Глава 9

Город N, сейчас.

Ксюша как-то по-другому себе представляла судебное заседание. Да, она что-то знала о делах папы, но никогда особо сильно не вникала, не было интересно. И даже неделю назад, когда выяснилось, что ей нужно будет дать показания и присутствовать на суде, она не думала о том, как все это происходит.

По правде сказать, несколько дней и ночей, проведённых в комнате на полу возле окна — это было полное безумие. И безумной была она сама.

Деня практически поселился возле нее, отказывался куда-то уходить. Оля стала похожа на бледную тень себя прежней, — мачеху от нервного срыва удерживала только беременность, она ела все подряд и бурчала себе под нос что-то очень гневное.

Папа… папа пил. Просто пил. Другого выхода для себя он не видел почему-то, хотя Ксюшу он не заставлял, не давил. Но в глубине его глаз поселилась вина, та, которая может свести с ума.

Вся семья замерла в каком-то вязком ожидании конца. Трагичного.

А Ксюша, видя, как страдают ее близкие просто не могла не справиться. Не имела такого права. Потому что не одна она мучается, и не ей одной страшно.

А страшно было. До ужаса, тошноты и нервной дрожи всего тела.

Сидела возле окна на холодном полу и смотрела в одну точку. Но не видела комнаты, не видела, как брат укутал ее пледом, а Оля ругалась с отцом так, что дрожали стены.

Не было интересно почему они ссорятся. Накатило абсолютное безразличие к окружающему миру. Он просто перестал иметь значение.

Все, что было важно, было внутри нее самой.

Рухнула та призрачная стенка, что хоть немного, но позволяла жить не в постоянном страхе и истерике. Она оказалась пылью. Надуманный контроль. Это хорошо, что все так…, наверное. Иллюзии должны разрушаться, открывая правду. Ксюша еще не справилась со всем, но пытается и не собирается останавливаться на достигнутом, на призрачном контроле себя и окружающего мира. Пусть поняла, что страх и ужас никуда не делись, но она надеялась, что рано или поздно все поменяется, для этого она будет делать все, что возможно.

Настоящее испытание для самоконтроля и ее психики вот-вот должно начаться.

А тогда она сидела, смотрела в одну точку. Но ничего вокруг не видела, не замечала и не слышала.

У нее перед глазами был родной двор.

Тупиковый поворот.

Удавка на шее.

И глаза, в которых мерцала смерть и удовольствие от чужой боли.

Его улыбка от ее сопротивления.

Дыхание на коже, от которого ее выворачивает наизнанку.

Холодные мертвые руки на теле.

И ужас.

Ужас, который сковал тело, и она стала беспомощной.

Горло, сдавившее судорогой, и слышны были только хрипы, даже не крики, а что-то хрипящее и непонятное.

Ярость человека, который проник в ее тело, изуродовал его. Он мстил. Он ненавидел. Ее. Ксюшу. А за что? За что ее? Она его не знает, не видела никогда. А он ее ненавидит и мстит, ломая душу.

Она переживала это раз за разом. Прогоняла в памяти намеренно все, будто смотрела страшное кино. Ставила на перемотку или паузу. Приближала картинку и по пикселю смотрела, пыталась что-то увидеть, распознать.

Зачем она это делала? Зачем себя сознательно мучила все это время?

Ответ очень и очень прост.

Эта тварь не увидит ее слез и ее страха. Она не подарит ему такого удовольствия. И если надо себя сломать, Ксюша это сделает, но в этом раунде выиграет она.

Тогда эта мразь отправила ее в нокдаун. Что ж, отлично, пусть порадуется некоторое время. Но она встанет на ноги, — уже встаёт.

А он нет. Уже никогда. После нокаута не встают…

Зал суда заполнен людьми, хотя заседание закрытое. Но присутствуют свидетели, родители погибших девушек, как сторона потерпевших, а еще специалисты и эксперты, которые исследовали улики, составляли полную картину преступлений. Журналистов нет. Но возле входа в здание суда они присутствовали. Шакалы, готовые наброситься на погибающую добычу.

С ней сидит только отец. Деня где-то там ходит по коридору. Оля осталась в другом городе, потому что беременным видеть все это точно не нужно.

Папа сжимал ее руку, до боли, но она не говорила ему ничего. Пусть. Если ему так легче, пусть хоть ломает, — ей все равно.

