Глава 23

— Как ты уже знаешь, большинство собирателей родом из того мира, который им предстоит оберегать, — проговорил Шэд, убедившись, что я внимательно слушаю. — Их, разумеется, выбирает наблюдатель. Но чтобы стать собирателем, мало иметь чистую душу. Для этого нужно обладать целым набором определенных качеств. К примеру, ответственностью. Уравновешенной… ну, пусть будет психикой. И в какой-то мере бесстрастностью. Умением гасить эмоции, которые мешают принять взвешенное и оптимальное решение. Это необходимо для той работы, которую они выполняют. И это же позволяет собирателям эмоционально не участвовать в процессе сбора душ, иначе даже чистая душа может засомневаться. Мы стараемся этого не допускать, — весомо добавил он. — Поэтому отбор очень строгий, и может пройти не одно столетие, прежде чем чистая душа будет готова к таким нагрузкам.

— За этим тоже следит наблюдатель? — предположил я.

— Конечно. В пределах своего мира он отвечает за все. И только в случае, если он не справляется, возникает необходимость вмешательства извне.

— Так. Хорошо. А наблюдатели тогда откуда берутся?

— Откуда и все остальные. Просто, чтобы научиться принимать решения уровня наблюдателя, обычному сборщику потребуется набрать огромный опыт. Научиться нести на своих плечах груз ответственности не просто за мертвые души, но и за живые, а это на порядок сложнее. Поэтому наблюдатели подбирают помощников так, чтобы хотя бы один из них со временем смог бы его заменить.

Я заинтересованно качнулся вперед, после чего Шэд, вероятно, решил, что мне бы тоже не мешало присесть, и прямо из воздуха создал второй стул, на котором я и устроился с превеликим удовольствием.

— Так вот, наблюдатели… — вернулся к прерванной теме Шэдоу. — Когда настает время передать пост более молодому преемнику, они представляют кандидата контролеру, а тот, прочитав его душу, принимает окончательное решение.

— Значит, сборщики не находятся тут на пожизненной каторге? И не обязаны оттрубить на благо своего мира от момента первой смерти вплоть до второй, окончательной?

— Нет, конечно. Да и вопрос окончательной смерти выглядит достаточно спорно. К тому же путей, по которым может пойти душа, очень много. И путь собирателя — лишь один из них, причем не самый сложный. Но мы никого не неволим. Каждый делает выбор самостоятельно и исключительно по доброй воле.

— Да? А вон та смердящая гусеница утверждала обратное.

Контролер только вздохнул.

— Наверное, это моя вина.

— Твоя? — насторожился я.

— Когда-то эта душа была настолько безупречной, что ты бы не смог смотреть на ее сияние, не ослепнув. Хого… так его когда-то звали… при жизни был настоящим праведником. И смерть к нему пришла легко и безболезненно. Да и после он выполнял свой долг с редким терпением. И с таким энтузиазмом, что на должность наблюдателя прежний мастер представил его намного раньше положенного срока, но я не усмотрел в этом какой-либо угрозы. И только сейчас, читая эти заблудшие души, начинаю понимать, почему во всех мирах и во всех Вселенных… среди всех существующих видов разумных… только у вас, у людей, чистые души — это не просто величайшая редкость, но еще и не всегда благо.

Я удивленно встрепенулся.

— То есть быть безгрешным — это больше не достижение?

— Ваши души невероятно хрупки, — все так же задумчиво сообщил собирателей. — Но парадокс ситуации заключается в том, что чем душа чище и невиннее, тем она уязвимее.

— Хм. А мне казалось, наоборот.

— Не у вас, — качнул головой Шэд. И тут же поправился. — Вернее, не у всех вас. Это явление встречалось мне в описании лишь однажды, и, насколько я понимаю, данная аномалия свойственна именно вашей расе. А я не вспомнил о ней, когда позволил Хого занять должность наблюдателя.

— Что же в его душе было неправильного?

— Представь цветок, который вырос в теплой оранжерее, и за ним всю жизнь ухаживал заботливый и добрый садовник. Этот цветок по-настоящему прекрасен. Свет его лепестков способен очаровать любого. Однако при этом он не видел ни бурь, ни невзгод, не попадал под холодные ливни и не взбирался упрямо к свету, когда его стебелек был грубо помят пробегающим мимо мальчишкой. Как думаешь, что произойдет, если пересадить такой цветок из уютной теплицы на обычную грядку?

Я усмехнулся.

— Капец цветочку.

