Глава 11

****

Давиду стоило немалых усилий сделать последний шаг по лестнице, ведущей в дом его родителей. Сил не физических, а скорее морально-этических.

Бес подбросил его до дома и уехал по своим делам, но попросил о встрече через пару дней, и Давид согласился. Возможно, разговор будет о том, о чем он думает. А возможно, Бес решил дать совет и оказать услугу, которая, впрочем, выгоду принесет обоим. Этот вариант был более вероятен.

Давид не ехал сюда без плана, — знал, чем может обернуться все. Предполагал такой исход и, если оценивать ситуацию реально, помощь Беса (если таковая будет) можно занести в разряд неоценимых.

Эти мысли он обдумал еще в Лондоне. Мониторил возможности для себя, размышлял что делать и как поступить, в каком направлении двигаться по приезду. Ведь к родительской фирме он никакого отношения иметь больше не хотел.

Это раньше были планы стать достойным преемником отцу, возглавить компанию, так сказать, стать опорой. Но после всего… не видел смысла в таком развитии.

Родители не примут его выбор, не одобрят. И каждый день будет превращен в битву. А ему хватит того, что нужно вытаскивать Ксюшу из той пропасти, в которой она есть сейчас. Ему бы просто не хватило сил бороться с ней и бороться за нее с собственными родителями. И выбор, пусть для кого-то и неочевидный, он сделал, не задумываясь. В его судьбе, во всех его жизненных ситуациях самым близким человеком была Ксюша, а не родители, которые чаще всего предпочитали откупаться деньгами за свое невнимание к нему.

Теперь же осталось поставить финальную точку.

И нельзя сказать, что ему сейчас легко.

Потому и медлил, тянул.

Не воспользовался лифтом, а пешком по лестнице пошел на девятый этаж. Не слишком короткий путь, но физическая нагрузка, хоть такая, уравновешивала его состояние.

Можно было подождать до завтра, переночевать в гостинице и уже с утра, на свежую голову начинать с ними диалог. Но промедление смерти подобно. Давиду всегда было трудно ждать чего-то. А уж тем более сейчас, когда кажется, каждая минуту и секунда стали на вес золота. Характер такой, пусть и контролю давно научился, но сейчас горел, полыхал, нужно было действовать, жизненно необходимо делать хоть что-то.

Его… его девочка в ужасном душевном раздрае едет в другой город, она там живет и пытается вернуть свою жизнь в норму. Он не может и не должен оставаться вдали от нее, не тогда, когда нужен ей.

Но, чтобы приехать к ней, нужно иметь хоть что-то. Давид не маленький мальчик, и сидеть у кого-то на шее не позволит не только гордость, но и совесть в первую очередь.

Он хочет обеспечить своей семье, своей девочке все, что только возможно и нужно для ее безопасности и комфорта. А значит, нужна не просто работа, хоть он бы согласился тупо пахать в офисе, лишь бы платили. Ему самому для счастья нужна Она, рядом. И больше ничего.

Только Давид — это Давид, если придётся жить в спартанских условиях, он это переживет совершенно спокойно. Но своей Ксюше он такого не позволит. Да, она тоже не привыкла кичиться состоянием отца или же матери, всегда была благоразумной и достаточно скромной в своих запросах.

И Петр наверняка не собирается выставлять дочь из дома или насильно заставлять устроиться на какую-то работу. Все будет даже наоборот, скорее всего.

Давид — мужчина, и он должен, обязан позаботиться о девушке, которую считает своей. У нее должно быть все самое лучшее. Она должна почувствовать себя самой-самой.

Он-то ее и так считает идеальной. Самой доброй. Самой нежной. Отзывчивой. Самой красивой.

Он помнит ее разной, но для него она всегда будет самой-самой. И Ксюша должна это ощутить, понять и запомнить.

Поэтому работа просто в офисе не катит. Нужно что-то масштабнее.

У него есть парочка идей, довольно рисковых на первый взгляд, требующих вложений и сил, четкого исполнения. И он готов рискнуть.

Но прежде разговор с отцом и матерью.

Последний шаг.

