта позволяло пользоваться такими проходами пять стандартных лет, если не больше.

Рейс на Скиннерву уходил через двое суток.

Успею.

Собралась я быстро, точнее, вовсе не собиралась. Кинула в сумочку – обычную, через плечо, с гравизамком, неизменный альбом, пару карандашей.

Попался на глаза «костерок». Мини-плазмоган, его я приобрела ещё на Старой Терре, в рамках курса по самообороне. И как же живо вспомнилась характеристика тренера: «гражданская бестолочь»…

Но Сае ведь похитили вовсе не для того, чтобы угощать меня кофе с имбирными пряниками!

Я проверила заряд, как учили. Полный… в кого бы я стреляла до сих пор… даже в тир с «костерком» не успела наведаться, хотя на хайланере тир наверняка был, причём не один. Надо было пристроить кобуру на теле – на ноге или предплечье, по всем правилам. Чтобы успеть выхватить вовремя. Но я просто сунула оружие в сумку. Успею! До Скиннервы надо ещё добраться.

Догадаться о том, что меня могут перехватить раньше появления на Скиннерве, я не смогла.