— Именно. Быть может, не сразу, но столкнувшись не с тепличной, а с настоящей средой, цветок обречен погибнуть…

— Или же стать как тот сорняк, что при желании может прорасти даже сквозь асфальт.

Шэд одобрительно на меня взглянул.

— Верно. Момент, когда цветок примет окончательное решение, кем ему дальше быть, уловить непросто. В ситуации, когда отчеты следуют лишь раз в пятьсот лет, выхватить первые изменения проблематично. Особенно если хрустальные лепестки были повреждены лишь с одного краю и до поры до времени отражали свет так же, как и всегда.

— С Хого случилось то же самое? — предположил я.

— Его душа оказалась слишком хрупка для той работы, что поручил ему наблюдатель. Всю свою прежнюю жизнь он прожил, не видя грязи. Один. Без людей. Отстранившись от всего плохого и умышленно не видя зла, он годами взращивал в себе смирение, доброту и кротость, не понимая, что настоящее просветление приходит не в спокойствии, а в борьбе. Добро бесполезно, если оно не приносит пользы. Смирение бессмысленно, если рядом нет тех, кто старается вывести тебя из равновесия. Легко быть праведником, когда перед тобой нет ни одного искушения. Поэтому все это — ложные истины, Олег. И поэтому же в безупречно чистой душе Хого однажды появилась первая трещина.

Я нахмурился.

— Что же его так поразило в работе собирателя? Частые смерти? Боль и кровь, без которых люди обычно не погибают? Не так уж много народу умирает в своих постелях, тихо и мирно испустив дух от старости. Обычно их убивают болезни, травмы, несчастные случаи, а то и другие люди. Наверное, Хого было трудно увидеть все это воочию? И слишком сильно это зрелище выбивалось из той картины мира, которую он для себя нарисовал?

— Причин было много, — спокойно отозвался Шэд. — Тот, чью душу я сейчас читаю, знает лишь то, что сумел прочитать в душе самого Хого. А Хого далеко не всегда позволял себе быть откровенным. Особенно в последнее время.

— Погоди, — встрепенулся я. — Дай угадаю… Ошибка наблюдателя заключалась в том, что он не заметил в душе Хого первого дефекта. И ты тоже его пропустил, потому что душа была светла, а за ее ярким светом одной-единственной темной точки можно было и не увидеть. Та самая аномалия, про которую ты говорил, встречается редко и, скорее всего, не на Ирнелле, иначе ты бы проверил парня дополнительно. Но Хого оказался первым. Быть может, на Ирнелле он такой и вовсе один. Поэтому в итоге его утвердили. Хого с энтузиазмом взялся за новое дело. А потом, наверное, и помощников начал подбирать себе под стать?

— Да.

— Значит, все души на твоем столе, что сейчас больше похожи на некко, тоже изначально были безгрешными? — снова предположил я, чувствуя себя так, словно открываю Америку.

Шэд грустно улыбнулся.

— Подобное притягивает подобное. А Хого хотел для Ирнелла лишь самого лучшего, поэтому искренне верил, что и сборщики у него должны быть такими же безупречными, как он сам. И ему даже повезло найти единомышленников. Новые собиратели его боготворили.

— А со временем он настолько уверился в своей миссии, что принялся направо и налево творить понятное только ему добро? — тут же насторожился я. — Это ведь его была идея создать на Ирнелле уникальную расу?

— Вот уже и ты научился читать чужие мысли, — иронично хмыкнул контролер. — Но ты прав: идея улучшения вверенного им мира настолько захватила эту четверку, что в один прекрасный день они замахнулись на большее и решили улучшить…

— Человека?

— Хого показалось, что люди слишком несовершенны, — одобрительно кивнул Шэд. — Несмотря на то, что он всеми силами стремился им помочь. И вот однажды в его голове родился план. После чего сборщики начали искать по всему Ирнеллу…

— Чистые души, — снова подсказал я.

— Да. Которым после благополучно установленного контакта было предложено поучаствовать в одном непростом, но крайне интересном эксперименте.

— Как мне это знакомо… — невесело улыбнулся я. — Готов предположить, что недостатка в добровольцах не было. Люди, воодушевившись благостным видом явившихся к ним сборщиков, охотно согласились проапгрейдиться, после чего на Ирнелле появились первые изоморфы. С этого же момента в мире начался маго-технический бум и наступила эпоха всеобщего благоденствия. Новые открытия, фантастические возможности, свободно пропускающая изоморфов изнанка, ставшая для первых «барьерников» прекрасным новым миром, который можно было исследовать и изучать хоть до посинения… Но, как это обычно бывает, все хорошее однажды закончилось. А все потому, что главный благодетель захотел сделать… что? Какая еще великая идея пришла в светлую, итить его за ногу, голову Хого?