Ксюша смотрела на кафедру, где скоро появится судья. Смотрела внимательно и даже с некоторым любопытством.

А где молоточек? Разве у судьи не должно быть молоточка? Видимо не должно, как-то ей не верилось, что сейчас выйдет судья и внесет с собой молоточек и подставку, чтоб по ней стучать.

Бред же.

О чем только она думает, лишь бы не смотреть?!

Не смотреть на противоположную стену, где стоит клетка из стальных прутьев. Скамейка внутри, а на ней человек.

В дорогом хорошем костюме.

Белая, накрахмаленная рубашка. Последняя пуговица у шеи расстёгнута, виден кадык. Манжеты с запонками. Пиджак по фигуре сидит идеально. Туфли начищены и блестят.

Этот человек даже сейчас, сидя за решеткой, напоминает преуспевающего бизнесмена и властителя мира.

Эта мерзкая презрительная ухмылка. И глаза. Злые, мертвые.

Он смотрит на нее, она знает, кожей ощущает движение его глаз по своему телу. Знала, что так будет, знала, но предпочла быть одетой, как нормальный человек, а не забитая в угол, напуганная до смерти девчушка.

В ее образе нет открытых участков тела, не считая кистей рук. Но цвета сочные, покрой строгий. Она сама себе удивлялась. Но не отказалась, когда Оля купила этот стильный синий костюм и кремовую блузку под самое горло. Сейчас Ксюша сама себе даже немного нравилась.

Пусть смотрит. Пусть подавится. Она справится со всем.

Входит судья, все в зале встают.

Судья, мужчина лет пятидесяти с копейками. Статный, рослый, широкий в плечах. Без всяких там париков и молоточков. В мантии, правда.

Открывает папку и мощным голосом произносит:

— Слушается дело номер…

Ксюша слышит только его голос, не вникает в слова и в их смысл. Ей нужно держаться хоть за что-то, чтобы не забиться под чертово сиденье в припадке паники и ужаса.

Ее тошнит. Ее знобит, по спине скатываются бисеринки пота, мышцы ног сводит судорогой и приходится отпустить руку отца и незаметно начать больно щипать бедро.

Она не даст этой мрази и шанса на радость, и удовольствие от своего состояния. Не даст.

Пытается дышать глубоко, но ноздри забивает знакомый до тошноты запах дорогого парфюма. Ей кажется (она знает это), сознание просто играет с ее воспоминаниями, пытаясь напомнить про ужас, и уберечь. Этакий инстинкт самосохранения.

Приходится дышать неглубоко и часто. На нее смотрит советник генерального прокурора, который присутствует на заседании и будет помогать, если это потребуется. Дело резонансное и большие шишки спустились к простому народу. Так считает папа, она с ним согласна.

Но Ксюша качает головой мужчине: с ней все нормально, она справится.

— … можете садиться!

Судья присел на свое место, следом за ним последовал и весь зал.

Ксюша села по инерции, — ее за руку дернул отец.

Она, не отрываясь смотрела перед собой, на спинку впереди стоящего стула.

Кожа покрылась мурашками, по спине катился холодный пот, а во рту скопилась слюна, — явный признак скорой рвоты.

Но спина прямая. Плечи расправлены. Осанка гордая. Она сидит и ноги не дрожат. Одна рука в ладони отца, второй она намертво вцепилась в подлокотник своего стула.

Руки не должны дрожать. Не должны!

****

Судебный процесс несколько раз прерывался на перерыв, это было необходимостью.

Ксюша опасалась, что придется сидеть все время и слушать. Снова и снова. Имя девушки. Число и год рождения. Место проживания. Дата исчезновения и дата обнаружения тела. Показания свидетелей и очевидцев.

Мужик, который возвращался домой и видел девушку еще живой.

Соседка, которая выглядывала во двор, поджидая мужа с работы и заметившая девушку, которую приобнимал мужчина. Женщине показалось, что ласково, или она себя так убедила. Разве можно душить ласково?!

Охранник ночного супермаркета видел подозреваемого и девушку, он решил, что она, бухая в стельку и потому не стоит на ногах.

И ни у кого даже мысли не возникло, что этот презентабельный на вид мужчина — насильник.

Их не трогало, что может сделать мужик с пьяной, по их мнению, девушкой. Не возникло вопроса, а добровольно ли она вообще с ним?! Их это не касалось, и они предпочли успокоить свою совесть приемлемым оправданием.

