Глава 25

Морэн перенес меня в столичную квартиру Браунсов, с которой временно сняли арест. Я не ошиблась, когда посчитала, что найду там матушку с отцом. Я стояла на улице под пушистым зябким снегопадом и смотрела на светящиеся магическим светом окна.

— Дай знать, если понадоблюсь, — осторожно произнес Морэн и впихнул мне в руку сразу два разовых кристалла телепортации. — И… я не лезу не в свои дела, но Дарен явно ждет от тебя весточку. Еще немного, и я точно не смогу убедить его в том, что с тобой все в порядке.

— Спасибо, — совершенно искренне проговорила я. — Но прежде, чем возвращаться к нормальной жизни, мне нужно закончить еще два ненормальных дела.

— Напоминаю, что встречаться со своим ректором — это совершенно не нормальная жизнь, — усмехается Морэн. — Ненормальная жизнь, знаешь ли, она иногда хуже того же драффа. К ней привыкаешь еще быстрее, хотя последствия могут быть такими же тяжелыми, даже смертельными.

— Учту, — ответила я.

Уже через пять минут я стою напротив знакомой двери, но никак не решаюсь войти. Знаю, что судьба моего отца зависит лишь от меня — не большая плата за то, через что мне пришлось пройти. Да, за ним не придут полицаи, не выведут вновь через эти двери — но имею ли я право распоряжаться так судьбой человека, который дал мне жизнь? Судьбой двух людей…

Перед глазами вспыхивают картинки того, как плохо было Нире после ставшего чуть ли не летальным срыва… Сколько людей пострадало от этой гадости? Сколько пострадало от других разновидностей? Сколько было смертей? Черт, да даже если одна, она на руках моего отца…

Лучше бы он действительно был экономическим преступником. Это принять куда проще. После этой мысли перед глазами всплывает образ погибшей Шварц…

Ладно, в сторону эмоции. Я на финишной прямой. Правда, мне начинает казаться, что она куда сложнее извилистых поворотов.

Нажимаю на простенький артефакт, и слышу с той стороны перезвон колокольчиков. Через минуту дверь открывается. На пороге заспанный, но широко улыбающийся отец. Сердце болезненно сжимается от тяжести того разговора, что нам предстоит.

— Я уж думал, что это будет самый тухлый Первый день в моей жизни, — начинает он, но затем его радость почти мгновенно угасает. Он украдкой заглядывает в квартиру. — Наверное, хорошо, что мама спит.

Отец меня хорошо знает. С самого детства именно с ним я проводила больше всего времени. По всей видимости, он легко читает изменения в моей мимике. Может, даже понимает, что за беседа нам предстоит.

— Поговорим? — мой голос звучит хрипло.

— Заварю чай, — он вздыхает.

Уже через десять минут мы сидим в столовой друг напротив друга.

— Лорда Уилкенса сейчас задерживают. Нашлись весомые улики, — начинаю я, но закончить не могу. Как сказать отцу, что по этим данным он отнюдь не белый кроль?

— Я знал, что это произойдет, — отец неловко пожимает плечами и опускает взгляд. — Что именно тебе известно?

— Представь, что ничего. Порадуй меня тем, что скажешь обо всем честно и без лишней театральщины.

— Эрналия, я, может, и не самый лучший человек на свете, но не хочу, чтобы моя дочь разговаривала со мной в таком тоне!

— Ты чуть не убил мою лучшую подругу. Из-за тебя чуть не лишился жизнь мой лучший друг, — сухо говорю я. — Черт, да меня саму почти отправили на тот свет! Как еще мне с тобой разговаривать?

Отец, кажется, теряется от этих новостей. Еще секунд тридцать он сидит и безучастно смотрит прямо перед собой.

— Если я скажу, что слабо понимал, во что ввязываюсь, ты поверишь?

— Попробую, — кривлю душой.

Понимаю, что сейчас мне нужно хоть какое-то оправдание, за которое я смогу уцепиться.

— Уилкенс говорил, что это лекарственные сборы, которые будут реализовываться в аптеках. Мы не раз поднимали тему лицензии…

Сдержать злобный смешок не удается. Лекарственные сборы, как же.

— Поверь, если бы ко мне с самого начала пришли со словами, что этой гадостью будут травиться люди… Неужели ты думаешь, что я?.. — в голосе отца звучит неприкрытая боль. — Ты же понимаешь, что от лорда Уилкенса никак не ждешь подставы такого масштаба… Я как только понял, где оказался, сразу же попытался выйти из всей этой затеи. И после этого появилось первое обвинение в том, что я вымогаю у людей деньги и строю финансовую пирамиду. Склепать доказательства не так уж и сложно… Эрни, они угрожали тебе, матери… Я бы ни за что…

— Ты мог быть честным с нами, — жестко говорю я.