Шэд помрачнел и вернул хрустальный шар на стол.

— Ему показалось, что простого участия в делах верхнего мира уже недостаточно. С изнанки сборщики не могли ни во что вмешиваться. Только подсказывать, направлять, давать советы. Иногда. Но мир, хоть и улучшался, по мнению Хого делал это недостаточно быстро. Поэтому в какой-то момент наблюдатель посчитал, что для большей эффективности сборщикам нужно присутствовать на Ирнелле во плоти.

Я недобро прищурился.

— И вот тогда он вспомнил про изоморфов?

Контролер бросил в мою сторону острый взгляд.

— Это было самое простое и логичное решение. Другие сборщики этого не подтверждают, но велика вероятность, что и на создание изоморфов Хого решился исключительно потому, что на изнанке ему стало тесно.

— И когда до самих изоморфов это дошло…

— Ему пришлось выбирать, как тому цветку — или губить свои планы на корню, окончательно смиряясь со своей скромной ролью в делах этого мира, или же…

— Действовать быстро и решительно в надежде на то, что победителей, как говорят в моем мире, не судят?

— Верно, — тяжело уронил контролер. — Воспоминания этой троицы говорят, что Хого выбрал второй путь. И остальные это решение поддержали. Потому что видели: помыслы наблюдателя по-прежнему были чисты. Хого не хотел ничего лично для себя. А все, что его заботило, это судьба вверенного ему мира.

Я скривился.

— И сколько народу они успели угробить ради того «чистого и светлого», что напророчил Ирнеллу наблюдатель?

— У собирателей было несколько неудачных попыток вселения, после чего «барьерники» забеспокоились. Однако Хого это не остановило.

— Еще бы. Он же уверовал в свою гениальность! И вдруг — такой пр-р-ровал!

Шэд спокойно глянул на выползшие у меня из-под верхней губы клыки, но я успокоился так же быстро, как и разозлился.

— Дальше я, пожалуй, могу рассказать и сам. Сперва расстроившись, потом обозлившись, а под конец и осатанев от череды неудач, которые просто не могли не выбесить такого упертого и верящего в собственную исключительность придурка… Хого… этот маньяк-перфекционист… вошел в раж и продолжал убивать изоморфов до тех пор, пока они не спохватились и не разбежались кто куда. Сражаться с собирателями было бессмысленно, поэтому войны как таковой и не случилось. Изоморфы попрятались в надежде, что сошедшие с ума сборщики образумятся. Сборщики, наоборот, очень старались найти новых «добровольцев». Причем наверняка они еще и искренне недоумевали, почему же дурные людишки не стремятся идти строем на алтари? Им же вот, на блюдечке все преподнесли! Только и нужно было, что еще чуть-чуть потерпеть. Зато теперь понятно, отчего наблюдатель так тяготился прожитыми на Ирнелле годами и считал себя политзаключенным…

Я горько усмехнулся и добавил:

— Когда работа спорится и есть желание творить, то годы летят — как мгновения. А когда тщательно выстроенные планы рушатся один за другим, то каждый день превращается в каторгу. Особенно, если ты живешь в теле дряхлого старика, которое само по себе похоже на тюрьму.

— Хого старался не тратить силы понапрасну, — кивнул контролер. — Поэтому переселение проводил, лишь когда возможности старого тела исчерпывались полностью. Для человеческой души это — нелегкое испытание, особенно если это чистая душа, уставшая от разочарований и многолетней борьбы.

— Но все же сил у него оставалось достаточно, чтобы продолжать войну. Открытых конфликтов изоморфы по-прежнему избегали, а когда стало ясно, что сборщики вычисляют их с помощью улишшей, «барьерники» рискнули разорвать все связи, чтобы их нельзя было отыскать. По крайней мере не всех сразу.

— И все же они не сидели сложа руки, — заметил Шэд. — Те, кто сумел выжить, придумали другой способ остановить собирателей.

Я покосился на погасший куб.

— Вот эти штуки?

— Да. Наблюдатель допустил ошибку, посвятив «барьерников» во многие тайны изнанки. К тому моменту, когда случился конфликт, изоморфы чувствовали себя на этом слое реальности вполне уверенно. Поэтому, как только стало ясно, что пощады не будет, они создали и установили по всему Ирнеллу вот эти устройства.