Проще отвернуться от беды, сделать вид, что ничего не происходит. Ведь, если ты берешься кому-то помогать, даже незнакомому человеку, ты частично, но будешь в ответе за него.

А людям это не нужно, у них своих проблем хватает.

Погибли молодые девушки. Их изнасиловали и убили. Ай-ай-ай, какой кошмар. Кто бы мог подумать, что это была именно та девушка, они же не знали?!

А если бы знали? Что сделали? Бросились бы на помощь? Или опять предпочли зажмурить глаза и найти оправдание этому ужасу и своему полному безразличию?

Они все говорили и говорили.

Новая девушка. Другое имя, возраст и город. Но внешность одна и та же.

Небольшого роста. Русые волосы. Карие глаза. Чуть вздернутые носики. Все, как на подбор.

Все подходили под профиль жертвы. Все были похожи на мать этой мрази.

И даже адвокат.

Адвокат женщина. Лет тридцати. Ухоженная светлая брюнетка. Костюм, прическа. Макияж и портфель с бумагами. Вздернутый нос и задранный гордо подбородок. В карих глазах пустота и безразличие. Равнодушный голос, который произносит слова в защиту подсудимого.

Психологическая детская травма. Бездействие службы опеки и патронажа. Соседи, которые видели и слышали, но предпочитали не вмешиваться и шпыняли паренька.

И первая смерть на руках подростка.

Самозащита.

Эта женщина говорила так уверенно и убежденно, что трудно было не поверить. И если бы Ксюша не была одной из тех девушек, а просто человеком со стороны, она бы поверила словам защитника и возможно даже посочувствовала… убийце.

Но не теперь. Не сейчас.

Внутри рождалась злость и ярость.

Как смеет эта женщина говорить про какую-то травму в детстве? Он не ребенок давно. Взрослый мужик, который мстил ни в чем неповинным девушкам. Насиловал и убивал их.

Как она, похожая на них самих, может это говорить? Может в это верить? КАК? Разве она не видит их сходства? Разве не понимает, что он играет так с ними? С ними со всеми?

Это было невыносимо. Больно. Страшно. Гадко и унизительно.

Память об этих девушках осквернялась устами продажного адвоката. На каждое обвинение прокурора у той было что сказать про конкретную девушку. Про ее распутство. Кокетство с мужчинами. Что сама пошла с подсудимым. Что сама согласилась на грубый и жесткий секс. Сама.

Сама виновата.

Возмущенные родители жертв. Крики. Угрозы. Удаление из зала суда. Перерыв слушания на полчаса.

И все по новой.

Отец, который сидит весь серый, руки, сжатые в кулаки. Бледные щеки и желваки на скулах от сцепленных со всей силы зубов.

Деня в коридоре, расхаживающий туда-сюда. Глаза горят лихорадочно, губы искусаны в кровь.

Она стоит рядом с ними. С виду спокойная, а внутри горит огонь.

Если бы была возможность она бы бросилась на эту адвокатшу и выцарапала бы ей глаза собственными руками.

Злила почему-то именно она. Не он, что столько жизней загубил и сломал ее, Ксюшину. А эта женщина. Так похожая на нее саму и на других, тех, кто уже никогда не увидит солнца, не выйдет замуж и не родит детей.

Она олицетворяла для Ксюши всю мерзость и всю грязь.

Такая холодная и чистая, а внутри… там все давно отмерло. Даже пахло от неё…засохшими розами.

****

Судья произносит номер дела. Набор цифр, за которыми скрывается ее собственное имя и фамилия. День и вечер, который она никогда не забудет. Ужас, что переживает практически каждую минуту своей жизни.

Просто набор каких-то цифр на бумаге.

Ксюшу, как свидетеля вызывают для дачи показаний.

Она уже это проходила.

Несколько дней являлась в следственный комитет и рассказывала все, знакомому еще по больнице следователю. Она часами говорила с ним до хрипоты. Говорила то, что смогла еще вспомнить помимо того, что было рассказано в больничной палате.

Она уже все это проходила.

Но то был знакомый следователь. Небольшой светлый кабинет и кадка с фикусом в углу, возле окна. Папа, что сидел рядом, и прокурор, который слушал и даже как-то одобрительно поглядывал на нее.

А теперь все по-другому.

