Глава 62

На секунду воцарилась мёртвая тишина. Костин звериный рёв боли стих. Он отшатнулся, продолжая хвататься за лицо. Между пальцев стекала кровь.

Алина не стала ждать. Она рванула к двери, но не успела сделать и двух шагов. Костя, несмотря на рану, бросился за ней. Его дыхание звучало как рычание, а в уцелевшем глазу пылала такая ненависть, что у неё подкосились ноги.

Он схватил её за волосы и рванул назад. Аля вскрикнула, пытаясь вывернуться, но его хватка была железной. Она била его руками, ногами, царапалась, но он лишь сжимал её сильнее.

— Ты пожалеешь, — прошипел он, прижимая её к стене. — Тварь! Ты всё расскажешь. Как миленькая…

Алина чувствовала, как силы уходят. В глазах потемнело, а в груди разрастался ледяной ужас. Но где‑то глубоко внутри вспыхнул огонёк сопротивления.

Нет. Не сдавайся…

Аля собрала последние силы и резко ударила его коленом в живот. Костя охнул и ослабил хватку. Она вырвалась и, метнувшись к столу, схватила тяжёлую бронзовую статуэтку.

— Ещё шаг… и я разобью тебе голову, — её голос звучал твёрдо, хотя руки дрожали.

Костя замер, прищурившись. Кровь стекала по его лицу, но в глазах уже не было безумия — только холодная расчётливость. И немая ярость.

— Ладно. Посмотрим, как долго ты протянешь…

Аля сжимала статуэтку так, что костяшки пальцев побелели. Она знала: это лишь передышка. Костя здесь не один, и где-то за дверью как минимум ещё двое его людей.

В полутёмном кабинете, где тяжёлые шторы приглушали дневной свет, воздух словно сгустился от напряжения. Резкий, металлический запах крови смешивался с терпким ароматом старого дерева и кожи. Алина стояла, сжимая в побелевших пальцах бронзовую статуэтку. Её сердце колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Дыхание вырывалось короткими, рваными всхлипами.

Костя, прижимая ладонь к окровавленному глазу, сделал шаг вперёд. Кровь струилась по щеке, оставляя алые разводы на белой рубашке. Он то и дело заводил руку за спину, но не решался дотянуться до пистолета, боясь упустить Навроцкую из виду. В его взгляде читалась холодная, расчётливая злоба: он ждал момента, чтобы броситься на неё, сломать, раздавить.

— Ты… сука, — прошипел он, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты даже не представляешь, во что ввязалась.

Аля не отвечала. Внутри неё бушевала буря. Страх сковывал мышцы, но где‑то глубоко, под слоем паники, тлела искра отчаянной решимости. Она помнила, как его пальцы впивались в её глотку, как он шептал угрозы, приближаясь всё ближе. Помнила холод стали в его взгляде, когда он угрожал ей.

Он не оставит её в живых…

Костя всё же достал пистолет, направляя его на неё.

Алина стояла, готовая к новому удару. Статуэтка в её руках казалась одновременно и тяжёлой, и невесомой, словно часть её самой, превратившаяся в оружие.

Внезапно дверь кабинета распахнулась шире. На пороге возник Антон. Она не верила своим глазам. Его фигура в полумраке выглядела почти нереальной… спокойной, почти отстранённой. Пистолет в его руке не дрожал. Лицо было лишено эмоций, будто он наблюдал за обыденной сценой, а не за кровавым противостоянием.

Костя резко обернулся. На мгновение его лицо исказилось. Это была смесь удивления, злости и бессильной ярости. Затем он нервно усмехнулся.

— Шавка Шведа тут как тут. — Процедил он, и в его голосе прозвучала горькая насмешка. — А мы уже заждались…

Антон склонил голову к плечу. Его взгляд скользнул по Навроцкой, и в глубине глаз мелькнуло что‑то неуловимое… удивление, восхищение, может быть, даже нежность. Он мысленно отметил, какой сильной может быть хрупкая с виду девушка. Как в ней, несмотря на страх, живёт непокорный дух.

— Положи ствол на пол, Федот, — произнёс Антон ровным, почти безразличным тоном.

Но Костя не собирался сдаваться. Он тихо рассмеялся. Но Аля, уловив момент, размахнулась. Статуэтка со свистом рассекла воздух и с глухим ударом врезалась в его голову. Костя пошатнулся, но устоял. Он дёрнулся, схватившись за затылок, и резко развернулся к ней.

Алина зажмурилась. Время словно растянулось. Она ждала удара, боли, тьмы… Но вместо этого раздался оглушительный выстрел. Звук разорвал тишину, эхом отразившись от стен. Она вздрогнула, но продолжала стоять с закрытыми глазами, пока не услышала грохот.

Медленно, будто боясь увидеть то, что уже знала, она открыла глаза. Костя лежал у её ног… неподвижный, безжизненный. Его лицо, теперь спокойное, почти умиротворённое, казалось чужим. Кровь растекалась по полу, образуя тёмную лужу.

Полумрак отцовского кабинета сгустился до черноты, словно сама тьма сошлась над тем, что лежало у её ног…

Она стояла, не в силах пошевелиться. Тело отказывалось подчиняться: колени дрожали, пальцы судорожно сжимались и разжимались, а в груди разрасталась ледяная пустота. Где‑то на периферии сознания билась одна‑единственная мысль: «Он не может быть мёртв. Это неправда. Сейчас он поднимется, схватит меня за ноги…»

Взгляд упирался в безжизненное тело Кости. В ушах стоял глухой, монотонный гул, будто мир отключился от реальности и остался только этот звук… и её собственное тяжёлое, рваное дыхание. Слёзы застилали глаза, превращая комнату в размытое пятно: тёмные силуэты мебели, тусклый отблеск бронзы на столе, тёмное пятно на полу…

Шаги. Медленные, размеренные.

