Глава 41

Ивар замер, держа в руках крохотный прибор. Это было почти невидимой каплей технологий, способной превратить тишину в откровение. Его пальцы, обычно твёрдые и уверенные, слегка дрожали, будто сами сопротивлялись тому, что он собирался сделать.

— Вот сюда, — пробормотал он, прижимая устройство к обратной стороне карниза. — Ещё одну.

Рядом, облокотившись на подоконник, стоял Антон. Пожалуй, именно Антон был единственным человеком, которому Ивар позволял видеть себя без брони. Друг молча наблюдал, не осуждая, но и не одобряя. В его взгляде читался немой вопрос: «Ты правда готов зайти так далеко? Ты наступаешь на те же грабли, на которых когда-то топтался я.»

— Она и так ненавидит меня, — прошептал Швед, даже не оборачиваясь. — Мне нечего терять. Но отпускать я её не собираюсь.

Он слишком много и слишком часто об этом думал за последние несколько дней. Эти мысли не покидали его голову. Они буквально истощили его. И скрывать это становилось всё сложней.

Голос дрогнул, и он сжал кулаки, пытаясь унять вихрь чувств, рвущийся изнутри. Ревность — ядовитая, неуправляемая… она жгла грудь, хотя он изо всех сил пытался её задушить. «Это не любовь, — твердил он себе. — Это одержимость. Контроль. Страх потерять то, что даже не твоё».

Антон тихо вздохнул:

— Это путь в никуда, Ивар. Ты же знаешь…

— Знаю, — резко перебил Швед, вставляя ещё один микрофон за раму зеркала. — Я всё знаю. Но пока только так… мне нужно, чтобы каждое её движение было у меня перед глазами.

И этот тотальный контроль — само собой разумеющееся. Он просто не может иначе. Телефона слишком мало. Микрофоны — уже что-то. Если надо будет, он и камеры здесь установит.

И Алина никуда от него не денется. Дело ведь в ней. В её взгляде, полном ледяной ненависти, который он ловил на себе каждый раз. В её улыбке, которую она дарила другим, но никогда — ему. С тех пор как они столкнулись, она вообще перестала улыбаться.

А разве есть повод улыбаться?..

Тишина давила. За окном мерцали огни города, а внутри него бушевала буря. Он ненавидел себя за слабость, за эту нелепую, неуместную привязанность к дочери Навроцкого. Но ещё больше — за то, что, несмотря ни на что, хотел защитить её. Даже если защита эта была похожа на тюрьму. И его сердце сжималось каждый раз, когда он думал о том, что может потерять её. Словно самую дорогую сердцу игрушку.

Антон молча положил руку ему на плечо. Ни слов, ни осуждения — только молчаливое понимание. Ивар закрыл глаза, чувствуя, как внутри разгорается огонь, от которого уже не спастись.

— Если ты дашь слабину, эта девчонка прикончит тебя. Даже глазом не моргнёт. — Выдохнул Антон.

Ивар отошёл на шаг, оценивая свою работу. Устройство было почти невидимо — лишь крохотная точка, затерянная среди деталей интерьера. Но оно давало ему то, чего он жаждал: контроль.

Он подошёл к окну, уставился на улицу, где сгущались вечерние тени. Часы на запястье тихо тикали, отсчитывая секунды, которые казались вечностью.

— Она написала, что будет до девяти, — пробормотал он, доставая телефон. — Уже без десяти. Где её носит?

Открыл приложение, отслеживающее местоположение, и хмыкнул, глядя на красную точку на карте в пятнадцати километрах от города.

Пальцы быстро набрали сообщение: «Ты должна вернуться одна. Без него».

Ответ пришёл почти сразу: «Я уже в пути. Скоро буду».

Но это «скоро буду» не успокоило его. Напротив, внутри разгорелось пламя ревности — жгучее, неконтролируемое. Он представил её с Федотом, и кулаки сжались ещё сильнее.

— Всё ещё хочешь подложить её под него? — Тихо поинтересовался Антон, словно прочёл его мысли.

— Не знаю… — Ивар провёл ладонью по лицу и отошёл от окна. — Не уверен.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинцовое облако. Часы пробили девять. Ивар снова покосился на окно, вглядываясь в темноту, словно пытаясь разглядеть в ней её силуэт.

