Глава 10

***

Щеки горели лихорадочным румянцем, руки дрожали, а пальцы — словно лед. За спиной хлопнула дверь и Ксюша вздрогнула всем телом.

Снова вцепилась мертвой хваткой в поручни стула так, что несчастное дерево под ее пальцами жалобно затрещало.

Она будто слышала этот жалобный стон у себя в голове: «достаточно сегодня поломанных судеб, будь милосердна хотя бы к стулу».

Наверное, он был прав. Стул.

Не нужно ломать и крушить вещи. Сейчас уже можно, но не нужно.

Хватит поломанных судеб и погибших жизней. Незачем добавлять в этот день еще разрушения.

Она и так уже… «постаралась».

Подозревала, что Давид может появиться, но надеялась, что его не будет. Не сейчас.

Не когда она не может себя контролировать. Не тогда, когда ощущает себя поломанной и бесполезной. Никчемной. Жалкой.

Каждую минуту, сражаясь со своим страхом и паникой, она то проигрывает, то побеждает.

Сегодня удалось быть другой, сильной и гордой даже. Но это стоило стольких душевных сил, что после «выдоха» собраться не получалось.

И весь ужас и страх вылез наружу… задел ее друга.

Ей было стыдно за это. Так стыдно, и почему-то зло.

Умом она понимала, что такие реакции, — они неправильные, но сейчас злость внутри клокотала и сжирала тот самый стыд.

Ксюша злилась на Давида!

Зачем он пришел? Зачем приехал? Увидеть ее раздавленной? Поддержать? Показать, что, несмотря на всю ее грязь… он рядом? Любит?

Так не бывает.

Таких как она жалеют, но не любят.

И от этого становилось так больно. Так паршиво. У нее темнело в глазах от боли, и пришлось сцепить зубы крепче… потому что хотелось орать.

Зачем он приехал и отнял у нее веру?

Она бы справилась. Медленно, но верно шла бы к другому душевному состоянию, к тому, какой была раньше. Чтобы знать… знать, что ту девочку… ее любил потрясающий молодой мужчина, и тешить себя этой мыслю.

А теперь что? Что у нее осталось?

Теперь даже этого ощущения, что в нее кто-то влюблен, лишилась. Будто в один миг окончательно перестала быть собой.

И кто она теперь?

Кем она теперь станет?

****

Петр ждал дочь в коридоре. Стоял посреди самого прохода, мешал людям идти по своим делам. Но плевать ему было кому он там мешает. Эмоции не давали разумно действовать.

Казалось бы — можно выдохнуть полной грудью и вдохнуть уже другой воздух. Не отравленный чужими гадкими словами. Но не получалось. Его душевная боль больше никак не выходила из легких, так и прожигала грудную клетку насквозь.

Его дочка сегодня была настоящим бойцом. Она справилась, несмотря на то, как тяжко ей это далось. Гордился своей девочкой. Выдержала. И он видел, как постепенно кожа лица утрачивала краски, становилась бледной. Заметил, как неровно бьется жилка на шее, прерываясь и едва-едва показываясь под кожей, а через миг бьет с такой силой, что сердце практически разрывается. Руки, сжимающие подлокотники до побелевших пальцев, — на дереве, кажется, остались следы ее ногтей.

Этот день стоил им всем стольких моральных и физических сил. Но выдохнуть свободно, даже после победы, не получалось.

Потому что… это- не справедливость, это- издевательство. И он уверен, что остальные близкие погибших и пострадавших с ним абсолютно солидарны.

Пожизненный срок… он не вернет семьям дочерей, не оживит их. И его малышка не избавится от кошмаров, не станет прежней. Его дочь так и будет вариться в собственной агонии страхов и боли, пока ее психика окончательно не сломается.

В первые секунды после оглашения приговора, он даже где-то был рад, честно. Но, не принятому судьей решению. А тому, что Ксюша выдержала, справилась. Он бы ей и слова не сказал, если бы она была в истерике или в слезах. Нет. Петр бы поддержал ее в любом случае и в любой ситуации.

Это было важно именно для нее самой. Пройти это испытание достойно, с поднятой вверх головой, без слез и лишних слов.

Этому он обрадовался. Тому, что Ксюша сделала то, что хотела, и так, как хотела.

