Глава № 63. Артем

Звонок Лины, на который я отвечаю, не просто выдергивает меня из квартиры, он нагружает проблемами, которые я разгребаю всю ночь.

Нет, я не добрый самаритянин, и вряд ли ответил бы вообще, но я хватаюсь за эту возможность, чтобы остыть, и чтобы запретить себе то, чего хочется, то, о чем уже думал. Ломать, убеждать, заставлять меня Дашу планы…

Я многому научился за столько лет в жестком бизнесе, я знаю, как заставить собеседника сменить точку зрения, как заставить его принять условия, которые более выгодны мне — не ему.

Но меня просто воротит от мысли провернуть такой номер с Дашей. Меня выкручивает от осознания, что если она сделает так, как того хочу я, может потом пожалеть.

Я не хочу, чтобы она о чем-то жалела. Не хочу, чтобы ей было плохо рядом со мной. Даже если мне рядом с ней хорошо.

Ночной город меня не задерживает — я мчусь по нему, рассекая не столько ночные тени, сколько желание развернуться, заграбастать девушку, которая осталась в квартире и пообещать ей все, что попросит — лишь бы осталась.

Я бы запретил себе вспоминать, что она останется не просто так, а потому что я надавлю на нее. Но она не забудет. А прожженным дельцом я мог быть где угодно, с кем угодно, но не в отношениях и не с ней.

Она — как глоток свежего воздуха. И даже если я без нее задохнусь, не хочу ее заставлять.

Ее жизнь…

Жаль, что я не могу сказать то, что навязчиво лезет в голову: ее жизнь+моя =

Не могу, потому что это то уравнение, которое я не в силах решить, и высшая математика, и теория вероятностей не помогут.

И я отвлекаюсь на то, что меня окружает. Вытравливаю из себя невероятные мысли, в которых я возвращаюсь домой, а Даша мне сообщает, что все обдумала и решила, что я стою того, чтобы остаться со мной. Пусть не сегодня. Когда я вернусь, она наверняка будет спать, и все, что я смогу сделать — это смотреть на нее, обнимать и гадать ответ по дыханию.

Завтра.

Пусть завтра.

Или когда… сколько у нас в запасе с ней дней?

Мысли о Даше и том, что нас ждет, когда я вернусь, вытесняет реальность. Лина в больнице, попытка суицида, на этот раз настоящая, и почти с тем эффектом, которого она ожидала.

Я с таким упорством занимаюсь ее проблемами, которые липнут одна на другую, как будто мы все еще вместе. Родители Лины, которые без сил сидят в коридоре больницы, пожалуй, думают именно так. Но правда в другом. Я делаю все, что угодно, чтобы отвлечься, чтобы не сломать сейчас, на эмоциях свой любимый цветок.

На то, чтобы все уладить, уходит куда больше времени, чем я ожидал. Приходится подключать не только деньги — все же встречаются еще принципиальные доктора, за что им мое уважение. Приходится выдергивать Толика, и ехать за ним, потому что он выпил, таки ночью не доверят, а никто не поймет так друг друга, как коллега коллегу.

А это время.

Все это время.

Которое дает мне остыть, заставляет понять, признать — уже точно, без оглядки назад, что именно я чувствую к Даше.

Но это же время действует против меня.

Пока мы решаем вопрос с тем, чтобы Лину не отправляли в психушку, договариваемся о том, чтобы перевести ее в хорошую клинику, и она все равно была под присмотром врачей, пока я прощаюсь с родителями Лины и успеваю ускользнуть от их благодарности, от меня ускользает Ромашка.

Ключи от консьержа — похлеще удара под дых.

Пропущенные звонки от нее замечаю уже только когда, забрав ключи, разворачиваюсь и возвращаюсь в машину. Беспокоилась? Или хотела сказать, годе ключи.

В любом случае, звонить уже поздно. Наверняка, она спит. Надеюсь, что спит, потому что я уснуть не могу.

И утром, едва рассветает, уезжаю из дома, подальше от мечтательной Катерины, которая, кажется, в кого-то опять влюблена, от кота, который неодобрительно смотрит на мои отлучки из дома и пробуждение в такую рань, когда ему еще даже не хочется есть, а уже надо двигаться от двери. А главное — от себя.

