Глава № 37. Артем

У меня такой сильный стояк, что прикосновение ткани к члену болезненно. Хочется или засунуть его в рот Ромашки, или хотя бы кончить в кулак, но меня вымораживает всего одно слово:

— Спасибо.

Что, блядь? Минуту я надеюсь, что эти слуховые галлюцинации связаны со спермой, которая жмется в каменных яйцах. Но Даша опускает глаза и соскальзывает с моих коленей так быстро и легко, что мне остается только принять и переварить этот факт.

Пока пытаюсь сообразить, что вообще происходит, она подхватывает свою сумочку, открывает дверь и выталкивает себя за пределы моей машины.

— Сядь, — говорю в приоткрытую дверь резче, чем собирался. — Я тебя подвезу.

Она замирает у машины, смотрит куда угодно — на деревья, которые нас скрывали, на небо, готовое позволить тучам сменить жаркое солнце, на воробьев, возможно, тех самых, которых мы с ней однажды кормили. А потом едва заметно качает головой, хлопает дверью и решительно удаляется.

Терпеть не могу уговаривать женщин, не помню, чтобы приходилось за ними бегать.

Сжимаю руками руль, не собираясь нестись за ней следом. Не знаю, что с ней случилось и что я сделал не так, и не могу вкурить, почему, блядь, у меня такое чувство, будто меня только что трахнули.

Трахнули и оставили.

Ее фигура удаляется так стремительно, что у меня остаются только секунды, чтобы принять окончательное решение. Я знаю, что если она уйдет — вот так, как сейчас, и я промолчу, мы вряд ли еще раз увидимся.

Опускаю окно, смотрю на то, как ветви деревьев у нее на пути начинают скрывать ее от меня, и… нет, не бегу.

— Прозвони, когда доберешься домой!

Она останавливается — всего на секунду, словно раздумывая: не лучше ли притвориться глухой. Оборачивается, и снова едва заметно качает в ответ головой.

И на этот раз у меня сжимается не ниже пояса, а где-то в груди, потому что сомнений не остается. Это «нет» означает не только то, что она не будет звонить, когда окажется дома. Это «нет» означает, что она не будет звонить вообще.

Мазохизм никогда не входил в круг моих интересов, поэтому я душу в себе повадки неудачника, наблюдающего за девушкой, которая стремится осуществить свою мечту и наконец-то от меня убежать, и сам валю на хрен с этого места.

Город как будто застыл в этой духоте апрельского вечера, и пытается каждого, к кому может дотянуться своими щупальцами, заставить ощутить этот вкус. Проехать свободно практически невозможно, и я вязну в очередной тянучке потока машин. Невольно вбираю в себя желтизну одуванчиков на обочине, пыль на асфальте и запах бензина, к которому я привык.

Ненапряжная музыка, которую я включаю, и эта медлительность позволяют выдохнуть, переключиться.

И домой я приезжаю если не в благостном, то в настроении, которое уже вполне можно терпеть. Правда, кот, окинув недоуменным взглядом белый букет, и убедившись, что я в очередной раз разбудил его просто так, упорно не хочет отодвигаться от порога и впускать меня на его — не мою территорию.

Прикрывает глаза, делая вид, что снова мгновенно уснул, и на этот раз беспробудно, и только хвостом нервно дергает, когда я настойчиво пытаюсь его отодвинуть.

— Придется потесниться, — склоняюсь над ним и дарю скупую ласку наглой морде, которая этого не заслужила, более того, чихает, унюхав запах цветов. Кстати, о них… — Кать!

Дом отвечает молчанием, если не считать стука лапок кота, перебирающегося на подоконник, где его сегодня больше не потревожат и где не воняет белыми розами. Они коту ни к чему. Как и мне.

К тому же, пост сдан — пост принят, теперь за тем, чтобы в жилище не проникли чужие, предстоит следить уже не Барсу, а мне.

Не дождавшись хоть какой-то реакции на свой зов, оставляю цветы в гостиной и поднимаюсь к себе. Чтобы не забивать голову пустым ожиданием, погружаюсь в изучение документов, которые прихватил с работы домой. Несколько часов у меня получается не отвлекаться, а потом я все-таки проверяю свой телефон.

Была в вайбере — вижу. Но сообщения, как я и думал, не поступало.

Смотрю на аватарку в виде ромашки, пытаюсь представить, с кем она говорила, от кого ждала сообщения или звонка. И в голову лезут мысли, что после меня, после того, как я погружался в нее пальцами и языком, она пошла к тому кукловоду. И что, возможно, уже сейчас, когда она может сравнить…

От дальнейшего красочного представления картины, что Ромашка уже сидит на ком-то другом и стонет в рот другого мужчины, активно двигая бедрами, спасает звук подкатившей к дому машины.

Выглянув в окно, замечаю сестру, впорхнувшую в ворота, но продолжающую говорить с тем, кто ее подвез. Водителя не видно, но эту подержанную машину я сам ставил на колеса, поэтому легко узнаю того, с кем Катерина не может долго проститься. Голос ее звучит звонко, но слабо проникает даже через распахнутую форточку — дом довольно далеко от дороги.

Отхожу от окна, вновь погружаюсь в документацию, но меня отвлекает входная дверь, которая хлопает так, будто хочет не впустить, а прибить кого-нибудь подходящего. В принципе, Катерина и Щавель всегда кружились на разных полюсах, даже не пытаясь найти точек соприкосновения, и у меня только одна догадка, что впихнуло их в один салон на двоих.