Зал суда. Чужие люди, в глазах которых горят эмоции. Прокурор равнодушным тоном задает вопросы и все эмоции держит при себе. Он профессионал и только это имеет значение. Улики и показания, — вот, что важно для суда. Факты. Эмоции остаются на втором или даже третьем плане.

Судья, что листает дело и называет номер страницы и просит уточнить данные показания.

Вопросы-вопросы-вопросы.

Почему возвращалась так поздно одна?

Откуда возвращалась?

Что видела, когда шла?

Видела ли этого человека прежде?

Почему не позвала никого на помощь?

Кто должен был ее ждать?

Что за мужчина, с которым встречалась?

Когда впервые начала вести интимную жизнь?

Практиковала ли жесткие виды сексуальных сношений?

Что ощущала во время насилия?

Ее засыпали вопросами. Но Ксюша отвечала. Сжимала руки в кулаки. Ногти впивались в кожу, кажется, раня ее до крови.

Голос оставался спокойным и размеренным. На глазах она чувствовала влагу, но держалась из последних сил.

Она не будет рыдать. Не будет.

Она переживет это унижение, стерпит, сцепив зубы.

Делает глубокий вдох и снова отвечает на вопросы.

****

Свидетели сменяют друг друга.

Соседи, прохожие, продавец магазина недалеко от маминого дома, парни, что возвращались с тусовки домой.

Они все были там, в тот вечер.

Но почему-то помогли только подвыпившие студенты.

Ксюша им благодарна, искренне. Они спасли ей жизнь.

Но лучше бы она их не видела вовсе.

Если с презрением и мерзкими взглядами в свой адрес она смирилась и не обращала на них внимания, то сочувствие и откровенная жалость этих парней унижали еще больше. Они будто не верили, что она выкарабкается. Будто уже поставили на ней и ее жизни крест.

Она смотрела на них, но так и не нашла в себе сил, чтобы подойти в перерыве и поблагодарить.

Не могла, и все тут.

Они ее жалеют. Будто ущербная. Будто урод.

Но не ее вина в этом. Ксюша справится со всем, если не будет видеть вот таких взглядов. Они ломают человека хуже всего. Заставляют действительно чувствовать себя грязной, нечистой, неспособной от всего этого «отмыться».

У нее внутри месиво, да. Но головой она понимает почему так. Понимает, что не виновата ни в чем. И это ощущение грязи…, оно вызвано попыткой сознания защитить тело. Чтобы не было больше боли и насилия. Закрыться, спрятаться и не подпускать к себе тех, кто может ее уничтожить. Спрятаться от мужчин.

****

Наверное, люди в других разбирательствах по уголовным делам чувствуют что-то подобное.

Вывернутые наизнанку, кишками и нервами наружу. А прокурор и защитник подсудимого давят на больное раз за разом. Трогают оголенные нервы и ждут какую человек выдаст реакцию на это.

Отвратительно.

Ксюша ощущала себя гораздо хуже. И думала, что все, — это предел. Куда уж больше унижения и боли.

Но ошиблась, и, кажется, стала думать, что лучше даже мысленно не произносить какие-то такие изречения и зароки. Потому что всегда может быть хуже. Всегда.

Ей казалось, что допрос — это унижение.

Нет.

Выступление судебных экспертов, вот это было унижение.

Криминалисты, судебные медэксперты, работники судебной медицинской лаборатории.

Фотографии ее, без сознания, на экране. Синяки, ссадины на ее теле. Полоска от удавки на шее. Бедра, залитые чужой спермой, вещи порванные, потерянный сапог.

Мазки, взятые в больнице. Анализ ДНК с подсудимым, и его результаты.

Несколько человек давали показания и сухо рассказывали, как именно ее душили с научной точки зрения, как перехватили руки, ее оцепенение и ужас.

Психолог, что говорила с отцом и несколько раз с ней самой.

Милая женщина, но сейчас собранная и безэмоциональная, холодная. Сухо отвечает на вопросы.

Про ПТСР* и СТИ*, чем оно вызвано и могло ли такое состояние помешать опознать мужчину, что ее изнасиловал. Вменяемая ли вообще Ксюша сейчас, и можно ли считать ее показания правдивыми.

Папа чуть не подрывается с места, чтобы придушить адвоката, но Ксюша крепко держит его руку.

Не может ее отпустить. Не из-за него, из-за себя.

