Глава 63

Полулёжа на больничной койке, Ивар сжимал в руках планшет, но взгляд скользил мимо экрана… в недавние болезненные воспоминания. Грудь стягивали бинты, а под ними, словно ядовитый червь, пульсировала рана. Стрела чудом не задела сердце. Чудом он остался жив.

Но это «чудо» каждый миг напоминало о себе ноющей болью. И о той, кто её причинил.

Алина.

Он снова видел её перед собой: холодный взгляд и глаза цвета осенней листвы, в которых не дрогнул ни один мускул, когда она подошла к нему, лежащему в сырой лесной трухе. Он задыхался, ловил ртом влажный воздух, а она… она наклонилась, схватила древко стрелы и попыталась вогнать её глубже.

Затейница какая…

«Зачем?» — хотел спросить он, но вместо этого лишь смотрел в её лицо. И в тот миг, когда смерть уже тянула к нему ледяные пальцы, Швед не думал о мести. Не думал о том, как выкрутится, как уцелеет. Он думал лишь о том, что ему будет невыносимо жаль, если эти глаза исчезнут из его жизни навсегда.

Сейчас, в стерильной тишине операционной, он снова и снова возвращался к тому мгновению. Почему? Почему вместо ярости, вместо жажды расплаты, в нём теплится это странное, щемящее чувство?

Он выжил. И знал: они ещё встретятся.

Позже.

Он даст ей время. Время, чтобы остыть, чтобы осознать, чтобы… возможно, простить. Хотя, вряд ли… Ивар не был уверен, что сам смог бы простить такое. Но женщины… в них живёт эта странная, почти инстинктивная жалость. Может, она и в Навроцкой проснётся?

А пока ему самому нужно время. Время, чтобы восстановить силы, чтобы разобраться с хаосом, который царил в его делах. Столько вопросов повисло в воздухе. И все они требовали решений. А он… он позволил себе отвлечься. Позволил войне с Алиной затуманить разум, ослабить хватку. Расслабился… В его бизнесе это равносильно смерти.

Но он всё исправит.

Её отец — вот ключ. Главный рычаг. Финальный аккорд.

Швед сжал пальцы на краю планшета. Если она не вернётся сама — он вернёт её. Даже если придётся применить силу.

Мысли кружились в голове, как хищные птицы над добычей. Боль в груди то утихала, то вспыхивала с новой силой, напоминая: он жив. Пока жив. И у него ещё есть время, чтобы всё исправить, чтобы вернуть контроль, чтобы… увидеть эти глаза ещё раз.

Боль в рёбрах напоминала о себе при каждом глубоком вдохе… тупая, ноющая, будто кто‑то вбил в грудь ржавый гвоздь. Ну, почти. Он машинально провёл ладонью по груди, словно пытаясь унять эту тяжесть, и тут за дверью раздались мужские голоса. Приглушённые, но отчётливые.

Он замер, а затем медленно отложил планшет в сторону.

Он узнал их. Антон с Доктором.

Антон… Именно он теперь держал ситуацию под контролем. С его здравым рассудком и холодной головой. А Ивар… Он потерял это. Потерял контроль, равновесие, способность мыслить трезво. И всё из‑за женщины.

Женщина может созидать… И она же может всё разрушить.

Именно это с ним и случилось. Образ Алины вновь вспыхнул перед глазами: её улыбка, взгляд, в котором ему хотелось утонуть…

Дверь тихо скрипнула и приоткрылась. В комнату вошёл только Антон. Его взгляд был привычно холодным, почти отстранённым, но следом раздался усталый вздох. Будто маска ненадолго дала трещину. Он скинул пальто, ослабил узел галстука, бросил одежду на спинку стула и ногой подвинул тот ближе к кровати.

Швед вопросительно выгнул светлые брови, ожидая новостей. Но вместо этого услышал:

— Как ты?

Он усмехнулся. Тон Антона был почти насмешливым… или это просто нервы играли злую шутку? В груди кольнуло: он не хотел жалости. Не сейчас.

— Бывало и лучше, — бросил Ивар, потирая отросшую щетину на подбородке. Кожа под пальцами была грубой, колючей… как и всё вокруг. — Есть новости? Какие?

Антон аккуратно убрал планшет с кровати на тумбочку, и заботливо поправил одеяло. Движение вышло почти отеческим, и это разозлило Ивара ещё сильнее. От недовольства он скрипнул зубами.

— За последнее время слишком много травм. Не думаешь? — заметил Антон.