В груди все скрутилось в горячий узел.

Не стал доставать ключи и открывать дверь самостоятельно. Это место больше не его дом и пришел он сюда скорее, как гость.

Рука потянулась к звонку и легко нажала на кнопку.

***

За эти месяцы он будто другим стал, совершенно. Мир с ног на голову перевернулся. А дома все по-прежнему, словно время никак не властно над этой квартирой и людьми, в ней проживающими.

Мать все такая же, на лице нет и следа стресса или волнений, только радушная улыбка, правда фальшивая. Она всегда была довольно проницательной женщиной и поняла Давида, стоило только открыть ему дверь. От того улыбка — фальш. Она не рада, но и не зла. Просто действует так, как должна вести себя любящая жена и мать, в ее понимании, конечно.

Быстро накрытый стол в столовой. Все, как обычно. Разве что сервиз почему-то праздничный.

Отец суров, взгляд негодующий и разочарованный. Нервничает, хоть и не подает вида. Но Давид хорошо знал своего родителя и понимал куда нужно смотреть и на что обращать внимание, чтобы понять истинное положение вещей в настроении отца.

Тишина. Предгрозовая.

Вкусная еда. Чай для матери и кофе для них с отцом. Все картонно и формально. Все в этой комнате понимали к чему идет дело, но все же пытались сохранить хоть какое-то подобие цельной семьи.

Что бы Давид себе ни думал и как бы решительно не был настроен, — это его родители. Они его любят (по-своему), и желают счастья, вот только взгляды на это самое «счастье» у них кардинально разошлись.

И было больно от этого. Чудовищно. Почти невыносимо. И он не желал их огорчать или уж тем паче предавать их доверие, но поступить по-другому уже не мог.

— Ты мог и не срываться с учебы, — отец отодвинул от себя блюдце с чашкой и прямо посмотрел сыну в глаза, — Я не для того выбивал это место, чтобы ты через пару месяцев вернулся обратно ни с чем!

Спокойствие с нотками сдерживаемого гнева. Ожидаемо.

— Ну почему же ни с чем? У меня есть планы на будущее, — ленивый тон, небрежный, Давид держал себя в руках.

— Планы на будущее? И чего они будут тебе стоить эти «планы»? Втоптать в грязь собственную фамилию это по-твоему хороший план? Петр бы разобрался со всем и без твоего появления!

— И без твоего участия, да, папа?

— Давид! — мать шикнула на него, но быстро опустила взгляд в тарелку, наткнувшись на гневный взгляд отца.

— Ты не понимаешь, что делаешь! То, что случилось — это трагедия, да, и нам с матерью безумно жаль, что Ксюша пострадала. Но у нее есть те, кто позаботится о ней, понимаешь? Она не одна! Нет нужды еще глубже закапываться в эту грязь и тебе! Хватит и того, что ваше триумфальное появление после суда увидела вся страна. Плевать тебе на себя? Хорошо, пусть так. Но о нас ты мог подумать? У меня бизнес, партнеры, договора, акционеры… дел и так по горло, а тут еще мой сын по федеральным каналам в новостных сюжетах об изнасиловании! Это даже не черный пиар, это идиотизм!

Мать вцепилась побелевшими пальцами в салфетку, но возражать мужу даже не собиралась. Ее позиция тут не отличалась, ей просто не нравилась сама ссора и вся ситуация в целом.

— Думаешь легко заработать себе репутацию надежного партнера? Она вырабатывается годами, а рухнуть может за одну минуту. — тон отца стал другим, поучительным, выбешивающим и злящим до нервной дрожи в руках.

— Если так переживаешь за СВОЮ репутацию, то я пришел сказать, что можешь больше об этом не беспокоиться…

— Сынок… — мать ахнула и закрыла себе рот ладошкой, будто увидела у него за спиной монстра. А Давид… в груди горело огнем от злости на слова отца, на такое отношение родителей к девочке, которую они знали с самого рождения. Но отступать он не собирался.