Потому что уже практически была в том самом невменяемом состоянии. Руки дрожали, кишки узлом внутри свернулись, поджилки закаменели. А сердце бухало так, что в ушах у нее шумело.

От злости перед глазами темнело. Ярость мешала мыслить здраво.

А этот гад смотрел на нее, видел, что ее корежит и ему это нравилось. Ксюша по глазам видела его удовольствие, ощущала кожей его кайф от происходящего в зале суда абсурда.

Он не получил ее боли, но от унижения и злости ему тоже хорошо.

Но больше он ничего не получит.

Ксюша глубоко вдыхает воздух, хоть и сделать это титанически трудно. В зале разлилось бешеное напряжение. Люди на пределе нервов. И если сделать хоть одно неверное движение, может «рвануть».

И заседание перенесут на другой день. Через неделю или месяц, а эта мразь будет получать от этого удовольствие. От своей власти над пострадавшими.

Даже та девушка, что треснула его шокером, выглядит так, будто сейчас изящным жестом вытащит из сумочки дробовик и выпустит в адвоката всю обойму.

И Ксюша смотрит на нее и видит, что она сдерживает себя. Смотрит на Ксюшу и держит себя в руках. Возможно, думают они об одном и том же. Поэтому почти синхронно делают глубокий вдох и продолжают слушать мнения экспертов.

— Рассмотрение дела объявляю законченным, — судья стоит, как и весь зал, — Сейчас стороны обвинения и защиты могут высказаться. Думаю, никто не против, если первым выступит государственный обвинитель.

****

Давид влетел в здание суда так, будто за ним гнались черти. Его не смутили журналисты на улице и охрана на входе. Кажется, у него на лице было написано, что любого, кто попробует его остановить, он забьет на месте.

Торопился как мог. Его встретил в аэропорту Бес и доставил на место за полчаса. Если учитывать сколько правил дорожного движения они нарушили, то это было опасно и быстро.

Лететь пришлось с пересадкой, прямого рейса до родного города на ближайшие пару дней не было, а ему нужно было быть тут.

Но он опоздал.

Опоздал на несколько часов. Но знал, что заседание еще идет.

Торопливо шел по коридору, бежал по лестнице, и опять коридор.

Стены, стулья, люди.

Нужный зал через пару метров.

Остановился и вдохнул.

Ему нужно быть спокойным. Спокойным и уверенным. Не пугать яростью Ксюшу. Она должна увидеть в нем поддержку и помощь, а не желание собственными руками порвать ту мразь на куски.

Еще один вдох. И он снова начинает идти.

Перед дверьми стулья. Места четыре, но занято только одно.

Молодой парнишка лет восемнадцати. Знакомый цвет глаз и упрямый подбородок, и вихры на макушке.

И взгляд. Знающий, мудрый, проникающий прямо в душу.

Видимо, в семье дяди Пети — это фамильная черта всех мужчин. Смотреть так, будто видят насквозь.

— Вам лучше туда не заходить, — парень смотрит на него внимательно, губы закушены в кровь, глаза блестят гневом, — Они приступили к прениям сторон, и лучше этого не слышать.

Давид проходит мимо парня и садится через сидение от него. Не смотрит больше, но слушает.

— Почему? — голос хрипит, но это не важно. В висках тарабанит пульс, пальцы едва заметно подрагивают от напряжения, приходится сжать руки в кулаки. Смотрит на сбитые костяшки пальцев. Заживают плохо, Ксюше не понравится.

— Папа говорил, что вы довольно вспыльчивый человек. А там… там мою сестру поливают помоями, унижают и снова проводят через ад. Не думаю, что вы спокойно будете сидеть в стороне. Я бы не сидел.

— Поэтому ты тут?

— Да. Папа, да и Ксюша тоже, просили быть тут. Видимо боялись, что сорвусь.

— А ты бы сорвался?

— Да, — кивает, садится по-другому, головой упирается в стену, Давид повторяет позу младшего брата Ксюши.

— Я уехал, чтобы не натворить глупостей, чтобы не прибить того парня, в которого твоя сестра влюбилась. Это было самой большой ошибкой в моей жизни.

— Думаете, если бы не уехали всего этого бы не случилось? — мальчишка смотрит на Давида, а он не может посмотреть парню в глаза.

