Глава № 30. Артем

Не помню, когда я в последний раз вот так вот сидел на лавке. Мимо проходят любопытные прохожие, вокруг кустов с громким гавканьем носятся собаки, готовые к случке, напротив сидят мальчишки, которые кормят голубей, но то и дело посматривают на меня и перешептываются, решая, в какой аварии меня так перекосило.

Но все это не имеет значения. Потому что рядом со мной Ромашка. И самое главное — кажется, для нее не имеет значения моя внешность.

Заметив ее пристальный взгляд, я намеренно сажусь так, чтобы она видела мое лицо полностью. Она очень долго предпочитала смотреть куда угодно, только не на меня, и теперь, когда у нее неожиданно просыпается интерес, я хочу, чтобы она рассмотрела меня еще раз, вблизи.

Не опускает взгляд, скользит по лицу, и не морщится, не дергает непроизвольно бровями, не прищуривается в тщетной попытке увидеть как можно меньше, спрятаться от реальности за ресницами.

Она изучает меня, и я терпеливо жду, когда вновь окунусь в малахитовую зелень осени, которая рядом, несмотря на весну.

Осень. Она — именно осень, я даже чувствую горький запах трав, из которых она соткана. Вижу ливень внутри нее, готовый пролиться из собранных туч, ощущаю в мыслях легкий туман, по которому она любит блуждать, не задумываясь: найдет ли выход обратно.

И ветер, который к ней рвется, пытаясь показать, что они знакомы и давно общаются налегке, тому лишнее подтверждение. Он пытается спрятать ее за пшеничной завесой, но я не хочу упускать ее взгляд.

Отвожу от ее лица длинные волосы, пропускаю их через пальцы, любуясь солнечным светом, который так же хочет затеряться в них, как и я. Она не видит, не понимает, что со мной происходит — смущается, тихонько вздыхает, когда мои пальцы случайно скользят по ее вискам.

Пусть думает, что случайно.

Пусть думает что угодно — только продолжает смотреть вот так, как смотрит сейчас.

Глаза в глаза.

Неразрывно.

Прикусывая губу от неловкости, и все равно позволяя к себе прикасаться.

Смотрит доверчиво, немного наивно и отстраненно, не подозревая, что все уже решено. Это лишь первая степень близости, начальный этап того, чего я хочу и к чему постараюсь ее привести.

Мне хочется не просто смотреть на нее, мне хочется сжать ее, притянуть к себе, заставить ее на мне ерзать и не прикусывать губы, а открывать для меня. Ее пухлый рот рисует в моей голове картины, как этот рот лучше использовать, и я хочу сразу все.

Хочу слышать громкие стоны, хочу слышать, как она умоляет, хочу слышать молчание, где самое громкое — только вдох или выдох, потому что я хочу всадить в этот рот не только язык.

А еще я хочу, чтобы ее каблуки упирались не в старый, затертый асфальт, который все равно этого не оценит, а в мою спину и ягодицы. Хочу принять эту боль от нее, чтобы вбиваться в нее без опаски, чтобы мы были в расчете, и чтобы позволить ее ногтям исполосовать мою спину, когда она перестанет носить эту маску «хорошей, правильной девочки». Она просто не сможет ее удержать, потому что вцепится за меня.

Хочу увидеть ее подо мной — доступную, открытую, ждущую, раздвигающую колени при моем приближении, чтобы предложить мне попробовать свой осенний коктейль. Слизать его, заставить заиграть пряными нотками, а потом прикоснуться губами к губам и передать этот вкус.

И крутится еще одна блядская мысль — лучше бы она действительно искала себе просто спонсора. Потому что, глядя в эти глаза, у меня сносит крышу от понимания, что в ближайшее время мне будет позволено только дрочить, представляя вместо собственных пальцев — ее.

Ромашка так близко, что, кажется, если протянуть руку — можно потрогать хрупкие лепестки. Заставить их привыкнуть к этим прикосновениям, приучить к тому, что ранимое хорошо контактирует с жестким. Но цветок вырывают из рук. И, кажется, именно тот, кто уже делал больно, потому что, услышав голос того, кто звонит, Даша бледнеет и с такой силой сжимает свой телефон, будто от этого зависит как минимум жизнь.

Я слышу голос мужчины, который ее называет по имени, и который пытается пробиться сюда, стать третьим на нашей сегодняшней встрече. Вижу, как она прячет взгляд, сомневается, а потом поднимается и уходит, послушная кукловоду, к которому я не могу дотянуться.

Она уходит все дальше, я уже больше не слышу звука ее шагов, но по вискам словно бьют молоточки. Не знаю, что ее тянет к тому, кто ей позвонил, но это причиняет ей боль — у нее совсем другая походка, она будто не помнит, не умеет ходить на каблуках, которые сама же и выбрала. Часто останавливается, силясь то ли прекратить этот разговор, то ли обернуться. Иногда ускоряется, нервничая или желая куда-то бежать.

Я слежу за ней сквозь дым сигареты, а потом поднимаюсь, устав ждать впустую, устав тупо сидеть.

