Глава 8

***

Город N. Сейчас.

Признание этого урода следователю не понадобилось: улик и биоматериала хватало с головой. А также показания тех, кто так или иначе, но заметил эту падаль возле жертв. Его команда собрала все, что только можно. Провели обыск квартиры, гаража и рабочего кабинета. Нашли много интересного.

Он оставлял себе на память что-то от жертв. Шарфик. Чулки. Браслет. Или вот часы. Всего десять предметов. Десять вещей, за которыми скрываются жизни десяти молодых красивых девчушек. Им бы жить и жить. Но они попались на пути этой гниде и жизнь их оборвалась.

Это не грустно. И даже не печально. Это несправедливо настолько, что у него слов не находилось, чтобы как-то это выразить.

Никому из родственников его жалость или сочувствие не помогут.

Маньяка посадят. Пожизненно. Тюрьма строгого режима и без права досрочного освобождения. Возможно даже в одиночную камеру, что тоже неплохо, учитывая страх этой гниды перед замкнутыми пространствами, — в детстве он прятался от матери, — все оттуда.

Но детство его не оправдывает. Абсолютно. И невменяемым его не признают. Да, какая-то психологическая травма есть, тут спорить глупо, но все, что он делал, все эти девочки… Это осознанное решение и действие. Не глухая ярость и не пелена, затуманившая мозги. Это продуманный, почти совершенный план охоты на молодых девушек. Выбор жертвы случайный, мужик просто работал и встречал много разных людей. Но как только какая-то девушка попадала под профиль его жертвы, он начинал слежку. Выяснял график учебы или работы. Хобби. Личная жизнь. Статус. Следил не больше недели, а потом в подходящий момент нападал. Всегда сзади. Дезориентировал, пугал, и потом, когда жертвы слабо сопротивлялись и не способны были как-то себя защитить, он давал им увидеть свое лицо. Ему был важен контакт глаза в глаза.

Он не безумен. И даже этого скрывать не стал.

На допросах вел себя уверенно. Самовлюбленно. Хвастался своими «подвигами».

Была бы воля следователя или кого из родителей, эту мразь не просто бы убили, а на куски разорвали живьем. И этого бы оказалось мало.

В такие моменты следователь четко понимал, что система правосудия стала слишком лояльной к некоторым преступлениям, что развязывает руки вот этим мразям.

Он ведь даже не боится, что его посадят. Не боится, что на зоне узнают про его «дела» и пустят этого красавца по кругу. Сделают «куколкой». Его это абсолютно не волнует.

И следователь никак не может понять почему?

Каждый день, приходя с работы домой, он обнимает жену и дочку, но думает об этой мрази. Не отпускает его. Задело за живое до такой степени, что и дома его мысли заняты только этим делом.

И еще одно… Есть две девушки, которые смогут дать показания. И если одна даст их с удовольствием, и с таким же удовольствием еще раз тряхнет эту гниду шокером, то со второй… сложно.

Нужно звонить ее отцу, говорить, что поймали, и надеяться, что он не натворит дел. Но и это пугает не так сильно.

Страшно представить, что девочке, которая осталась жива после всего этого, снова придется увидеть эту мразь и давать показания.

А по-другому нельзя. Он должен свою работу выполнить.

Поэтому берет в руки телефон, записную книжку, и, найдя нужный номер, набирает его на смартфоне.

Пара гудков. Длинных. И сердце колотится.

— Слушаю!

— Петр Афанасьевич, добрый вечер…

****

Великобритания, Лондон.

Это становилось традицией. Плохой. По правде сказать, Давид с некоторых пор не совсем понимал, что такое хорошо, а что такое плохо. Личный загон, после которого мозги превратились в кисель, и думать просто не получалось.

Он учился. Перенимал опыт и планировал, что будет делать, когда вернется домой, а то, что вернется уже даже не подвергалось никаким сомнениям.

Знал, что должен быть там. Всем своим нутром знал, что должен. Быть, если не рядом, то близко. Чтобы помочь. Подставить плечо. Заслонить от всего мира, если потребуется.

Правда, понимал, что рад ему никто не будет. Даже собственные родители.

С ними вообще всё вышло странно.

Время летело быстро. Он не замечал дней и часов. Пахал, как проклятый, учился. И с одногруппником, который тоже приехал с ним из одной страны, разрабатывал бизнес-план для их общего дела.

Отец был рад. Пока не понял, что Давид так или иначе, но будет с Ксюшей. Его это, мягко говоря, очень не обрадовало.

Не сказать, что Давид не подумал о реакции родителей, и именно такой. Думал, конечно, — их то он знал, как себя. Но надеялся на лучшее. Зря.

Несмотря на долгую дружбу между Петром и отцом, папа решил, что вся эта история может быть «токсична» для репутации их семьи. Было сказано много разных слов. Приведено миллион аргументов. И все ради него, Давида, ведь он наследник, ему нужно учиться отрекаться от личного на благо семейного бизнеса.