Хочу продолжить, но слышу возмущенный голос матери за спиной.

— Я ушам своим не верю! Как ты вообще смеешь винить отца?! Он сделал это для тебя, для нас! А ты, моя дорогая, слишком привыкла жить шикарно, чтобы понимать, каким трудом все это дается.

Оборачиваюсь и вижу, каким раздражением горят глаза матери. Ее щеки налились румянцем, ноздри раздуваются от тяжелого дыхания.

— Ты обо всем знала? — глухо спрашиваю я.

— Почти с самого начала, — отвечает она, задирая подбородок. — Отец не стал от меня подобное скрывать.

— И ты радостно покрывала его, ратуя за то, что обвинения в финансовых махинациях слишком зыбкие, а в другое его просто не могут взять за неимением улик? — теперь мой голос звучит куда спокойнее.

— Эрналия, это взрослые вопросы, в которые мы не стали бы тебя посвящать. Мы даже решили, что тебе куда безопаснее перейти в род Роунвесских, чтобы при худшем из вариантов на тебя не пала тень!

Как же больно это слышать…

— Папа, скажи, — я в заключительный раз задаю вопрос отцу, уже заранее зная, что он ответит: — Когда именно ты решил выйти из этого грязного бизнеса?

— Сразу перед тем, как меня упекли за решетку, — поспешно произносит он. — Я пробыл в нем совсем немного.

Фатальная ошибка.

— То есть твоя подпись и рукописные отчеты по поставкам, которые датируются тремя годами ранее, — подделка? Или, быть может, ты не догадывался об отсутствии лицензии, когда закупал фасовочные мешочки в королевствах, в которых до сих пор процветает рабство? Или не подписывал отчеты о тестировании этих сборов? Взрослые проблемы? Возможно, но вот ошибки очень детские.

Отец сверлит меня тяжелым виноватым взглядом и явно не знает, как ответить. А я… я до сих пор не вижу в нем преступника, всего лишь отца, который подарил мне лучшие моменты в моей жизни. Я знаю, что буду винить себя всю жизнь за это решение. Что буду чувствовать ответственность перед семьями тех, кто прямо или косвенно пострадал от действий и даже бездействий моего отца. Но все же это произношу:

— Раз вы любите решать взрослые вопросы, решайте, — встаю из-за стола, опираясь руками на столешницу. — Уилкенса, скорее всего, уже снаряжают в ссылку. Ты можешь отправиться вместе с ним или остаться тут, выбрать любой комфортный для себя дальнейший путь. Это ваше с мамой дело. Я буду рада, если ты останешься. Не сразу. Может, через год… Два. Или пять. Но рада. А перед этим подумай, пожалуйста, как же так вышло? Как получилось, что твоя дочь, рискуя собственной жизнью, добывает нужные сведения с целью обелить тебя, но вместо этого получает информацию в стократ хуже? Мне не хочется, чтобы ты всю жизнь жил с чувством вины, но подумал об искуплении. Как? Понятия не имею. Это взрослые вопросы. 

Я ненадолго перевожу дыхание, но как только вижу, что мама вновь готова разразиться гневной тирадой, продолжаю.

— Вы моя семья. И я всегда была готова принять вас любыми. Тебя, отец... Экономическим преступником? Да ерунда. Черным торговцем? Сложнее, но это не отменяет того факта, что ты мой отец. Ты дал мне воспитание, учил меня всему, или почти всему, что знаешь сам. Это всегда будет со мной. То, что ты сделал, очень, о-очень плохо, но я все равно тебя люблю. И тебя, мама, тоже. И любить буду всегда. С деньгами или без них, все равно. Но на некоторое время я пропаду из вашей жизни. Хочу посмотреть, будут ли мои родители и их решения примером для меня.

Я бросаю еще один взгляд на свою мать. Под конец моего недолгого, но эмоционального монолога она умерила свой пыл. Сердце вновь болезненно сжимается. Если бы на нее когда-то тогда, двадцать лет назад не повлияли с помощью ментального воздействия, как бы сложилась ее жизнь?

Сейчас от этой связи, что складывалась годами, невозможно избавиться. Это не излечить парочкой зелий, а если просто озвучить, это подарит лишь боль. Да я и не вправе…

— Хорошего вечера, — напоследок говорю я и покидаю дом, в котором долгие года жила в сытости и достатке. Но больно не от воспоминаний о потерянной роскошной жизни, а от того, что именно там я оставляю самых дорогих для себя людей.