— Вы мои родители и можете мне поверить, я обдумал все, что только можно, чтобы сделать все менее болезненно и мерзко по отношению к вам. Мне не хочется быть неблагодарной сволочью в ваших глазах, но, если… — он выдохнул и посмотрел отцу в глаза с точно таким же сдерживаемым желанием заорать во все горло, как и он сам, — Но, если ничего другого мне не останется, я буду сволочью. Пусть так. Но я не могу поступить, как вы. Для вас Ксюша просто девочка. Дочка бывших друзей. А для меня она все. Все, что у меня есть и все, что мне нужно.

Мать не выдержала накала. Хлопнула ладонью по столу так, что громко звякнули тарелки.

— Эта девица развлекалась тут с каким-то мужиком, была слепой дурой и не видела, что делает тебе больно. А теперь, когда ее ни в одном приличном обществе не примут без того, чтоб не плюнуть в хорошенькое личико, она вдруг вспомнила, что у нее есть друг Давид и он ее любит, и сделает для нее все?! Ты слепой дурак, если не видишь, что она использует тебя!

Его сдерживало только одно, — Ксюша. Мысли о ней. И то, что, несмотря на все прошлые его ссоры с родителями, она всегда заставляла его идти к ним мириться. Всегда. Говорила, что они желают ему добра и не их вина, что у него с ними мнение не совпадает. Она бы расстроилась, узнав, что он не сдержался.

Дышит с трудом, а перед глазами все красной пеленой покрывается от ярости. Никто не должен так говорить о Ксюше. Никто! Ни отец. Ни брат. Никто не смеет так говорить о ней! Даже его мать.

— Мама, я бы советовал тебе не упоминать Ксюшу в разговоре с кем-либо, с такими эпитетами. Не нужно меня злить. — говорил тихо, сквозь зубы. Неуважение к родителям, да. Но в висках уже стучало, ломило от желания крушить, выместить свою ярость на тех, кто предал. И его. И Ксюшу. — Они были вашими друзьями, а вы отвернулись, когда появилась возможность. Репутация. Хорошего же мнения будут о тебе твои партнеры, папа, когда поймут, что ты кинул своего лучшего друга в самый сложный момент. Самоустранился. Если уж ты бросил того, кого с детства знаешь, то что говорить о других?!

— Ты мне угрожаешь? — отец хрипит, медленно встаёт со своего места.

— Я тебя предупреждаю. Вас обоих. Не нужно пытаться вставлять мне палки в колеса. Не вынуждайте меня принимать ответные меры.

— Да что ты можешь, щенок? — заорал отец, мать вскочила со своего места и схватилась за сердце, — Думаешь поработал немного и ты опытный игрок?

— Ты сам меня учил быть внимательным в любой ситуации. Я и был. Ты говорил: запоминай, что говорят другие. Я запоминал. Ты говорил: учись использовать против других информацию. Я так и сделаю. Не хочу, но сделаю.

— Ради какой-то девки пойдешь против семьи?

— Она — моя семья, с самого детства со мной, с рождения. В горе и в радости, в болезни и в здравии. Для вас это не аргумент? Никогда не отворачивалась от меня, всегда рядом. Всегда поддерживала, что бы я ни делал, была на моей стороне. И это я ее подвел, я дал слабину. Больше такого не будет.

Мать неверяще смотрит на него, машет головой. А отец… Сузил глаза и вот-вот скажет то, что уже точно никогда не исправить и не забыть. Просто откажется от него. Вот так просто.

— Я уже начал оформление бумаг, — дедово наследство, больше ничего. Квартира и машина, все это ваше, вашим и останется. Заберу только то, что мне отписал дед.

— Поставишь стабильность компании под угрозу? — отец от злости побелел, — Сейчас, когда экономика и так ни к черту?!

— Вы не дадите мне жизни тут, да я и сам не хочу. Ксюша сюда не вернется, не после всего. Это мои деньги по праву, и я могу ими распоряжаться.

— И что ты будешь делать? Кто захочет с тобой работать? На ней клеймо «шлюха», ты понимаешь? — отец цеплялся за эмоции, пытался вывести из себя, разбить блок уверенности. Зацепиться хоть за что-то, чтобы переломить разговор в свою пользу. Говорят, как чужие. Словесно дерутся. За что? Деньги? Компания? Репутация?