— Не тебе меня лечить, — отрезал Ивар. — Во всех смыслах.

Антон недовольно насупил тёмные брови и хмыкнул. Достал пачку сигарет, замер на мгновение, будто вспомнив, что доктор снова устроит ему разнос, и отложил её на тумбу прямо поверх планшета. Затем слегка наклонился, опираясь локтями на колени. В этом жесте читалась усталость… не физическая, а та, что копится годами, капля за каплей.

— Навроцкая уже приземлилась, — произнёс он наконец.

Швед напрягся. В висках застучала кровь.

— Сева на месте?

Антон кивнул.

— Нам нужно быть осторожнее, — добавил он. — Федот не простит смерть сына. Он будет играть грязно и наверняка попытается выйти на неё. И его уже не смутит, что она — дочь его кума.

Ивар кивнул, искоса поглядывая на пачку сигарет. В груди нарастало давящее чувство тревоги. Оно сжимало лёгкие и мешало дышать.

— После того как Навроцкая оказалась замешана в смерти младшего Федотова, ей нужно бы сменить документы, — произнёс он. — Все до единого. Начать с новым именем, без единого следа.

Швед выругался про себя на Алину за то, что она не уехала сразу. Снова ослушалась и потащилась в дом, где попала в эту передрягу.

Неуёмная.

— Это решаемо, — отозвался Антон. — Запутать следы не сложно. Сложнее будет донести эту мысль до самой Навроцкой. Она упряма. И напугана.

Повисла пауза.

Антон задумчиво уставился в пол. В его глазах читалось напряжение. Он думал о том, что это его упущение. Они упустили одного человека, который был тогда с Костей. Оставили свидетеля. Свидетеля, который донёс всё до старика. До кровожадного и ещё крепкого старика…

А Ивар в это время думал о другом. Федотов и сам хорошо прячется. После смерти сына он залёг на дно. И теперь им как можно скорее нужно его отыскать. Потому что под ударом Алина. Её образ снова вспыхнул перед глазами: хрупкая, но сильная, с этим упрямым блеском в глазах. Он не мог допустить, чтобы с ней что‑то случилось. Не мог допустить, чтобы до неё добрался Федотов.

В комнате повисло тяжёлое молчание, наполненное невысказанными страхами и планами, которые придётся воплотить в жизнь, чего бы это ни стоило. Где‑то вдалеке зазвучал сигнал медицинского прибора — ровный, механический, напоминающий, что они здесь, в «домашней» операционной, а не в эпицентре войны.

— Что с Алёной? — Тихо поинтересовался Швед.

Антон замер. Его плечи невольно напряглись. Взгляд увёл в сторону, словно боялся встретиться с Иваром глазами.

— С ней проще, — наконец произнёс он. Его голос звучал глухо. — Она и без вопросов понимает, что ей лучше не высовываться. Уже на месте. С ней постоянная охрана.

Ивар закрыл глаза, представляя упёртую блондинку с непокорным огоньком в глазах. В груди что‑то сжалось.

— Чувствует себя виноватой, — добавил Антон, и в его голосе Швед уловил ту же вину, что терзала и его самого.

Недосмотрели. Оба. Просчитались.

Он всмотрелся в лицо друга. Тёмные круги под глазами, напряжённая линия скул, сжатые в тонкую нить губы… всё говорило о бессонных ночах и тяжких раздумьях.

— Ты тоже чувствуешь вину, — тихо произнёс Ивар, и это не было вопросом.

Антон резко поднял взгляд. В нём мелькнула боль, тут же скрытая за маской сдержанности.

— Алёна меня удивила, — продолжил Швед, стараясь, чтобы его слова не прозвучали как упрёк. — Смелости ей не занимать. Вся в брата.

— Это меня не радует, — резко бросил Антон. Его пальцы переплелись в замок. — Это не смелость. Это безрассудство. Она не думает о последствиях. Рвётся вперёд, не глядя по сторонам.

Ивар слабо улыбнулся, несмотря на тяжесть в груди.

Антон вздохнул. Его плечи опустились, словно сбросили невидимую ношу. Он провёл рукой по лицу, стирая усталость.

— Отпусти. Я отпустил… — сипло произнёс Швед.

— Легко сказать, — пробормотал Антон, но в голосе уже не было прежней горечи. — Она уже не ребёнок.

— Не легко, — согласился Ивар, глядя на сцепленные в замок пальцы Антона. — Она помогала. Она не могла остаться в стороне. Это же Алёна…