Загружаю себя работой — благо, сегодня удачный день, и приходится столкнуться с тем, что я несколько запустил. Срочно. Все срочно. И я даже рад. Это возможность взять себя в руки, успокоиться, разложить все по полочкам, прочитать…

Но то и дело бросая взгляд на подарок, который я приготовил для Даши, понимаю, что она и расчеты — несовместимые вещи.

Ничего, нужно просто нырнуть в эту прорубь. Пусть даже кажется, что выбраться из нее нереально, и на глубине ничего, кроме холода, я хочу попробовать это сделать. Хочу увидеть ее глаза, хочу обнять ее, хочу ей сказать, что…

Телефон булькает сообщением. Даша! Отодвинув все документы, игнорирую появление в дверях кабинета отца — потом, все потом!

Открываю сообщение, читаю и… мне кажется, я не знаю другого языка, кроме матов. Матов на эту чертову жизнь.

Завтра она уезжает, а сегодня хочет увидеться, чтобы проститься…

Она в сети, ждет ответа, но что я могу ей ответить? Явно не то, что она хочет услышать.

Целый день я хватаюсь то за одно, то другое, пытаюсь отвлечься, забыться, пытаюсь отпустить ее — для начала мысленно, чтобы потом, когда она и правда уедет, выжечь в себе те чувства, которые мешают находиться в этой реальности и остаться в здравом рассудке.

А потом понимаю, что к черту! К черту все это! Не хочу ее отпускать! И даже если спустя время она мне этого не простит, у меня будет время, которое я украду.

Взглянув на часы, понимаю, что могу и так даже лучше — обойтись без звонка. У нас не получается говорить откровенно, когда мы видим друг друга, и я мало полагаюсь в этом вопросе на телефон.

Спасибо моей идеальной памяти, слуху и такому же знанию города.

Кафе «У дядюшки Сэма» издали ничем не выделяется из других. И я не понимаю, почему подруга Даши настаивала конкретно на нем.

Не понимаю до тех пор, пока не приближаюсь к нему.

Смех, который я узнаю, а потом испуганный взгляд Ромашки — за мгновенье до ее поцелуя с каким-то мужчиной — и у меня сносит крышу.

Перед глазами лишь красная пелена, не понимаю, что делаю, пока не слышу испуганный женский крик, напоминающий вой. Что-то сжимает мне руку, оборачиваюсь, пытаюсь рассмотреть, но не понимаю, что вижу или кого.

— Артем, — приводит меня в себя голос Даши. — Артем, с него хватит.

Качаю головой, закрываю глаза, и все, что ощущаю в этот момент, все, что ко мне прорывается — это осознание, что Даша со мной. Рядом. И не она рыдает, опустившись в красивой платье на пол, над мужчиной, который изображает из себя убиенца на красном фоне цветов.

— Артем, — ладонь Даши ложится на грудь, словно пытаясь задобрить сердце, которое минуту назад готовилось сделать кульбит. — Пойдем…

Я слепо делаю шаг следом за ней.

А потом оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с женщиной, которая причитает над красавчиком на полу.

— Ты — урод! — кричит она, едва не захлебываясь. — Полный урод!

Ее слова не затрагивают, наоборот — не долетают до цели, как полые камешки. Потому что я наконец ее узнаю — это Ольга. Слова человека, которому ты неприятен, и это взаимно, не могут задеть.

К тому же, я не один.

И та, что со мной, плевать хотела на мою внешность.

— Костик, Костик, — зовет Ольга страдальца, решающего приоткрыть глаз и чуть-чуть осмотреться. — Родной мой, он ушел, я рядом… я с тобой… всегда буду с тобой…

Последнее, что я успеваю увидеть — как мужчина отталкивает ее ладонь. Последнее, что успеваю услышать — как он зовет мою Дашу.12727c

И она тоже слышит, не может не слышать, но вместо того, чтобы повестись на его стоны, переплетает наши с ней пальцы и выводит с террасы.

Какое-то время мы просто идем. Мне кажется, цели у прогулки нет точно. Даша просто пытается увести меня от кафе. По крайней мере, моя машина в другой стороне. Но так я думаю ровно до тех пор, пока Даша неожиданно не останавливается напротив меня и не поражает признанием:

— У меня нет бабушки.