Интересно, а какого Ричарду? Легче или сложнее? Я хотя бы точно уверена, что мой отец — действительно мой отец. А каково ему узнавать такую тяжелую правду еще и под соусом подобных новостей. Мне почему-то начинает казаться, что он испытывает схожие эмоции. Может, хуже. Какими бы у них ни были с лордом Уилкенсом отношения, каким бы ни было их родство, этот мужчина воспитывал Ричарда. А значит, давал все то, что давал мне мой папа.

И уж точно вряд ли Ричард хоть когда-то побежит к его величеству с криками: «Папа! Ты мне был так нужен!»

Недолго думая, отправляю Ричарду вестника: «Как ты? Э.»

Не дожидаясь ответа, активирую новый артефакт телепортации.

Впереди еще одна беседа. Самая тяжелая.

***

— Эрналия? Ты рано.

Бабушка, как и всегда, ухоженная, волосок к волоску, даже макияж идеален — словно слуги не разбудили ее двадцать минут назад с вестью о том, что пожаловала внучка.

— И видок у тебя так себе, — не преминула сообщить бабушка.

— И тебя с Первым днем, — с улыбкой произнесла я. — Я попросила заварить ратайского чая.

— Есть повод? — напрягается бабушка, элегантно присаживаясь на край дивана и принимая в руки чашку с блюдцем. Внимательно меня осматривает.

— Ну, это с какой стороны посмотреть… — все с той же милой улыбкой отвечаю я.

— Боги, Эрналия, ты понесла? — И уж не знаю, чего больше было в возгласе старшей родственницы — радости или страха. — Если боишься за свой нравственный облик, не волнуйся. Надо просто быстрее закрепить ваши отношения. Твоя мама тоже…

После этих слов бабушка, забывшись, прикусывает язык и бросает на меня осторожный взгляд.

— Нет, бабушка. Я не беременна. Более того, мы с Ричардом разорвали помолвку. Через пару часов это будет официальная новость. И этого никак не изменить.

— Что?.. — Раньше от столь ледяного тона у меня бы мурашки по всему телу побежали. Теперь… Теперь я сохраняю все ту же улыбку, хотя бы понимая, ради чего это делаю. — Эрналия, ты вообще отдаешь себе отчет в том, что это большая ошибка? После королевского приема, где каждый щенок посудачил о том, что вы с Ричардом… Да тебя никто замуж не возьмет!

— Значит, останусь старой девой, — радостно произношу я.

— Останешься, — сухо добавляет она. — Я не дам согласия на брак с кем бы то ни было, кроме Ричарда Уилкенса. Что бы там ни делал его отец…

— Я знаю, — ничуть не печалюсь. — Просто хотела, чтобы ты узнала об этом первой. Но у тебя и без меня есть свои осведомители. Ты, вероятно, о делах его отца многим раньше узнала.

Бабушка делает небольшой глоток, стараясь сохранять привычное выражение лица невозмутимой леди, готовой ко всему. Вот только ко всему, графиня Роунвесская, подготовиться невозможно.

— Впрочем, давай иначе, — предлагаю я. — Сыграем в правду или ложь. Я расскажу тебе сказку, а ты обозначишь, где вымысел, а где реальность.

Бабушка напрягается еще сильнее, я уже вижу, как начинают трястись ее руки. Вот только это не из-за нервного напряжения.

— Жили были в королевстве графиня и король. Графиню воспитывали в строгости, прививали ей нравственные принципы. И потому, когда она выбралась ко двору, графиня ощутила вкус свободы и бросилась во все тяжкие. Правда или ложь?

— Правда, — едва слышно отвечает бабушка.

Не знаю, что именно заставляет ее отвечать, но радуюсь тому, что она так просто приняла правила игры. Да и смысл сейчас скрывать?

— Графиня почти сразу влюбилась в короля. Молод, горяч. Он олицетворял все то, что графиня так хотела видеть в мужчинах. И король отвечал ей взаимностью. Правда или ложь?

— Правда.

— Была лишь одна кро-о-о-охотная деталь. Король был помолвлен с княгиней из небольшого княжества, расположенного  на дальних землях континента. Брак был выгоден, а потому нарушить договоренности даже ради наследницы богатого рода король не мог. Правда или ложь?

— Правда.

— И графиня почти готова была смириться со своим положением, но вмешивается в нашу сказку второе «но». Беременность графини. Понимание того, что она понесла от короля первенца, окрыляет, и графиня мечтает о том, чтобы все же получить статус королевы. Правда или ложь?

— Правда, — в этом графиня Роунвесская признается неохотно.