А теперь же… реальность вернулась.

И пусть он адвокат, пусть разбирается в законах и понимает почему в их стране действует мораторий на смертную казнь, сейчас он бы именно этого желал. Чтобы эта падаль подохла самой гнилой смертью из всех возможных.

Правда, желание так и останется желанием. Не самым заветным, конечно, но в ТОР-10 войдет точно.

Денис внимательно приглядывался к отцу, готовый в любой момент подскочить и подставить свое плечо в качестве опоры. Папа все же немолодой, и здоровье стало пошаливать. А в такой ситуации вообще непонятно на чем, на каких таких силах его родные держались.

Сам Денис уже отписался матери, что все более-менее в порядке и скоро они вернутся к ней. Звонить не стал, боялся, что голос может подвести и спалит всю «контору».

В такой ситуации спокойным может оставаться совсем уж бесчувственный человек, а таких людей, кажется, и близко в его семье не было. Может, и зря. Иногда холодный рассудок лучше, чем разбушевавшееся от эмоций сердце.

Перед глазами у него был пример.

Давид.

Насколько Денис понял, — влюбленный по уши в его сестру человек, довольно несдержан и эмоционален. И сейчас ему это вылезло боком.

Он мог не заходить, подождать, но мужчиной руководили эмоции, пусть и с благими намерениями.

В зале не пробыл и пяти минут, вышел и едва сдержался. Денис видел, как тот побелел от гнева, как желваки под кожей заходили, а руки сжаты в кулаки так, что кожа вот-вот порвется. Глаза бешеные, и дышит, точно пробежал пару километров.

Ксюшу нужно было подготовить к появлению этого человека, и реакция тогда была бы другой. Но, кто он такой, чтобы давать этому парню советы? Все, что мог, он сказал и сделал. Смысла отговаривать не было. Давид так решил, вот пусть теперь пожинает плоды своих действий.

Денис же в первую очередь думал о своей сестре. А Давид… они друг другу кто?

Правильно, — никто, и видимо слушать Дениса необязательно.

Папа все же взял себя в руки и подошел к нему ближе, присел. Давид остался стоять рядом, тоже вроде начал приходить в себя.

— А почему Камилла не тут? — Давид только сейчас заметил отсутствие матери Ксюши. Ее не было ни в зале, ни в коридоре, — Она вообще в курсе, что сегодня суд?

Петр тяжело вздохнул и посмотрел на него. Они все, наверное, выглядели почти одинаково. Постаревшие, усталые и невероятно злые, едва сдерживающие свою ярость и боль. И у каждого она разная, но в чем-то похожая.

— Ксюша не захотела видеть ее в зале, мы решили потом заехать к ней.

— Кажется, Ксюша вообще мало кого хочет видеть сейчас, — Давид старался говорить спокойно, но какая-то нота обиды в словах все же прозвучала, и отец с сыном посмотрели на него одинаково. С сочувствием и полным пониманием.

— Боюсь, что ты прав. Ее настроение меняется быстро. Она то в норме, а потом, бац, и уже бьется в истерике от накатившего ужаса и паники. И трудно уловить закономерность, что именно ее вводит в такое состояние… Прикосновения неожиданные, но это не все, есть еще, кажется, уйма всего.

— Психологи пишут, что такая резкая смена эмоций — один из признаков синдрома травмы изнасилования, это нормальная реакция, можно сказать даже хорошая. Я уверен, что Ксюша старается держать себя в руках, не всегда это выходит, но она прекрасно осознает, что такое ее поведение не есть хорошо. А твое появление, Давид — это как помахать красной тряпкой перед быком, — Денис смотрел на него в упор, смотрел даже зло, сочувствия в глазах парня уже не было.

— Слушай, я понимаю, что мое появление ее обескуражило и задело что-то внутри, но я останусь рядом с ней и плевать мне, что вы оба по этому поводу думаете.

— А что думает сама Ксюша тебе не интересно?

Денис вскочил со своего места и подошел к Давиду впритык, сцепились взглядами намертво. Кажется, каждый был готов сорваться с цепи и хорошенько навалять другому по роже.