— А на вас клеймо «предатели», и что? Ты сам за всю жизнь в этом дерьме не испачкался хочешь сказать?! Не смеши меня, мы оба знаем, что это не так. Но что-то с тобой никто работать не отказывается. А ее вина в чем? В том, что какая-то падаль сорвалась с цепи и чуть ее не убила? Это Ксюшина вина?

— Сынок, — мягко заговорила мать, — Мы понимаем, ты ее любишь, но это молодость. Это чувство перегорит. Не стоит ломать жизнь. Подумай о том, что будет потом, когда твоих чувств не станет. Представь каково будет… ей?!

Мама сменила тактику, голос с пренебрежительного тона стал сочувствующим и понимающим. И можно было бы даже в это поверить, что хотя бы она его поняла… только она не сказала: «Ксюша», а употребила это отстранённое и обезличенное «ей». С паузой.

— Я не ломаю жизнь, мама, я наконец начал поступать правильно. Нельзя отворачиваться от людей, которыми дорожишь…

— Но от нас ты отвернуться хочешь!

— Вы сделали это первыми, вы вынуждаете меня. Я собрал все бумаги и мой юрист уже завтра запустит процесс вывода средств.

Давил развернулся, чтобы уйти, — ничего толкового в этом разговоре не было и не будет. Только обида глушит голову. Больно, черт возьми.

— Уйдешь сейчас, обратно можешь не возвращаться! — резко в спину бросил отец.

— Я знал, что так будет, когда шел сюда, пап! Знал, но думал, что вы одумаетесь, надеялся на это до последнего. Не переживай, не вернусь и помощи не попрошу. Можешь даже всем сказать, что сына у тебя больше нет. Если хочешь, даже фамилию поменяю, лишь бы не пачкать твою репутацию.

Отец от его слов побагровел лицом, а мать стала бледной. Пыталась подойти, но отец схватил ее за руку, удерживая.

— Пусть идет, раз решил, — проговорил без крика, с видимым спокойствием и равнодушием.

Давид ушел. Его больше никто не задерживал и не останавливал.

В душе боль и обида.

Не поняли. Даже не попытались.

Давид мог сказать отцу, точнее мог бы спросить: случись такое с мамой или допустим с его собственной дочерью (если бы она была), что бы он сделал?

Тоже сказал бы, что ради репутации не будет «пачкаться»?

Чувствовал себя оплеванным. Раненым.

Больно, когда ожидания не оправдываются. Еще больней, когда подводят не только ожидания, но и родные люди.

Когда они стали чужими? Когда перестали понимать друг друга? Вопросы, на которые ответа не будет, может, оно и к лучшему.

Вышел из подъезда и просто пошел.

Хотелось пройтись, подумать. Все решено, и нужно воплощать принятое решение в жизнь. Не отступать, не смотреть и не слушать.

У него цель теперь всегда будет стоять перед глазами.

Ксюша. Ради нее. За нее.

Порой ощущал себя чокнутым и помешанным. А порой верил, что по-другому любить нельзя, неправильно.

Только так. Отвергая прошлое. Отрекаясь от людей. Только так. На первом месте Она — его девочка.

Даже если он в этой своей любви полностью не прав или безумен, пусть. Все равно. Это чувство не изменить и не исправить. Не выкорчевать никогда, оно проросло, закрепилось и дало плодородные всходы. Оплело своей сетью вены, артерии, попало в кровь, в каждую клетку. Перестать ее любить, заботиться о ней, думать о ней… это как перестать быть собой.

Ради нее готов на все: забыть прошлое, отказаться от всего, выстроить мир заново. Ему не нужно настоящее, в котором он один, без нее.

И даже, если выйдет так, что в его лице Ксюша будет видеть лишь друга, он не пожалеет ни о чём из того, что сделал. Никогда.

В какой-то момент просто понял и принял, что ощущает себя настоящим, цельным, способным на все. Только рядом с ней. В любом качестве.