— После таких вестей графиню довольно быстро выдают замуж, для того, чтобы у первенца был род, далекий от королевского. Чтобы он никак не мог унаследовать все то, что полагается. Вот только один маленький просчет по поводу возникновения жизни и истинного физического рождения путает карты королю. Первенец наследует не все, но многое. Правда или ложь?

— Правда.

На щеках у бабушки появляются алые пятна, губа начинает подрагивать.

— Графиня соглашается на то, что ребенок не должен узнать всю силу первенца, но сама задумывает страшную месть за то, что ею таким возмутительным образом воспользовались. Она сохраняет с королем дружеские отношения, но лишь для того, чтобы контролировать то, что будет происходить в его жизни дальше. Правда? Или ложь?

— Правда, — почти обескровленных губ бабушки касается улыбка, она делает еще один глоток.

— Она понимает, что король никогда не будет верен своей королеве, а значит, появятся новые бастарды. Сильнейшего из них она планирует выдать замуж или женить, тут уж как пойдет, за своего потомка. Правда или ложь?

— Правда, — с полным смирением произносит бабушка.

— Но король начинает что-то подозревать. Отклоняет брак дочери графини с человеком, который лишь усилит родовые способности будущей внучки или внука, и вынуждает графиню вновь отступить. На время. Обеспечивает влюбленность наследницы графини в простого мужчину, тем самым вынуждая ее выйти из рода самой графини и потерять связь и с королевскими родовыми способностями, данными ей при возникновении жизни. Правда или ложь?

— Правда. И потому для графини день свадьбы ее дочери с этим… человеком — худший день в ее жизни.

— Графиня не позволяет бракосочетанию свершиться до того самого момента, пока ее дочь не забеременеет. Это дает ей шанс на то, что годами выношенная месть все же наберет силу. Что ее наследник все же составит партию такому же бастарду и заберет власть у монарха по праву сильнейшей магии и с одобрения богов. Правда или ложь?

— Правда, — голос графини Роунвесской звучит еще слабее. — И только ты могла разгадать такую… сказку.

— Ты отравила дедушку? — едва слышно спрашиваю я, первой нарушив правила игры.

— Ложь! Абсолютная ложь! Я любила его. По-своему, но любила... — бабушка пытается крикнуть, но голос звучит слишком хрипло. Она хватается за голову и болезненно морщится. Эхом произносит: — Ратайский чай…

Она прикрывает глаза и плавно опускается на подушку. Едва слышно говорит:

— Может, именно ты и подаришь мне долгожданную свободу. Воспользуюсь случаем, скажу тебе то, чего никогда не говорила. Я тобой горжусь.

Я молчу. Глушу подступающие слезы. Нет, бабушка, свободы ты не получишь.

Прислушавшись к дыханию, я подхожу ближе и оставляю поцелуй на ее лбу.

— Мне кажется, я смогу тебя понять, — произношу одними губами.

Выжидаю еще пять минут, и за это время сжигаю тот самый лист, что Морэн, к счастью, мне отдал. Единственное официальное упоминание моей семьи во всей той грязи, что удалось узнать. Кровь, конечно, не вытрешь, но это меньшее из зол — остальные упоминания я уничтожила. С отсроченным действием — спасибо Дарену за артефакт, позволяющий стереть память бумаги в нужных местах, — но я смогла обеспечить своей семье возможность не оглядываться назад.

Языки пламени мягко съедают старый лист, заставляя его корчиться. И как только последняя улика уничтожена, я кричу:

— На помощь! Умоляю! На помощь! Бабушке плохо! Я сказала ей о том, что помолвка отменилась и… Боги, умоляю, на помощь!

Слезы даже не приходится играть. Слуги уже через минуту в гостиной, отправляют вестников лекарям…

Я — монстр. Совсем такой же, как все в моей семье. А где-то даже хуже… Но если я смогла принять их со всеми достоинствами и недостатками, то смогу и саму себя.

Я — монстр. Именно так я себя ощущала в тот момент, когда выходила из родового поместья рода Роунвесских. Все пыталась убедить себя в том, что с бабушкой не произойдет ничего страшного, но все равно никак не могла избавиться от груза вины и страха за ее жизнь.

В ту самую встречу с отцом Ниры зельевар поведал мне один свой секрет, который приносит больше всего прибыли его делу. Зелье со звучным названием «Новое рождение», предназначенное для людей старшего поколения.

Растительные безвредные травы, накачанные каплей магии для баланса, укрепляли сердце, почки, печень, легкие и сосуды — прямо-таки лекарство от всех болезней с одним маленьким «но». Перед «Новым рождением» организм погружался в глубокий сон на тридцать часов. В среднем.