Петр не вмешивался и давал возможность молодым людям спустить пар. Пусть, если им так легче. Правда, на Дениса такая реакция совсем не похожа, видимо сын решил слегка потрепать Давиду нервы. С чего только вдруг? Вроде сын был, до личного знакомства, настроен к тому благожелательно… а теперь вот дергает «тигра» за «усы».

Приревновал сестру к другу?!

Возможно.

Они все так увлеклись собственными эмоциями и мыслями, что не заметили, как открылась дверь зала и оттуда выскользнула тонкая фигура Ксюши.

— Какого черта тут творится? — злой голос раздался за их спинами, — Вы еще подеритесь прямо здесь, — это отличная идея!

Давид и Денис друг от друга отскочили, но взгляды нет-нет, да скрещивались в схватке характеров.

— Папа, ты почему их не утихомирил?

— Дорогая, они уже взрослые и нянька им точно не нужна, — Петр поднялся с места, немного неловко потянулся и даже постарался улыбнуться, глядя в заплаканные глаза дочери, — Ты готова ехать?

Ксюша тоже попыталась выдавить из себя улыбку, но получилась болезненная гримаса от которой заболели скулы. Она настороженно смотрела в сторону Дениса и Давида, будто где-то на подкорке ждала от них неприятностей.

В первый момент снова накатил страх, когда увидела, как они друг на друга смотрят, но она справилась. Ущипнула себя пальцами за кожу запястья, ощутила мгновенную резкую боль, и паническая пелена исчезла. Пропало желание повернуть назад в зал и спрятаться там, где-то внутри.

Видимо брат и друг успели что-то не поделить или, может, просто не сошлись характерами, — если вспомнить вспыльчивость Давида, то это неудивительно.

Она вообще старалась на друга не смотреть, стыд сжирал живьем душу, щеки горели адским огнем. Он не заслуживал такой встречи. Видит бог, этот мужчина и так достаточно намучился из-за нее.

Заставила себя поднять на Давида взгляд и прямо посмотреть в лицо.

Лицо, которое знает с детства. Знает каждую черточку, каждую родинку и шрам. Звучит жутко романтично, но она никогда не была в него влюблена. И всё равно знала какой он. Могла узнать его лицо из миллионов. Она видела, как он превращался из мальца в подростка, из подростка в юношу, из юноши в мужчину. Черты менялись, но Давид все равно оставался тем мальчишкой, которого она кормила шоколадом, несмотря на запреты врачей, а он беззвучно смеялся, и этот его смех она тоже помнила, как будто вчера оба были детьми.

Упрямый подбородок с маленькой ямочкой посередине. Губы красивые и мягкие. Она помнила тот отчаянный поцелуй-прощание. Глаза, словно омуты, на дне которых пляшут черти. Нос, естественно с горбинкой, небольшой, что удивительно, если вспомнить сколько раз его мутузили в школе. Широкий лоб и морщинки, которые она раньше не замечала. Ресницы длинные, пушистые… за такие можно и прихлопнуть. Маленький шрам на правой скуле, полученный в той драке, когда и она получила морально, их первая серьезная ссора.

Это лицо знакомо ей всю жизнь, и она не должна его бояться, потому что знает Давида, как саму себя.

Откуда внутри появилась неуверенность и даже робость? Щеки вновь опалило румянцем, но не стыд тому был причиной, а смущение.

Пришлось вдохнуть и выдохнуть. И уже собиралась попросить прощения у него, как Давид ее остановил.

Сделал к ней шаг и застыл, будто наткнулся на стену. Руки сцеплены в кулаки. Злится.

— Не вздумай извиняться, Ксюша, это не твоя вина. Нечего прощать. Это я вспылил. Прости меня!

Он так смотрел на нее, что в груди стало нестерпимо жечь, зажгло болью, но какой-то другой, без грязи, без страха.

И что-то в душе подсказывало, что извинялся он не за свою реакцию на ее поведение. За что-то иное. За то, что сам себе так и не простил. То, что глубоко в нем сидело внутри, и грызло. Каждый день, каждый час и минуту. Грызло и уничтожало его. Так же, как страх разрушал ее саму, — до основания, и делал ее другим человеком. Так и его, на куски разрывала вина.

Вот оно, — вина.

Давид чувствует себя виноватым перед ней. Почему? Не имеет значения, не важно. Ксюша не хочет, чтобы это чувство изменило его до неузнаваемости.