Стервятник.

Он убрал пистолет за пояс, выдохнул, и сжал переносицу пальцами. На его лице не было ни торжества, ни раскаяния… только усталость. Ещё нет восьми утра, а он уже выглядел так, будто прошёл через десяток битв.

Несколько шагов. Он перешагнул через Костю.

— Это мы заберём с собой, — произнёс он, вынимая из пальцев Алины бронзовую статуэтку. Голос ровный, почти безразличный.

Аля даже не почувствовала, как выпустила её. Руки были чужие, непослушные.

Антон перехватил её лицо длинными пальцами и заставил поднять взгляд.

— Посмотри на меня.

Она не реагировала. Внутри всё кричало, но голос застрял где‑то в горле, превратившись в беззвучный вопль.

Он похлопал её по щекам. Резко, но не жестоко.

— Не ранена?

Навроцкая замотала головой. Нет. Физически — нет. Но душа… Душа была изорвана в клочья. Она хотела сказать, как ей больно, как она измотана, как тяжело дышать, будто воздух пропитан пеплом. Но слова не шли.

— Надо уходить, — констатировал Антон, будто это было самое обычное утро.

Он взял её за предплечье и потянул к двери. Алина шла как кукла. Ноги двигались механически, а взгляд упирался в пол. Перед выходом она всё же оглянулась.

Этот дом… Когда‑то он был полон тепла. Смех, тихие разговоры по вечерам, запах кофе на кухне. Теперь это место превратилось в склеп воспоминаний, которые хотелось стереть.

На улице она старалась не смотреть по сторонам. Только под ноги. Каждый шаг отдавался эхом в голове.

Это правда. Это случилось. Костя… мёртв.

И Вадим…

А папа?

Антон подвёл её к машине и открыл дверь.

— Садись.

Она опустилась на сиденье, всё ещё не в силах произнести ни слова.

Антон отошёл к одному из своих людей. Его голос звучал холодно, чётко:

— Уничтожить все камеры. Все записи. Ничего не оставлять.

Молодой, но с лёгкой сединой на висках парень, кивнул. И через секунду спросил:

— А с тем что делать? — Имея в виду Вадима.

— Затащить его и людей Федота в дом. Сжечь всё. Не оставить ни следа. Всё как обычно. — Тихо произнёс он, сжимая в пальцах бронзовую статуэтку.

***

Алина стояла в гуле аэропорта, словно вырезанная из стекла — прозрачная, хрупкая, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения. Жёлтый чемодан у её ног казался нелепым пятном радости в этом сером, бездушном пространстве. Он словно принадлежал кому‑то другому… кому‑то, кто ещё верил, что жизнь может быть яркой.

Она обхватила плечи руками, пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу: боль, гнев, отчаяние. Взгляд, пустой и остекленевший, упирался в табло с рейсами. Буквы плыли перед глазами, сливаясь в бессмысленный узор. Куда? Зачем? Всё потеряло смысл.

Шум голосов, гул двигателей, объявления по громкой связи: всё это звучало где‑то далеко, будто сквозь толщу воды. Она была здесь и одновременно нигде.

Вдруг что‑то изменилось. Интуитивно, кожей, она почувствовала его приближение. Повернула голову.

Антон шёл неторопливо, расслабленно, словно этот хаос вокруг не касался его. Его уверенная, почти ленивая походка кричала о власти, о неуязвимости. Он был как скала среди бушующего моря: непоколебимый и равнодушный.

Он подошёл и молча протянул ей документы. Пальцы Алины дрожали, когда она забирала их и прятала в сумку. Слова застряли в горле, но она всё же выдавила:

— Почему ты мне помогаешь?

Его лицо на мгновение окаменело. Этот вопрос ему не нравился. Совсем. Но он ответил, холодно, отрезая:

— Я делаю это не ради тебя. Даже не надейся. Ты — проблема, Алина. И чем дальше ты будешь, тем лучше для всех.

Её сердце сжалось, но она не отступила. Голос дрогнул, но прозвучал твёрже, чем она ожидала:

— Тогда почему ты не избавился от меня так же, как от Кости?

Он промолчал. Но в его глазах промелькнуло что‑то… тень, воспоминание, боль. Он знал ответ. Потому что когда‑то прошёл через то же самое. Потому что Навроцкая, её дух, её непокорность, напоминали ему женщину, которую он так и не смог забыть. Женщину, которую до сих пор носил в сердце, как осколок стекла, режущий изнутри.

И он бы никогда не простил Ивара, если бы тот поступил с ней так же.

Алина поняла, что ответа не будет. Сглотнула горечь и спросила снова:

— Что будет с моим отцом?

Антон хмыкнул. Молчание длилось несколько секунд, тяжёлое, давящее. Потом он произнёс:

— Он благополучно доживёт свои дни. Но не забывай, что тоже он не чист на руку. Швед так просто этого не оставит. Деньги и товар ещё не возвращены. И даже если ноутбук, который искал Федот, уже давно у нас, это ещё не конец.

— Это жестоко, — прошептала она.

— Жизнь жестока, — отозвался он безразлично. — Ты хочешь попрощаться с ним?

— Да…

— Он тебя даже не помнит, — перебил Антон. — Забудь.

Он бросил взгляд на табло и коротко бросил:

— Пора.

Взял ручку её жёлтого чемодана и направился к зоне ожидания. Аля стояла, застыв, ещё мгновение. Потом медленно, словно во сне, последовала за ним. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью. Она не знала, куда идёт. Не знала, что ждёт её впереди. Но знала одно: назад пути нет.