Накопительный эффект трав плюс лечебный здоровый сон — со стороны все это может выглядеть как тяжелое недомогание. Ведь человек даже глаза открыть не в состоянии, не то что объяснить, что видит сладкие сны с радугой и зеленым лугом.

Разумеется, я не полная дура, верить зельевару, пусть даже талантливому, на слово. Мы долго разбирали состав средства — я даже дала подписку о неразглашении, — изучали свойства трав, предусматривали возможность различных аллергических реакций… После я получила заверенные личными родовыми перстнями отзывы о чудодейственном препарате от аристократок. В общем, я изучила тему вдоль и поперек, чтобы удостовериться в том, что «Новое рождение» принесет графине Роунвесской исключительно пользу. И привнесет немного театра в ее и без того бурную жизнь.

Но перед этим убедит всех, что у бабушки серьезное недомогание.

Зачем?

Все просто.

Прямо из поместья графини Роунвесской я направляюсь к законнику, чтобы внести изменения в договор о вхождении в род. Меня можно посчитать меркантильной пигалицей, возжелавшей извлечь выгоду из всех трагичных ситуаций, что произошли со мной в последние дни. Но нет…

Я возвращаю то, что заслужила по праву.

Во-первых, возможность выбирать себе мужа самостоятельно, без одобрения главы рода.

Во-вторых, право отказаться от любых денежных средств на содержание от рода Роунвесских. Более того, унаследовать все то огромное состояние, что приумножила бабушка за эти годы, смогут лишь мои дети. Мне не нужны эти деньги.

Да, я остаюсь Браунс-Роунвесской, но исключительно на своих условиях.

Когда я покидаю законника, приходит вестник от Ричарда:

«Прихожу в себя после тех приключений, что ты нам устроила. Жду вас с Неррсом на завтрак на следующих выходных. Дарен — крутой мужик, рекомендую племяннице обратить на него свой взгляд. 

П.С. И даю свое благословение. 

Р.».

И как бы дико это ни звучало, не могу сдержать смешок. Если задуматься, то как минимум с третью всего высшего света я состою в родстве. И хорошо, если раньше с этими людьми мы никак не пересекались… Черт, да даже с Беатри Уитни! Не хотела бы я об этом знать.

Втягиваю носом свежий морозный воздух и понимаю, что проблемы кончились. По крайней мере, на время. А значит, пора бы уделить время себе и… мужчине, по которому я успела так соскучиться.

Интересно, он в академии? Я крепко обхватываю ладонью кольцо, висящее на шее и чувствую слабую пульсацию. Улыбаюсь — могла бы и раньше догадаться! Второй рукой зажимаю оставшийся кристалл.

Вспышка, и я уже в другом месте.

— Господин ректор, переведите меня на факультет искусств, пожалуйста, — первое, что произношу я, оказавшись в незнакомой спальне.

В комнате пахнет Дареном, и это мгновенно успокаивает меня. Удивленного мужчину я вижу секундой позже, он стоит у окна в одних брюках. Вид у него пораженный, стоит отметить.

В этот же момент я испытываю такую усталость, что на чужую кровать начинаю поглядывать едва ли не с жаждой. Мне становится стыдно, но совсем ненадолго.

Дарен делает два шага навстречу и крепко обнимает, носом утыкаясь в мою макушку.

— А еще я теперь невеста без приданого, — сквозь накатывающую дрему говорю я. — Не то чтобы я хотела замуж, но если ты строил серьезные меркантильные планы, тебе лучше их пересмотреть.

— А я старше тебя на пятнадцать лет. Сплетен нам в любом случае не избежать, — усмехается Дарен и подхватывает меня на руки, чтобы уложить в постель. — Всем сразу станет ясно, что ты со мной из-за денег, а меня на молоденьких потянуло.

— С такими словами меня еще в чужую постель не укладывали, — я потягиваюсь от блаженства. Боги, кто бы знал, что простая мягкая кровать может принести столько удовольствия.

— А вот с этого момента поподробнее, — вкрадчиво произносит Дарен.

— Да ни с какими не укладывали, — сонно отмахиваюсь я. — Дарен, знаешь что?..

— Что?

— Я тоже всегда буду на твоей стороне. И еще я, кажется, тебя люблю.

— А я совершенно точно тебя люблю, без «кажется».

Именно с этими словами я погружаюсь в спасительный сон. Рассчитывая сразу на две вещи. Во-первых, что меня не будут будить следующие часов двадцать. И во-вторых, что проснусь в объятиях любимого мужчины.

И… это еще не конец.