Она по себе знает, как эмоции могут изматывать душу, психику, тело. И не желает ему подобного.

Никогда!

И если ему нужно услышать от нее слова прощения, то она их скажет, пусть и не считает, что он в чем-то перед ней виноват.

Давид рассматривал Ксюшу, пытался уловить ее мысли, чувства, собственной кожей ощущал, как она смотрит ему в лицо, как разглядывает с каким-то странным интересом. Будто не узнает, и при этом всё же знает. Странно.

Хотя… он сам смотрит так же, не иначе.

Она изменилась. Его девочка стала совсем другой. Нет той беззаботной веселой на язык девчонки. Взгляд резкий, колючий. И это отразилось на внешности тоже.

Нет шикарных темных волос, по которым он балдел и хотел по дебильному подергать за косу, теперь мужская стрижка, почти под ноль. Под глазами залегли тени. Возле губ проявились заломы морщинок от усталости. Скулы стали еще больше видны. И щеки почти пропали совсем. Лицо осунулось. Губы бледные, тонкие, будто обескровленные.

Его малышка похожа на пташку, напуганную, нахохлившуюся и готовую упорхнуть подальше от тех, кто ее пугает.

Но лучше пусть так, чем тот дикий инстинктивный страх, что он увидел в зале. Такого он не выдержит еще раз. И так чуть умом не тронулся.

Это слишком больно понимать, что ей страшно и больно из-за него.

Невыносимо.

Перебил ее, не дал сказать то, что собиралась.

Ведь знает ее, так же, как и она его. Не разучился читать по глазам ее чувства, ее мысли. То, что связало их в глубоком детстве только крепло с годами, и пусть он пытался порвать эту «нить», но не вышло, не получится никогда.

И сейчас рад, что приехал. Пусть будет тяжело и непросто. Но он нужен ей, — Давид знает это. Должен быть рядом, неважно в каком качестве.

Он просит у нее прощения.

За то, что попытался ее оставить.

За то, что из эгоистичных побуждений хотел разорвать их дружбу, их связь.

За то, что все же уехал и эта беда случилась с ней.

За то, что не приехал раньше.

За то, что не убил эту падаль собственными руками.

Если потребуется, он будет всю жизнь молить ее о прощении.

Лишь бы она сумела переступить через это.

Лишь бы сумела ему довериться.

Лишь бы позволила попытаться сделать связь между ними крепче, сильней, ближе.

Давид смотрел на нее… и видел то, чего быть не могло.

Не могла она думать иначе. Не могла.

Но его девочка не была бы собой, если бы поступила не так.

Ксюша изменилась, но при этом какой-то частью своей натуры осталась собой.

Шагнула к нему резко и быстро. Он чуть не отступил назад, но застыл под ее внимательным взглядом.

Ее холодные ладошки на его щеках. Держат лицо в тисках, крепко. Царапаются о щетину, но руки не отдергивает, а наоборот тянет лицом к себе. И Давид не сопротивляется, наклоняется вперед.

Их лбы соприкоснулись.

Ее холодный и немного влажный от испарины. И его горячий.

Глаза в глаза. Кожа к коже.

Смотреть неудобно друг на друга, но они так стоят.

— Прощаю, Давидушка, — полушепотом возле его губ, дыхание обжигает, а на щеках ощущает ее слезы, — Прощаю. И ты… прости меня, за глупость, за боль. Я… никогда, слышишь, никогда не хотела сделать тебе больно.

Шепчет, как безумная.

А он… он может думать только о ее губах и дыхании возле своего рта. Ему больно за нее. Страшно от того, что его девочку так разрывает на части от эмоций. Но при этом ему как-то хорошо вдруг стало.

Камень с сердца, с души сняли.

Не винит его. Прощает.

Она всегда его прощала. За все проделки, подколы и даже обиды и грубые слова.

Всегда прощала его.

Его девочка. Была ею и осталась.

Нестерпимо хочется склониться еще ниже, еще ближе. И выпить ее боль поцелуем. Забрать себе ее тревоги. И чтобы осталось только взаимное желание друг к другу.

Нет сил терпеть эту муку, это желание парализует, вытесняет. Он чуть сдвинулся вперед…

— Эй, голубки, может, мы уже пойдем?! — Денис недовольным голосом прервал затянувшуюся паузу в общем разговоре.