Конечно, Давид так думает. Кто бы на его месте думал по-другому?! Стоило ему только уехать, и случилась беда. Разве он не виноват в этом? Уехал, чтобы не навредить, или чтобы попытаться себя спасти от чувства, которое столько боли причиняло? Скорее, второе, чем первое, — с собой то можно быть честным.

Он должен был засунуть все свои «сопли» куда подальше и оставаться рядом с Ксюшей. Пусть другом, но иметь возможность ее защитить.

— А ты так не считаешь?

— Так никто не считает. И Ксюша в том числе.

— Откуда ты знаешь?

— Она не говорит о вас. Но, думаю, не потому что винит или злится, просто ей больно.

— Из-за меня? — Давид соображал с трудом, но вопрос задал.

— И да, и нет. Вы ведь ее любили…

— Люблю… — поправил парня, — Любил тогда и сейчас тоже.

— Да, возможно, так и есть. Только вы помните Ксюшу той, что знаете с детства. А познакомитесь уже с другой… и не уверен, что нынешняя понравится настолько же сильно.

— Не понимаю тебя, поясни.

— Она изменилась, не мне судить в какую сторону, но стала другой. Недоверчивой, резкой и сильной. Она была раздавлена, но начинает приходить в себя. И я не уверен, что Ксюша, которую знаю я, та самая девушка, в которую вы были влюблены.

— Боишься, что с моим появлением ей станет хуже?

— Боюсь, что вы единственный человек, который сможет ее окончательно сломать.

— Ты хороший брат…

— Я стараюсь им быть.

— Я не закончил, — Давид резко поднялся и в упор посмотрел на парня, — Ты хороший брат, но выводы сделал неправильные. Я приехал не потому, что хочу вернуть как ты сказал «ту» девушку. Я здесь потому, что знаю Ксюшу всю свою жизнь и принимаю ее такой, какая она есть. Тогда или сейчас, — не важно. Она просто моя Ксюха, как бы сильно она ни изменилась. И моей от этого она быть не перестанет.

Парень молчал и разглядывал Давида. Высматривал что-то внимательным взглядом и настороженность во взгляде исчезала.

— Я надеялся, что ты так скажешь, Давид, очень! — он поднялся и протянул Давиду руку, — Я Денис, младший брат твоей Ксюхи.

— Ксюше повезло с братом, — усмехнулся, но руку пожал. Забавный парень. И в душе даже как-то теплее стало. Рядом с Ксюшей были хорошие люди, и в обиду его девочку не дадут.

— Я хороший брат, а ты хороший муж для моей сестры!

Давид от неожиданности поперхнулся воздухом и закашлялся. Его дружески хлопнули по спине, припечатали от души. Смачно так. На них стали оборачиваться люди.

— Боюсь, твоя сестра к таким мыслям еще не готова.

— Нуууу, мы ее подготовим и расскажем, когда придет время. Не сейчас, — это точно.

Они снова сели.

— Как она?

— Боится, но держится…

****

Их всех лихорадило от волнения, или Ксюше только казалось?

Она оглянулась и посмотрела на людей, сидящих в зале. Глаза горят, лица у кого бледные от волнения, у кого пунцовые от злости. И все они кого-то потеряли. И всем им пришлось выслушивать подробности, грязную трактовку фактов, практически откровенную ложь.

Но они все ждали этого момента, когда откроется дверь и войдет судья для объявления своего решения.

За один день столько всего пережить.

Ксюша ощущала себя бессильной и уставшей. Она перегорела, как спичка. Злость и ненависть уже не вспыхивали пожаром в груди. Ярость не застилала красной пеленой глаза. Даже сердце отбивало нормальный ритм.

Время от времени накатывала паника, но уже не та, что прежде. Не доводила до припадка.

У Ксюши внутри будто лопнула натянутая до предела струна, это было больно, но сейчас даже дышалось легче.

Просто… это конец. Совсем конец.

Она верила, что приговор будет в их пользу. Что эту мразь накажут по закону, по справедливости. И пришла к выводу, что ей не жаль… не жаль, что его не убьют, не казнят за совершенные преступления.

Он должен просидеть остаток жизни в камере за решеткой. Его жизнь снова превратится в ад, как в детстве, когда ему приходилось прятаться от матери в шкафу.

Он всю оставшуюся жизнь проведет в этом самом «шкафу» и будет сгорать от ненависти и желания наказывать, похожих на свою мать девушек. Но там их не будет. Он будет подыхать от своих желаний, от невозможности их осуществить.