И плевать отцу, что они живут в другое время и сейчас никого «грязью» не удивишь. У него на уме только бизнес, и ничего кроме. Забылась многолетняя дружба, взаимопомощь и выручка, когда отцы Давида и Ксюши еще были студентами. Оказалось, что для отца это ничего уже не значит. Иногда даже начинало казаться, что он злорадствует, что доволен таким исходом. И тогда Давиду становилось страшно. Страшно, что это его отец, что он так думает и чувствует.

И было не по себе, потому что Давид принимал сторону точно не своего родного отца. И его изнутри всего разрывало на части от желания дать собственному отцу в рожу без всяких разговоров и предупреждений. Хотелось просто бить. Бить и снова бить. Так, чтоб под кулаком захлюпала кровь вперемешку с мясом и костями. Чтобы не смел не то, что говорить плохое, но даже думать.

Видимо отец что-то такое почувствовал и больше эту тему не поднимал. Мама, как всегда хранила нейтралитет, но по тону становилось ясно, что она считает отца полностью правым.

Если уж его родные родители решили в этой ситуации пойти по пути простому и обвинить ни в чем не виновную, окунуть в грязь и потоптаться на ней с удовольствием, то что говорить про посторонних?

И когда такие мысли не давали ему покоя, он звонил дяде Пете и слушал как у Ксюши дела. Убеждался, что она живая и относительно в порядке.

Давид жил в страхе.

В страхе и тоске.

Не хватало ее голоса. Ее улыбки. Ее дурацких шуток про его вес. И хлопанья маленькой ладошки по его животу, проверяя наличие «пузика».

Ему просто ее не хватало. До боли. До крика.

Когда уезжал, знал, что его будет ломать. На части. На куски. Будет подыхать без нее, потому что она была всей его жизнью. А он и не понимал этого до конца. Да, знал, что любит, не понимал почему, но просто знал. Любит, и все тут. А когда оказался вдали, среди чужих людей, в толпе незнакомых и равнодушных, осознал до конца какое место Ксюша в его жизни занимала.

Она была во всем. Везде. Она и была его жизнью. Его дыханием. Его воздухом. Кровью. Впечаталась в его ДНК, и ее оттуда уже не заберешь, даже если бы он этого хотел.

Так случилось. Он не знает, когда именно, в какой момент. Да и не имеет это значения. Просто так есть. Этого не изменить, как ни старайся.

Он думал, что если уедет, будет легче. Она будет счастлива. С тем. С другим. И ему хватит знания о том, что она счастлива без него.

И, наверное, хватило бы. На какое-то время. Но Давид подозревал, что долго бы все равно не выдержал бы. Приехал, и нагло увел бы свою девочку у парня или мужа. Без разницы. Увел бы.

Потому что его она. Его. Пусть сама этого еще не знает. Он знает.

Ксюша всегда говорила, что он видит сразу суть вещей. Одного взгляда хватает, чтобы понять, что к чему. И верила ему, когда спрашивала совета или вопрос какой задавала. Ему она всегда верила.

И надо, чтобы поверила снова. В него. В них. Может, не сразу. Но, в итоге, он добьется. Сделает ее счастливой, заставит отпустить и пережить весь этот ужас.

Но сам… сам будет помнить всегда.

За этот урок от жизни он заплатил слишком многим. И если бы пострадал он сам, было бы все равно, забыл бы. Но… пострадала она. Его девочка.

Ночь. Город, который, кажется, никогда не спит. Он смотрит в темноту. И видит собственное отражение в стекле оконной рамы.

Спокоен. Сдержан. А внутри так и горит. Бурлит неутихающая буря. Тоска сжирает нутро. Но пустоты нет. Она не успевает образоваться. Сразу заполняется виной, болью, ненавистью и яростным желанием убить ту мразь. И где-то под всем этим, то, что убивает его самого. Любовь. Она живет в нем давно. Не отпускает никогда. Она делает его живым, настоящим. Она делает его человеком. Но только половиной того, кто был раньше.

Размышления прерывает уведомление на телефоне.

Один взгляд на экран и ярость вырывается криком. Кулак снова впечатывается в стену.

«Его взяли спецы в соседней области. Будет суд. Его посадят.»

Посадят? Просто посадят доживать свою поганую жизнь в тюрьме?! Эта мразь будет жить?! Жить, когда его девочка в комнате не закрывает окна даже в самый холодный мороз, — ей так спокойней.

Она боится повторения. Она его ждет. И лучше шагнет в окно, чем еще раз переживет такое.

Когда дядя Петя сказал об этом, у Давида потемнело в глазах и что-то сдавило грудь так, что не мог дышать. Только молча хватал воздух ртом и сдерживал желание рвануть к ней.

Эта мразь будет жить. А его девочка будет всю жизнь бояться, и… открывать окно.