Давид медленно убрал Ксюшины руки от своего лица, хотя только бог знает, как он не хотел этого делать. Вечность бы так стоял.

Только ладошки ее не отпустил. Взял своей за руку, сжал.

Не отпустит ее сейчас, и потом тоже. Не в буквальном смысле, конечно. Ксюша и так без всяких пояснений поняла его действия. Им обоим, как и прежде, слова не нужны.

— Ай, — Деня потер ушибленную макушку, получил от отца подзатыльник, — За что?!

— За надом! — важно ответил Петр сыну и посмотрел на детей. Давид держал Ксюшу за руку, лицо абсолютно спокойное. Ксюша с покрасневшими щеками и растерянным взглядом, — Дети, выдвигаемся!

— А не можем через другой выход? Там журналистов целая прорва, — Давид не хотел, чтобы его девочка столкнулась с этой «сворой».

— К сожалению, нет, я уточнял еще перед заседанием, там только аварийный выход и он под сигнализацией, в общем, — не вариант. Будем идти через главный.

****

Сказать по правде, Саша не понимал, что делает здесь и сейчас. Не понимал, но почему-то все же притащился в эту страну и в этот чертов город.

То ли взыграло задетое самолюбие. То ли дело действительно в каких-то чувствах.

Хотел бы считать, что все же вероятен больше первый вариант, но он всегда был с собой честным, нет смысла врать самому себе, это может сыграть не в его пользу.

Первое время еще пытался как-то сдержаться… объективно представлял, что могла себе надумать девчонка. Звонил. Писал. Но натыкался на глухое молчание, и вот тогда уже начал злиться по-настоящему.

Малышка обиделась?! Ладно, окей, он даже был готов просить прощения за свой внезапный отъезд.

Но затяжное молчание его начало бесить. Злило. Выбешивало. Выводило из себя. Детский сад какой-то. Упрямая девчонка не шла из головы. Он о ней думал. Вспоминал ее. Не мог заставить себя забыть.

В итоге чуть не запорол сделку, которую готовил пару месяцев, а все потому, что ночами вместо сна грезил о Ксюше. О ее теле. Стонах. Криках. Он горел от возбуждения и желания снова прикоснуться к ней, ворваться в податливое тело и владеть им.

Он, как последнее животное, дико хотел секса именно с этой девчонкой. Неумелой, неопытной, но чертовски возбуждающей и страстной.

Его тешила мысль, что он стал ее первым, лишил ее невинности.

Он буквально кайфовал от этих мыслей.

Саша уже давно перестал верить в любовь. И то, что творилось с ним и с ней, — это взаимное притяжение тела, но по-честному, внутри у него был только интерес «первооткрывателя», не более.

В юности он был влюблен, помнил, как сносило крышу, как рвало на части душу. И к чему то пагубное чувство привело?

Больше таких ошибок он себе не позволял.

Но с Ксюшей, ох с этой девочкой он мог вляпаться по полной программе. Потому и поступил по-скотски.

Правда, прошло пару дней и он пожалел о своем решении. Начал звонить, писать, а Ксюша похоже включила режим полного игнора, обиделась.

Девочка влюбилась, а он по этому чувству прошелся «танком», вот и решил, что нужно время, чтоб успокоилась.

Только прошло несколько недель, а результат все тот же. Игнор.

Когда осознал, что эта ситуация его не отпускает, решил, что действовать нужно радикально. Взял билеты на ближайший рейс и рванул к ней.

Лучше бы он этого не делал. Лучше бы просто тупо злился на нее, и рано или поздно, но перегорел бы этот интерес.

Только сделанного не воротишь, и остается принимать последствия своих поступков.

Он приехал, рассчитывал на жаркую встречу, возможно на скандал и бурное примирение. А получилось так, что по приезду захотел сам себе пулю в лоб пустить. Малодушно. Эгоистично. Но когда понял, что весь город гудит, как разворошенный улей, а причина этого «гула» … Лучше сдохнуть сразу, чем жить с этим чертовым чувством вины.

А он виноват. Как никто другой.

Он спал с этой девушкой. Имел ее, как ему только вздумается. По-своему даже привязался немного. Но не позаботился о ее безопасности. Ему это даже в голову не пришло.