Это лучшее, что можно сделать: оставить ему жизнь и заставить страдать.

Секретарь заседания вошла в зал и прошла к своему месту.

— Встать, суд идет!

Все послушно встают, в зал возвращается судья. Черная мантия, мрачное лицо. Мужчина проходит на свое место, открывает папку и зачитывает номер дела, статьи обвинения.

— Суд постановил признать виновным гражданина Коршунова Валентина Ивановича по статье 105, часть вторая — убийство нескольких лиц с особой жестокостью…

Судья говорил еще что-то, люди слушали…, а Ксюша смотрела на него. Смотрела и улыбалась.

Она выиграла.

Она победила.

Оглушительная пустота в голове и внутри.

Приставы вывели осужденного из камеры и сразу куда-то увели. Пожизненное заключение в колонии строгого режима в одиночной камере…

Она выиграла!

— Пойдем, — папа потянул ее за руку, но Ксюша не сдвинулась с места.

Люди выходили из зала. Судья и секретарь ушли. Адвокатша ушла сразу за своим подопечным.

Прокурор и советник говорили друг с другом, пожимали руки, и снова говорили. Очевидно, поздравляли с победой. Правда, никто не улыбался, не кричал «ура» или «поздравляю».

Это было бы неуместно. Но ей хотелось смеяться. Хохотать от души. Смех буквально бурлил внутри, и она боялась, что прямо сейчас рассмеется при всех.

— Я… я хочу посидеть тут одна, пару минут.

Папа посмотрел на нее внимательно и обеспокоенно, но не нашел причин, чтобы возразить, и направился следом за представителями обвинения.

Зал опустел.

Несколько часов ужаса. Все круги ада. От эмоций, исходящих от людей, сидевших тут, было невыносимо душно и тяжело дышать.

А сейчас стало спокойно и хорошо.

Улыбка расползалась на губах, но она ее сдерживала. Если начнет хохотать, папа точно слетит с катушек, он и так на пределе, да и Деня испугается, или же наоборот, поддержит.

Дверь зала тихо отворилась и за спиной раздались шаги. Она еще в больнице научилась различать шаги мужчин и женщин. Дома запомнила шаги отца, брата и Оли.

Эти ей были будто бы знакомы. Но вспомнить не получалось.

Он приблизился и сел на тот же ряд, что и она.

Ксюша не поворачивала голову, и так знала кто это. Она всю жизнь слушала эти шаги.

— Привет, Громова.

Голос хриплый, уставший, но родной и знакомый. Она думала, что больше его уже никогда не услышит. Этой привычной, чуть насмешливой интонации и слегла картавой буквы «р».

— Привет, Смолов.

Ксюша не поворачивалась к нему лицом, смотрела перед собой. Но ему дышать легче стало от ее привычного ответа. Просто «привет» и «Смолов», произнесенное ехидно, правда со странной улыбкой.

Изменилась его девочка. Ощущал ее другой, и при этом прежней.

В груди стало горячо и больно. Пальцы зудели от желания коснуться кожи. Хотел ее обнять, притянуть к себе. Спрятать от всего и всех. Пообещать, что будет рядом, защитит.

Только бессмысленно давать такие обещания сейчас, — все равно не уберег.

Она вдруг резко повернулась к нему и улыбнулась. Странно весело, и с надломом. Глаза, полные слез. Лицо бледное, но щеки горят румянцем.

— Я победила, Давид, победила… — шепчет тихо, слезы срываются и скатываются по нежной коже щек, — Победила.

А потом его малышка начала хохотать. Плакать и хохотать. И повторять, что она победила.

Хотел ее обнять, коснуться, успокоить, но, попытавшись…, заметил ужас в любимых глазах, и как моментально закаменели плечи, тонкие пальчики вцепились в ручки стула.

Хохот прекратился. Слезы тоже. Остался только страх.

— Прости меня, — единственное, что смог выдавить из себя, — Прости!

Встал и ушел.

Его предупреждали о страхе и панике. Но одно дело слышать, и совсем другое увидеть, как она вся сжимается от ужаса. Из-за него.

Сейчас нужно уйти. Уйти, чтобы потом вернуться.

_____________

ПТСР* — посттравматическое стрессовое растройство

СТИ* — синдром травмы изнасилования (одна из форм ПТСР)