Есть шанс, что она вернется не для «прости и прощай» — не все считают уместным хоть что-нибудь говорить, уходя навсегда. Но, возможно, она придет за цветами.

И если да, я не хочу, чтобы она была в таком заторможенном состоянии, не хочу, чтобы думала о другом. Не хочу, чтобы думала, что вообще я ей позволю уйти, не сделав ни единой попытки.

Я подкупаю двух следопытов, которые присмотрят за цветами и Дашей вместо меня. Отлучаюсь всего на пару минут, думая, что успею до ее возвращения, но, приближаясь к скамейке, понимаю, что опоздал.

Ромашка уже вернулась, и в каком-то разобранном состоянии. Она не просто сидит на лавке, наверняка думая, что меня уже нет. Она так отчаянно прижимает к себе цветы, словно они без шипов, и это подушка.

Мне остается сделать всего пару шагов, когда двое мальчишек, выбросив остатки крошек для голубей, со всех ног несутся ко мне.

— Мы все сделали, как вы сказали! — отчитывается один, едва не захлебываясь словами, так спешит получить на руки деньги. — Но она никуда из сквера не уходила, так что за номером маршрутки следить не пришлось!

— А это считается? Нам даже не пришлось отгонять никого от цветов и не пришлось ее уговаривать подождать, — немного понуро отчитывается второй сорванец и с надеждой интересуется: — Это ничего, что она осталась сама?

— Ничего, — успокаиваю ребят, отдаю им оклад за бдительность, как договаривались, и пока они уносятся со счастливыми визгами, приближаюсь к скамье, на которой оставил свой личный цветок.

Даша не оборачивается. Как будто не слышит, не хочет слышать и видеть того, что ее окружает.

Мне хочется прикоснуться к ее спине, чтобы убрать это напряжение, чтобы она снова расслабилась, но я опасаюсь ее испугать. Поэтому отхожу в сторону и приближаюсь по дорожке, чтобы она заметила меня первой.

Не смотрит.

Взгляд — на цветы.

— Не успела соскучиться? — я намеренно не упоминаю про телефонный звонок, потому что вижу, что он принес одну херь.

Она заметно вздрагивает, хотя я специально говорю негромко и с улыбкой. Поднимает взгляд на меня, и мне хочется не просто достать кукловода, а медленно его задушить. Только последний ублюдок мог из теплой, солнечной осени сделать холодную, колючую зиму.

Она не отвечает, пожимает плечами. Но взгляд вполне неплохо говорит за нее. Возможно, даже более искренне, чем это сделали бы слова.

В ее глазах нет радости от моего возвращения. Лишь толика облегчения, капля растерянности, нота неловкости и целый грамм интереса. Но даже если отталкиваться от того, что имеем, высока доля вероятности, что это свидание не станет последним только из-за того, что этого хочу я.

Молча сажусь рядом с ней, ближе, чем раньше, вплотную, потому что цветы она держит в руках. И Даша не отодвигается, не дергается, не пытается отдалиться — с интересом следит за тем, как я разламываю купленный батон на две части, а потом одну часть передаю ей.

— Угощаешь? — улыбается, наблюдая за тем, как ко мне уже начинают слетаться первые голуби.

— Предполагалось, что мы угостим птиц, — мельчу батон, чтобы пернатым было удобней. — Тебе я бы все-таки предложил съездить в какой-нибудь ресторан.

Я вижу, как ее плечи вздрагивают, но не сразу понимаю, что она пытается не рассмеяться. Может быть, чтобы подавить этот смех, она отламывает кусок от батона, но бросает его не птицам, а себе в рот.

— Так, — говорю я, принимаясь крошить свою часть батона активней. — С рестораном надо поторопиться.

И мне приходится стучать по спине Даши, потому что она неожиданно давится. То ли смехом, то ли батоном, хрен разберешь, когда ее не просто трусит, а сотрясает в моих руках, как маленький вулкан, который решил вдруг проснуться.

— П-прости… — выдавливает она, успокоившись, делает несколько глубоких вдохов, а потом сознается. — Прости, я просто поняла, что это была твоя машина. Не хочу тебя как-то обидеть, но тебе бы еще благополучно домой вернуться на ней.

Не понимаю, к чему она. За чем, за чем, а за своей машиной я слежу так же четко, как за котом.

— Мне кажется, — говорит она доверительно, — у заднего колеса небольшая проблема. Может, тебе еще самому на маршрутке возвращаться придется. Отсюда к тебе что-нибудь ходит?

Пока я пытаюсь представить идиота, решившего поиграть с тем, за что вряд ли расплатится, Даша отламывает еще один кусок от батона и снова его активно жует.

— Эй-эй! — возмущаюсь я деланно. — Посмотри, в каком шоке голуби! А к ним же еще и воробьи прилетели. Те самые, которых мальчишки от себя отгоняли!

И кто бы знал, чего мне стоит изображать эту строгость, когда я вижу, что Даша опять расслабляется, кладет цветы с другой стороны от себя, не пытаясь впихнуть между нами преграду, разворачивается ко мне и улыбается так, словно смотрит на что-то прекрасное.

По-моему, зима медленно отступает, понимая, что немного поторопилась.