Он знал: то, что он делает, неправильно. Но страх, ревность и странная, почти болезненная привязанность к Навроцкой, которая должна была быть его врагом, оказались сильнее.

***

Дверь щёлкнула, впуская Алину в квартиру — холодную, бездушную, и совершенно чужую. Но едва она переступила порог, воздух сгустился, наполнившись тяжёлым, знакомым напряжением. В полумраке гостиной, словно глыба, вырисовывался силуэт.

Её сердце рухнуло в бездну. Он.

Ивар сидел в её кресле, небрежно закинув ногу на ногу, будто имел полное право находиться здесь. Он медленно поднял глаза. В них плескалась буря, которую он тщетно пытался скрыть за маской безразличия. Его холодный и колючий взгляд скользнул по ней.

— Почему так долго? — Голос его звучал ровно, но в этой ровности таилась угроза.

Алина сжала пальцами ремешок сумки, пытаясь удержать себя в руках.

— Так вышло, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я заезжала к отцу на обратном пути.

Он усмехнулся, медленно поднялся и шагнул к ней. Каждый его шаг отдавался в её груди глухим стуком.

— Ты должна была предупредить, — произнёс он, останавливаясь в шаге от неё. — Ты забываешь, как должна действовать?..

Внутри неё вскипала злость, горячая и горькая.

— У меня не было возможности. Я написала тебе, что вернусь до девяти. — Ответила, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Я устала. И я хочу отдохнуть, Ивар. Не воевать с тобой, не оправдываться, а просто отдохнуть. Дай мне переодеться и принять душ. И я расскажу, что знаю…

Он лишь холодно улыбнулся, будто её слова были не более чем раздражающим комариным писком.

— Ты будешь делать то, что я скажу, — его голос опустился до шёпота, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. — Мне напомнить тебе, где твоё место?

Алина отвернулась, пытаясь скрыть слёзы, и направилась в ванную. Ей нужно было хоть на мгновение укрыться от его пронизывающего взгляда. Но он последовал за ней, бесшумно, как хищник.

— Выйди! — Крикнула она, хватаясь за дверную ручку.

— Нет, — просто ответил он, прислоняясь к косяку. — Переодевайся. Здесь. Сейчас.

Её пальцы дрожали, когда она начала стягивать с себя одежду. Каждое движение было мучительным, словно она снимала не одежду, а слой собственной кожи. Она чувствовала его взгляд — он скользил по ней, обжигая, и оставляя невидимые следы. Снова и снова… каждое движение было будто пощёчина её собственному достоинству.

Он молчал, но в этом молчании таилось что‑то большее. Что‑то, от чего её сердце сжималось в тревожном предчувствии. Швед стоял неподвижно, наблюдая. В его взгляде, поначалу холодном и властном, постепенно разгорался огонь. Неконтролируемый, всепоглощающий. Алина видела это, и от этого становилось ещё страшнее.

Когда одежды стало меньше, он шагнул ближе. Его рука коснулась её щеки, и от этого прикосновения по её телу пробежала волна отвращения и… чего‑то ещё. Чего‑то, что она ненавидела в себе.

— Помни, кто ты, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — И кто я.

Аля закрыла глаза, пытаясь сдержать слёзы. Она знала: он не уйдёт. Не сегодня. И завтра тоже. Потому что она — пешка. Его пешка.

Когда она осталась в одном белье, их разделяли пара сантиметров. Его рука коснулась её плеча. Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже вновь пробежали мурашки отвращения.

— Ты думаешь, ты свободна? — Прошептал он, наклоняясь к её уху. — Ты всегда будешь делать то, что я тебе велю.

Алина попыталась отстраниться, но он крепко схватил её за запястье. Протесты, крики, слёзы… всё это было бесполезно. Швед действовал методично, безжалостно, в очередной раз доказывая: её желания не имеют значения. Здесь и сейчас — он единственный, кто решает.

В его глазах она видела не страсть, а торжество. Это было не желание. Это было утверждение власти. Ещё одно напоминание о том, что она всего лишь марионетка в его руках. И пока он держит нити, ей остаётся лишь подчиняться.