Она так взволнована, словно мы собрались составлять ее родословную и под это дело взяли долларовый кредит.

— У меня тоже, — успокаиваю ее. — И давно. Деда тоже нет, если что.

— Ты не понимаешь, — она закусывает губу, зажмуривается и выпаливает: — Я тебя обманула! У меня нет бабушки! Соответственно, у этой несуществующей бабушки нет квартиры!

Пока я пытаюсь понять, с чего Даша взяла, что, даже будь у нее бабушка, меня бы интересовала ее квартира… А тем более коммуналка, потому что прекрасно знаю, что именно они в тех домах, где обитает Ромашка, она, так же, зажмурившись, продолжает:

— У меня ничего нет в этом городе, даже подруги, как оказалось. И я говорила правду, когда призналась, что здесь меня ничего и не держит, вот только…

Она тяжело вздыхает, а когда я пытаюсь поправить ее волосы, которые снова заслоняют лицо, она прижимается лбом к моей груди и дышит-дышит… Дышит и согревает меня.

— Вот только я умолчала о главном, — говорит она так тихонько, что ее слова ко мне доносит только неравнодушный ветер. — Меня держишь ты. Сильно держишь, я даже не думала, что бывает вот так… не думала, что я…

Она опять прерывается, и я боюсь ее подгонять. Боюсь, что она передумает, снова закроется.

Обнимаю ее, удивляясь, почему не догадался об этом раньше, и она тут же цепляется за мою рубашку, тянет ее на себя, будто боится, что я ускользну. Медленно выдыхает и все же решается еще раз качнуть этот мир.

— Я люблю тебя! — ошеломляет признанием, но не дает времени посмаковать его, тут же принимается нести чушь. — И если ты согласишься… если позволишь… если тебе не противно… если ты простишь, что я тебе солгала…

— Даша, — зову ее, хочу увидеть глаза, хочу увидеть ее, просто хочу ее, и чтобы не пряталась. Хватит!

Но она лишь сильнее ко мне прижимается, будто не слышит, и продолжает нести милую чушь.

— Может быть, у нас все-таки есть с тобой шанс… Если ты… Маленький шанс, небольшой… Пожалуйста… — И вот здесь она отпускает меня, поднимает лицо, заставляет окунуться в зеленое море из непролитых слез и повторяет мои же слова. — Пожалуйста, пожалуйста, солги — я поверю.

Дальше она не в состоянии говорить. Мне кажется, после такого признания и на ногах еле держится.

Но мне приходится ее отпустить — ненадолго, всего на минуту, чтобы достать свой подарок, потому что он скажет лучше, чем я. В отличие от меня, он, надеюсь, ничего не испортит и не закроет ее сердце опять.

Достав бархатную коробочку, я достаю из нее цепочку с кулоном в виде ключа, и не спрашиваю — лишь позволив увидеть и осознать, застегиваю на шее Ромашки. У нее такая горячая и нежная кожа, что я с трудом заставляю себя убрать пальцы. Не трогать. Оставить до момента, когда она будет знать, почему именно и как я хочу прикасаться к ней.

Мимо проходят любопытные зрители, но меня это мало волнует. Даже если они видят перед собой красавицу и чудовище, для меня главное то, как меня видит именно Даша.

— Помнишь… — голос хриплый, и мне приходится тоже прибегнуть к паузе. — Помнишь, я тебе говорил, что у меня нет зависимостей?

Даша обхватывает пальцами кулон-ключ и с надеждой, которая отразилась в ее глазах, которая смотрит на меня и манит любовью, согласно кивает.

— Так вот, я тогда тебе тоже солгал. Ты… — обхватываю любимое лицо ладонями, склоняюсь, и прежде чем стереть с ее губ другой поцелуй, признаюсь. — Моя зависимость — это ты.

Но вместо того, чтобы прикоснуться к ее губам, я стираю слезинки, которые катятся по щекам Даши.

Нельзя…

Не хочу…

Никаких слез больше.

Не из-за меня — это точно.

Да и из-за других пустяков не позволю!

Моя ранимая, нежная, моя смелая и любимая Ромашка стоит того, чтобы уберечь все ее лепестки.