Маньяк. Изнасилование. Жертвы. И Ксюша единственная выжившая. По чистой случайности.

Он, как тот помешанный интересовался всем, что только мог узнать о произошедшем. Новостные сюжеты. Статьи в газетах, журналах, посты в соцсетях.

Людям только дай возможность кому-то кости перемыть, они это сделают с превеликим удовольствием. Окунут в грязь с головой и будут повторять это действие, пока человек собственным «дерьмом» не захлебнется.

Он это знает, всякого повидать успел, и даже на собственной шкуре ощущал это гребаное давление общественного мнения.

А Ксюша — она хрупкая, нежная и ранимая. И засела у него занозой в груди, которую никак не выкорчевать.

Ему было больно за нее. За то, что случилось и за то, как это выставили СМИ.

Саша пару раз караулил ее возле дома, но нарвался только на каких-то «молодчиков», которые по своей воле теперь ходили по улицам и присматривались к тому, что кругом творится.

Надежда на встречу и какие-то объяснения пропала.

Ксюша имела право и на злость на него, и на обиду.

Может, оно и к лучшему, что уехала, незачем вариться в этом «котле». Ей и так досталось больше, чем нужно.

Уехал к себе, вернулся к работе и прежней жизни. Но, что толку, если мыслями он постоянно возвращался к девушке, что сумела пробраться ему в голову, несмотря на то, что он этого и не хотел никогда.

Мониторил ситуацию, следил за новостями, вспомнил старые связи в следственном комитете, пришлось откровенно рассказать про связь с потерпевшей, говорил со следователем, ведущим дело.

А теперь суд. Естественно, на само заседание его никто бы не пустил, но хотел хотя бы попытаться с ней поговорить уже после самого заседания.

Почти весь день провел в машине напротив здания суда. Видел журналистов, — эта поганая кодла, как гиены на падаль слетелись. Не решился светиться близко.

Когда же стали выходить уже люди из здания, понял, что не усидит на месте, вышел из машины, затерялся среди толпы журналюг.

Увидел следователя, окружного обвинителя и заместителя генпрокурора. Адвокатесса обвиняемого отказалась давать интервью, а вот первые два остановились и отвечали на вопросы.

Но ему было не интересно, что они там говорят. Он ждал появления Ксюши.

В голове почему-то неуместно к ситуации играла дурацкая песня «Ксюша-Ксюша, юбочка из плюша…»

Идиотизм.

Прошло не меньше, чем полчаса, прежде чем двери открылись и оттуда вышли трое мужчин, а за ними едва заметно шагала тонкая девичья фигурка.

Мужчины, словно живым щитом, своими телами закрывали ее от взглядов и вопросов. К ней не подобраться, не подступиться.

Саша не был удивлен. Он не подумал о ее безопасности, но это не значит, что и другие мужчины в ее жизни такие же недальновидные.

Он смог узнать ее отца, она про него говорила, и видимо брата, — было в них что-то похожее, какая-то общая семейная черта внешности.

А вот третьего он не знал ни на словах, ни в лицо. Но, видя, как этот сопляк по-хозяйски держит Ксюшу за руку, внутри поднялось что-то злое, противное, мерзкое.

Саша двинулся к этой «процессии», но не успел и шагу ступить, как подъехали какие-то машины, люди в костюмах отсекли толпу журналистов и создали свободный проход для Ксюши и ее сопровождающих.

И минуты не прошло, как эти машины скрылись из виду, увозя Ксюшу прочь.

А он опять остался. Стоял среди журналистов и ощущал себя почему-то брошенным и не нужным.

Внутри загоралась злость и обида.

Он хотел поговорить с ней. Просто объяснить, рассказать, как все было.

Но, видимо, не судьба.

Побрел обратно к своей машине.

И так ощущал себя оплеванным, грязным. Не мог оставаться там. Слушать, как обсуждают эту девочку, как строят предположения о том, кто это с ней был.

А через пару часов, уже у себя в городе увидел статью в одном интернет издательстве и фотографию.

Молодой мужчина и девушка. Лицом к лицу. Ее руки на его щеках в нежном жесте. Его руки бережно на ее талии. От них даже через фотографию веяло чем-то невероятным, трепетным.