И она подтверждается, едва я слышу стук каблуков на лестнице и как медленно приоткрывается дверь моей комнаты.

— Повезло тебе, — говорит Катерина чуть нервно и входит, заметив, что я оторвался от документов. — А мне пришлось за двоих отдуваться на ужасном семейном ужине.

— Что тебе показалось ужасней всего? — стараюсь не рассмеяться, заметив, что она и правда сильно расстроена.

— Ну… — Катерина подходит к моему креслу, склоняется у меня за спиной, и обнимает меня с тягостным вздохом. — Мама снова пыталась убедить меня, что Лондон только и ждет, когда я куплю билет и вернусь… Но это так, это привычно. А вот увидеть там Щавеля…

Она машет одной рукой, едва не пропадая мне в глаз, а когда я ловлю ее ладонь, усмехается и становится менее агрессивной.

— Ты знаешь, он ни капельки не изменился за эти несколько лет, — обвинительно заключает она. — В голове по-прежнему одни фотографии и его «недельные» музы.

— Кать… — пытаюсь заступиться за приятеля.

— Он сам так сказал! — возмущается она. — Представляешь, я даже похвалила его работы! Сказала, что в них что-то есть, и, пожалуй, я буду не против, если он сделает мне портфолио, а он…

Могу себе представить, что ответил ей Макс, по таланту которого проехались так, ненароком. Да еще кто — девчонка, которая при каждой встрече только и делала, что высмеивала его увлечения и нежелание становиться серьезным и взрослым мужчиной с нормальной профессией.

— А он сказал, что подумал бы, — пыхтит в ухо мне Катерина. — Только есть две проблемы. Первая — я — маленькая сестра его друга…

Эмоции у сестренки зашкаливают, поэтому ей требуется минута, чтобы их выровнять и начать снова дышать спокойно.

— А вторая причина заключается в том, — продолжает она еще более обиженно и возмущенно, — что чтобы вдохновиться и сделать удачное портфолио при моих данных, ему надо вкусить музу, так сказать, изнутри…

Прежде чем я успеваю дотянуться до телефона и спросить у приятеля: не попутал ли он берега, Катерина успевает закончить бурный рассказ.

— А он сказал, что далеко не уверен, что это удачная мысль и… и что вряд ли мое портфолио того стоит!

Оставляю в покое свой телефон и приятеля. Глажу сестру по ладони и давлю в себе вопрос: что все же ее так сильно расстроило? То, что не будет портфолио от Щавеля, которого она никогда не ценила, или что не судьба стать его музой на несколько дней. Нет уж, лучше даже не думать об этом.

— Артем, — через пару минут она успокаивается и, кажется, оставляет тему, которая ее зацепила. — Ой, вот же…

Вручает мне флешку.

— Это он передал, — чуть морщится, — еще притащил фотографию, которую ты выбрал на выставке. Она там, в гостиной… рядом с цветами.

Обходит меня, становится напротив и участливо смотрит в глаза.

— Она не взяла их, да? — спрашивает с неприкрытым волнением и до того, как я успеваю сказать, что Даша вряд ли их видела вообще, развивает свою теорию грусти. — А если девушка не принимает цветы, если не берет их у Холостяка, то по правилам, она выбывает с проекта.

Пронзительный взгляд, и уже она гладит меня по руке, утешая.

— Она выбыла, да? — спрашивает немного неловко.

И мой мат на тупой проект, как и этот вопрос повисают в воздухе троеточием со знаком вопроса в конце.

А спустя несколько дней ответ образуется сам.

Ни звонка, ни единого сообщения — от Ромашки вообще ничего, как будто и нет меня, как будто и не было ничего. Ни ее смеха по вечерам, ни ее голоса по ту сторону телефона, ни совместного кормления голубей и улыбки, когда заполучить вкусные крохи успевали и воробьи, ни моих поцелуев.

Я практически привыкаю к мысли, что это действительно была последняя встреча, потому что глупо следить за женщиной и пытаться ее вернуть, если она не хочет, чтобы ее нашли и вернули.

Кручусь в городской суете, погружаюсь в работу настолько, что зуб даю — в этом месяце мы побьем все рекорды. Готовлюсь к выставке, на которой буду присутствовать в выходные.

Стараюсь не смотреть на фотографию девушки на стене своего кабинета, потому что, несмотря на то, что меня тянет к ней, я знаю наверняка: она ждет отнюдь не меня. Договариваюсь на пятничный вечер увидеться в баре с приятелями и затусить как положено, расслабиться, отключиться от всего, что мешает, волнует и беспокоит.

Но я успеваю только сделать заказ и познакомиться с девушками, которые жаждут составить компанию нашему столику, когда мой телефон пиликает сообщением вайбера.

Читаю.

И опять перечитываю, потому что меня глушит ощущение какой-то неправильности и какого-то искривления нормы реальности. Я даже прикинуть себе не могу степень одиночества, которая подталкивает человека, вряд ли желающего увидеть меня и который обратился бы ко мне далеко не в первую очередь, плюнуть на все, растереть и неожиданно написать:

«Мне нужна помощь».

Аватарка Ромашки и значок — онлайн, и на связи.