Пусть горько и больно сейчас. Переживет, переступит и пойдет дальше. Они ведь так сделали, значит, и у него выйдет.

Повернул по направлению к гостинице. Там вещи, которые привез с собой, все остальное у родителей осталось. Ничего не забрал и не заберет. Если хотят, пусть выбрасывают шмотки, книги, фото. Это всего лишь вещи. Дороже были родственные связи, но оказались непрочными почему-то.

Давид остался практически один. Без ничего. Только мысли, планы и чувства, что порой сводили с ума.

В кармане завибрировал телефон.

Номер незнакомый. Открыл сообщение. Прочитал. Потом еще раз. И еще.

Узел в груди перестал полыхать злостью, разжал тиски, позволяя свободней вдохнуть прохладный воздух.

И начал набирать ответное сообщение, отправил и сохранил контакт.

Даже в самые поганые моменты его жизни, Ксюша всегда была на его стороне. С ним. Рядом. И пусть кажется иногда, что до невозможности они далеко друг от друга, но сообщение доказывает, что еще близки, интуитивно чувствуют.

И каждый ее шаг навстречу сейчас он запомнит. Сохранит в памяти. Потому что ничего ценней нет.

«Смолов, что ты не поделил с моим братом?!»

«Тебя. Он, оказывается, еще тот ревнивец!»

****

Оставшиеся дни пролетели быстро.

Давид даже толком не мог сказать, чем был занят. С кем-то встречался, говорил, обсуждал. Пытался пробить информацию, понадобившуюся для старта собственного дела. Только все эти дни он бился головой о бетонную стену.

Все, как и думал. Его самого не заклеймили, с ним были готовы говорить, особенно после того, как прошли слухи о том, что, Смолов-младший отделился от бизнеса отца и ушел в свободное плаванье.

Были даже выгодные предложения по вложению средств в дело. Только ведь Давид не идиот (пусть многие сейчас именно так и считали), и увидеть расставленную ловушку для «лоха» еще способен. Кто-то хотел его кинуть. Кто-то действительно был готов дать «молодому» и «начинающему» шанс, но с некоторыми условиями, дословная цитата: «… только пусть ваша личная жизнь станет менее публичной и скандальной».

Вторая категория бесила и злила гораздо больше, чем первая, — те просто решили нажиться, не особо заморачиваясь рамками закона, — а вот вторые… Лицемерные мрази. После таких предложений, даже если его сильно прижмет, он не согласится. Ни за что.

В общем, эти дни слились практически в один.

Но руки он не опускал, искал выходы. И склонялся к тому, что в родном городе задерживаться больше не имеет смысла: все, что мог, он сделал, и с чистой совестью может уезжать.

Возможно, стоит переговорить с дядей Петей, посоветоваться. В любом случае он обстановку в своем городе и регионе знает лучше, может, что подскажет.

Давид не стыдился того, что ему нужна помощь и не собирался идти на поводу у собственной гордости, отказываясь от совета людей, которые больше чем он в жизни повидали и набрались опыта.

Жизненные уроки и советы нужно перенимать, если они разумны.

Не страшно что приходится переступать через гордость, эго и раздутое самомнение. По сравнению с тем, что переживал эти месяцы в разлуке с Ксюшей, все остальное кажется просто несущественным, не настолько важным, чтобы парить себе мозги и трепать нервы.

Было и то, что радовало.

До безумия. До нечаянного смеха и улыбок, на которые оборачивались, идущие напротив женщины и девушки.

Обычная переписка. Обмен сообщениями. Банальность, если подумать.

Не для него.

Эти ежедневные короткие сообщения делали Давида счастливым, несмотря ни на что. Потому что, кроме любимой девушки он чуть было не потерял своего друга.

Раньше бездействовал именно поэтому, боялся потерять дружбу и сам сделал все, чтоб в итоге так и случилось.

Уехал, оборвал все связи. И только сейчас по-настоящему понял, как ему не хватало Ксюши, его друга.

Человека, с которым мог говорить обо всем подряд. О серьезном. О глупостях. Мог и не говорить, но знать: она его понимает и без этого.