Разве это правильно? Так должно быть?

Нет. Конечно, нет.

И он уже знает, что сделает.

Для начала закажет билет. Уладит все дела тут. А потом — домой.

Если будет суд, то он должен быть рядом.

А что будет после?

Больше никаких открытых окон, он это обещает. И себе, и ей.

***

Уже пару недель, как Петр пребывает в хорошем настроении, насколько это вообще возможно.

На работе порядок. Есть пара интересных дел и он знает, что ему будет нескучно, есть над чем поломать мозги.

Дети познакомились и спелись.

Денис, кажется, готов на сестру молиться, если потребуется. Заботится. Защищает. Веселит. Фонтанирует идеями разного характера. Никогда прежде Петр такого в сыне не замечал. Да и такой чуткости и мудрости тоже. Поразительно. Но его сын вырос. Совсем. Совершенно сформировавшаяся личность. Мягким его назвать нельзя, скорее разумным. Гибким. Когда надо, — согласится или промолчит. Но сделает по-своему. А бывает, что прислушивается к совету, поступает так, как говорят. При этом не дает подавить себя, лавирует.

Поразительно, но факт. Сын вырос, а Петр только сейчас это понял. С появлением Ксюши. С новостью о прибавлении.

Дочка… Легко тут не было и не будет.

Не прекратились кошмары, крики по ночам и непролитые слезы. Страх в глазах. Пальцы, сжатые в кулаки от ужаса. Тело, дрожащее от холода, закутанное в одеяло и плед, но окно не закрывает. Так спокойней. Ей.

Это не прекратилось.

Но… беременная жена способна превратиться в настоящую фурию и выесть мозг чайной ложечкой, чтобы убедить, что с Ксюшей сюсюкать не нужно.

— Она не маленькая девочка, Петя. Ее не надо подавлять заботой. Дай ей возможность самой решать, что ей нужно сейчас, а что нет.

Он молча кивает головой, и с удивлением наблюдает, как дочь накрывает на стол. В кухне. Сама.

Как Деня заботится о Ксюше, как сама Ксюша заботится об Оле.

Непраздная, говорит. Слово-то какое, господи, где только услышала?! Да не суть, где. Главное, как повела себя. С пониманием. С заботой. Сама. Ее никто не просил, не заставлял.

Да, шарахается в сторону, если чувствует кого-то за спиной. В глазах ужас и голос пропадает. Но берет себя в руки. Выдыхает. И говорит:

— Не стой за спиной, пожалуйста!

И голос. Непримиримый. Не терпящий несогласия. Приказ в очень вежливой форме. Становится жесткой, слегка агрессивной. Но контролирует себя. Не кричит, говорит.

А Петр все равно рад. Неизбежными были эти перемены! После случившегося было бы странно, если бы Ксюша так и оставалась нежной и ласковой девочкой.

Ее окунули в грязь, и до сих пор продолжают это делать. В соцсетях, в журналах и газетах. Жизнь его дочери разбирают по кирпичикам. Звонками доставали и его, и Камиллу. Даже на телешоу просили поучаствовать, на федеральном канале. Совсем спятили.

И Ксюша все это знает. Он решил не утаивать ничего. Говорил, как есть. Но свои мысли и суждения оставлял при себе. Давал ей возможность самой сформировать мнение на этот счет. И был прав. Потому что каждый день наблюдал, как его малышка встает с колен. Как она меняется, черствеет, становится сильней и независимой от общественного мнения.

Она не выходит из дома. Пока. Еще не может контролировать себя до конца при мысли о прогулке. Он знает. Понимает. Не настаивает.

Они жили… почти счастливо. Со своими нюансами, подводными «камнями», но учились преодолевать и не заострять внимание на этом.

В доме, в семье начало наступать спокойствие, потому что все поняли, что рано или поздно смогут справиться с этой ситуацией.

Рано радовались. Жизнь снова преподносит очередной урок.

И внутри, за грудиной жалят острой болью осколки. Ему кажется, что стоит сказать все, как есть и весь мир рухнет. Снова. И придется опять и опять проходить через ад его девочке, чтобы достичь подобия душевного равновесия, которое есть сейчас.

Но… Оля права, нужно говорить. Как есть. Не скрывать. Не жалеть. А верить, что Ксюша справится со всем. В очередной раз возьмет себя в руки и примет правильное решение. И подсознательно Петр знает какое именно. Пусть и не согласен, — промолчит, поддержит и постарается помочь.

Ксюша на кухне, делает чай и слушает Олю. Глаза светятся чем-то теплым, уютным. Губы едва-едва подрагивают, пытаясь скрыть улыбку. Видимо жена говорила про свои капризы во время первой беременности.

Обе повернулись к нему, когда заметили в дверях кухни. И сразу поняли, что что-то случилось.

Медлить он не стал. Сказал, как есть.

— Его поймали, Ксюша. Поймали. И нужны твои показания для суда.