Но даже эту нежность смогли опошлить, извратить и истолковать так, что Ксюша становилась шалавой в глазах общества, а парень извращенцем.

Саша мог сколько угодно твердить, что его не задело… ни статья, ни фотография. Только… от чего-то снова появилась злость и ярость. Боль, которой быть не должно.

Ему нужно переждать и успокоиться.

Все пройдет, забудется.

****

Давид был благодарен Бесу за сопровождение и безопасный проход. Ксюшу никто не тронул физически, а то, что «жалили» словами, это они как-то да переживут.

Сейчас он опять вынужден прощаться с ней, ненадолго, на время. Но все равно это рвало его на части, выкручивало нутро наизнанку так, что во рту он ощущал привкус собственной крови…

Вокзал. Поезда. Пассажиры. Провожающие.

Камилла тихо утирает слезы, не ясно только от чего. От обиды, что родная дочь решила не задерживаться в городе, или от того, что она сама по себе слишком нежная и ревет без всякого на то повода.

Ксюша уже в вагоне, как и ее семья в лице отца и брата.

Давид на улице, видит ее через стекло окна.

Они не прощались, не говорили больше. Кажется, то неполноценное объятие лишило обоих последних душевных сил. Остались только оглушающая пустота и тишина.

Поезд трогается и набирает скорость, увозит их в другой город. А Давиду кажется, что вместе с этим поездом из груди сердце вырвали, закинули его в вагон, в руки с обкусанными ногтями и тонкими пальцами.

Так и стоял. С мыслями о Ксюше, о том, что с ними будет дальше, но без сердца. И был этому чертовски рад. Потому что вместо сердца у него была надежда, что все будет хорошо, пусть и далеко не сразу.

— Камилла, идите к машинам, мы вас отвезем домой, — надоело слушать ее всхлипывания.

— Спасибо, дорогой, — женщина в последний раз хлюпнула носом и пошла к выходу на привокзальную площадь.

— Странная женщина, — Бес стоял рядом и тоже глядел вслед уходящему поезду, — Удивительно, что дочка у нее более здравомыслящая получилась, хотя, при таком отце…

Давид рассуждения о наследственности Ксюши поддерживать не собирался. Он хотел обсудить кое-что другое, с молчаливого одобрения Петра.

Дядь Пете даже говорить ничего не нужно было, появление Беса он встретил спокойно и, пожалуй, одобрительно даже, а значит, и против остальных действий Давида будет не против.

Пожизненный срок у той падали должен быть очень «веселым» и познавательным во всех смыслах.

Ярость, что была придушена необходимостью сдерживать себя в присутствии Ксюши, снова забурлила в крови, обжигая нутро.

— Я хочу, чтобы эта мразь страдала, Бес, чтобы каждую минуту своей жизни он знал и понимал через что приходится проходить моей девочке из-за него, слышишь?! — Давид смотрит на замолчавшего мужчину и знает: тот слышит каждое его слово, — Он должен заплатить за то, что сделал с ней.

— А срока, значит, недостаточно?

— Даже его смерти будет мало. Я готов всю жизнь быть у тебя в долгу, только помоги сделать так, чтоб он поплатился за содеянное. За ее страх. За ее кошмары. За ее боль. Мало, понимаешь, мало просто посадить его за решётку.

— Ничего не обещаю, но сделаю все, что смогу.

Они идут к машинам. Каждый со своими мыслями.

Давид думает о том, как будет говорить с отцом и как поставит того о намерении вывести свою долю капитала из бизнеса. Она его по праву, наследство, оставленное дедом. Он бы не стал этого делать, но не хотел иметь ничего общего с людьми, которые с такой легкостью отказались от своих друзей. Не ровен час, они так же отвернутся от него самого просто потому, что сам Давид никогда свою Ксюху не оставит.

А Бес… мужчина смотрел на парня, которого помнил молчаливым мальчишкой, напуганным до состояния немоты. А теперь это уже даже не парень, — мужчина, что будет бороться за свое до конца. Жаль, что обстоятельства сложились так, и в жизни Давида и его женщины еще будет достаточно боли, но судьба не дает нам больше, чем мы готовы выдержать.

Значит, этим двоим нужно пройти через все, чтобы понять кто они на самом деле друг для друга.