Давид лишил их обоих дружбы, что была у них годами. Эгоистично. Идиот ревнивый. Мог ведь поступить по-другому, но поддался эмоциям, вскипел за секунды на той встрече, и вот итог.

Иногда начинало казаться, что от эмоций его разорвет на куски. От их противоречия.

Он любил безумно. Тосковал. Скучал. Грезил.

Загибался от боли за нее. Рвал себя на куски собственной виной не только за то, что уехал и не уберег, но и за то, что бросил друга, когда нужно было сделать все иначе.

Радовался общению. Пусть в простых смс-ках, но они стали дороже любых разговоров и касаний. Потому что первой писала она.

Банальный вопрос: «Как дела, Смолов?», а у него сердце бухало так, что череп вот-вот могло разорвать от переживаний.

И он отвечал. Рассказывал в подробностях, что у него происходит, что он делает и будет делать дальше. Правда, про родителей так и не решился, лучше при личной встрече, и не важно, когда именно Ксюша согласится с ним увидеться.

На его вопросы о своем самочувствии отвечала «нормально», и переключалась на отца, брата или мачеху. Похоже, эта Оля ей нравилась и беременность ее тоже его девочке пришлась по душе.

Ему бы радоваться самому разговору, и радовался, честно. Но вся радость была приправлена горечью и болью. Про себя Ксюша не говорила. «Нормально». Что за этим скрывалось… страшно представить.

Он помнил, что это слово ее всегда бесило. Его девочка предпочитала с юности конкретные ответы на вопросы, развернутые. А теперь вот сама пряталась за односложным ответом, который ничего сказать о ее делах не мог.

Смысла выводить Ксюшу на откровенность нет, не позволит сейчас на себя давить, да и глупо это.

Ему нужно ее доверие, ее откровенность. Само ее желание рассказать не о родственниках или семье, а о себе.

Мысли. Желания. Чувства.

Конечно, понимал, что ничего радостного в них нет. Но и этот ее ужас принял бы с благодарностью. Но пока не заслужил. Не может она ему довериться.

Давид был уверен, что сама Ксюша его не винит и в предатели не записывала, но это точно не значит, что его поступки так трактовать нельзя. Осознанно она считает его другом, но где-то глубоко внутри, на подкорке, на инстинктах, не способна ему доверять.

Из-за того, что он мужчина? Из-за того, что не был рядом, когда должен был защитить?

А может, и то и другое сразу, кто знает?!

Главное, что общение сдвинулось с мертвой точки, что оно вообще есть, а дальше все зависит от него, как будет себя вести и что будет делать.

Стоит поговорить с Денисом, скооперироваться. Ведь пробрало до самых печенок всех, когда Ксюша его коснулась. Забыла о страхе, обо всем.

Ее злость на ссору брата и друга перекрыла все остальное, и истинные эмоции взяли верх.

Значит, нужно как-то это использовать. Пробивать ее страх и панику чем-то мощным. Заново наполнить ее память другими воспоминаниями и чувствами. Это надо обмозговать еще, но стратегия неплохая.

****

— Как успехи? — Бес удобно развалился в кресле, в своем кабинете, в своем офисе, бывал он тут не так, чтобы часто, но комфорт даже в этом месте себе обеспечил.

Вопрос с подвохом и задан тем самым тоном, который Давида раньше выводил из себя за секунду. Снисходительный. Унизительный.

А сейчас плевать на это. Абсолютно. Не трогает. Повзрослел он, что ли?! Сам себе поражался.

— А то ты сам не знаешь, — махнул головой, глотнул крепкого кофе, — Предполагал, что так и будет, не удивлен. Говори, что хотел, у меня самолет через пару часов.

— Я в курсе. И думаю ты и сам знаешь, что я хочу предложить.

Давид был спокоен, догадывался, конечно. Рассчитывал на это. Но Бес… человек довольно специфичный и предсказать его было не так-то просто.

Кивнул, соглашаясь с его утверждением.

— Ты знаешь, у меня всего хватает: и легального, и полулегального, и совсем нелегального. Отказаться от всего и сразу нельзя, не с теми я людьми связан, но делаю все, чтобы уйти в сторону и уступить дорогу молодым.

Очередной кивок Давида. Его слова тут значения не имели. Бесу нужно высказаться.

— Ты толковый парень, Давид, и можешь многого добиться. У тебя цель есть, и я ее уважаю, поэтому хочу предложить сделку. Мне нужен толковый управленец в соседней области, человек, который не подведет, — ты мне кажешься таким. Бизнес легальный со всех сторон, не подкопаешься, но сам за всем следить я не могу…

— Хочешь, чтобы этим занялся я?

— Да.

— Вот так просто? А если не справлюсь?

— Так ведь я и не предлагаю тебе просто так от доброты душевной. Мне не нужен просто управленец и наемный работник. Мне нужен человек, который будет пахать потому, что натура у него такая, догоняешь? Чтобы я смог на него положиться.

— Окей, предположим я подхожу под твои критерии. Дальше что?

— Предлагаю партнерство. Все честь по чести. Договор. Твой вклад в дело. Прибыль делим в зависимости от стартового капитала. Если согласишься, — вперед, действуй. Делай, что хочешь и как считаешь нужным.

Давид смотрел на собеседника и думал, что в принципе все, как и ожидал, кроме последнего. Свобода действий. Практически независимость. Практически свое. Для начала совсем неплохо. Да, проблемы будут, тут даже и думать не нужно. Но это Бес, его поддержка многого стоит.

Нужно соглашаться. С юристом обговорить, составить контракт, заверить у нотариуса и оформить сделку.

— А если не соглашусь?

— Значит, буду искать кого-то другого.

— Моя просьба будет выполнена в таком случае?

— Да, — Бес весь подобрался, — Будет, я уже работаю. Мое предложение — это не оплата за услугу, Давид.

— А что тогда?

— Попытка обелить собственную совесть, такой вариант сойдет?

— Вполне, — Давид опять кивнул, как тот болванчик и протянул Бесу ладонь, тот встал со своего места и пожал руку, подтверждая сказанное, — Тогда еще на пару дней я задержусь, обсудим все подробней.

Бес удовлетворенно хмыкнул, глядя на удаляющуюся спину своего почти что партнера.

Не вспылил, не отказался. Действительно, повзрослел парень. Молодец. Если бы еще сам Бес в его возрасте был спокоен на такое благоразумие, глядишь, и жизнь сложилась бы по-другому.

Прошлое, правда, уже не исправишь, не перекроишь. Свое, так уж точно.

А вот Давида еще можно уберечь от ошибок, от глупостей. Хватит и того, что вина может заживо сожрать и без всяких ошибок.

Бес, в этом уже далеко не мальчишке, видел себя. Таким же был. Порывистым, неуправляемым, не слушал никого и делал то, что сам хотел. А когда припечатало жизнью и пониманием того, что творил, ничего исправить оказалось невозможно.

А этот ничего. Ему и уроков никаких преподавать не нужно. Жизнь сама все сделала, пусть вот так жестоко, через девчонку ни в чем не виноватую, но не дала Давиду потерять самого себя.

Как там говорят: у медали две стороны?

Именно так.

Девчонка через ад проходит и Давида протащит, сама того не понимая. Но это сделает их ближе, сильней, соединит так, что не разорвать никогда. Спаяет.

У Беса не вышло когда-то через себя переступить, так пусть хоть у Давида выйдет, он поможет, подскажет где надо, а где нет… отойдет в сторону и будет просто наблюдать.

Сам себя порой не понимал, отчего следит за жизнью мальчишки — у того родители были. Но не мог по-другому.

Въелся в душу. Эти глаза потерянные, напуганные, со страхом. Ребенок ведь, ему не объяснишь, что ничего бы ему не сделали, это просто метод давления на родителя.

Запал в душу. Не сын. Но почти.

И девчонку помнил, как-то видел в больнице.

Давид молчит, а она трещит сорокой, и малец оттаивал. Не говорил, но слушал, возвращался в себя.

Как тут не помочь?!

Пусть хоть что-то в этой жизни хорошим и вечным будет.