— Это они разрывают связь изнанки с реальным миром? — настороженно уточнил я.

— Не разрывают. Скорее, раздвигают их, как распорками. Чем дальше изнанка, тем сложнее нам перейти оттуда в мир живых. Поэтому «распорки» устанавливали до тех пор, пока связь между слоями реальности не стала совсем призрачной. И пока на Ирнелле почти не осталось мест, через которые мы можем сюда проникнуть.

— Но ты же говорил, что это опасно…

— Сборщики душ, вселившиеся в человеческие тела, еще опаснее, — возразил контролер. — Правила были придуманы не зря. Могущественная сущность вроде меня настолько тяжела для этого слоя мироздания, что одним своим присутствием способна ее повредить. Когда же таких сущностей сразу четыре…

— А наблюдатель что, об этом не подозревал?

— Он посчитал, что внутри человеческого тела угроза будет незначительной. «Барьерники», разумеется, об этом не знали. Скорее всего, они и не понятия не имели, что эксперимент по вселению все-таки закончился успехом. Все, чего они хотели добиться, это не допустить обезумевших собирателей в мир живых. Однако к тому моменту, как был запущен последний прибор, они уже оказались здесь. Внутри простых человеческих тел. И аппараты «барьерников» не изгнали, а всего лишь заперли эту четверку, превратив из богов в самых обычных узников. При этом вскоре выяснилось, что украденное тело долго не живет, поэтому каждые двадцать-тридцать лет собирателям требовалась замена. Ну а поскольку в человеческом облике читать чужие души сборщикам стало труднее, их силы уменьшились, а некоторые способности вообще пропали, то поймать изоморфов стало еще сложнее, в конце концов им пришлось действовать чужими руками, подключив к поискам Ковен.

— Только теперь изоморфы им понадобились еще и для того, чтобы освободиться из плена, — помрачнел я, когда Шэл умолк. — После чего с самого верха была развернута массированная пропаганда, где «барьерников» объявили исчадиями ада, а многое из того, что они создали, происками лукавого.

— Что-то вроде того. После этого на твоих коллег начали облаву с двух сторон. Тех, кого брали живыми, собиратели допрашивали лично, ища в памяти узников новые имена, лица и места, где прячутся уцелевшие изоморфы. Улишши, разумеется, защищали хозяев до последнего. Сборщики, в свою очередь, старались их не убивать, чтобы не получить дефектное тело, поэтому даже чтение душ не всегда приносило удачу. Только поэтому многим изоморфам удалось остаться неузнанными. И ни один из них не выжил во время попыток использовать их в качестве доноров. Правда, цена за это была уплачена огромная. «Барьерники» умирали, чтобы не попасть в руки карателей. При малейшей опасности они уходили на изнанку, спасая улишшей и собственные воспоминания, а вместе с ними — друзей и коллег. А пока Хого гонялся за призраками, оставшиеся в живых изоморфы лихорадочно работали над созданием приборов. И когда их установка была завершена, сборщики действительно оказались в ловушке, полностью утратив возможность переходить с изнанки в реальный мир и обратно.

Я прикусил губу.

— Зато потребность в наших телах возросла еще больше. Только теперь к чисто академическому интересу добавился еще и шкурный.

— Именно. Изоморфов в принципе было не так уж много, и большинство из вас к тому времени успели истребить. Поэтому вскоре сборщики переключили внимание на обычных людей. Особенно на людей с чистыми душами, тела которых, как они уже знали, более стойко реагируют на вселение. При этом замены стали требоваться все чаще. Каждое новое тело отнимало у собирателей силы, восполнить которые было негде. Приборы, созданные изоморфами, душили их все сильнее, однако «барьерники» спрятали свои творения надежно. И все до одного привязали к одному и тому же источнику.

Я машинально поднял руку и сжал в кулаке висящую на груди на монету.

— Значит, их было несколько?

— Больше сотни. Но после того как приборы были установлены, источники из соображений безопасности уничтожили. Все, кроме этого. «Барьерники» все же надеялись, что однажды угроза от сборщиков исчезнет, и тогда приборы нужно будет отключить. Олерон Аввим стал последним, кто знал эту тайну. Но он, к сожалению, не имел преемника. Да и сборщики не дремали, периодически то появляясь в Ковене, вселяясь в кого-нибудь из приближенных сильных мира сего, то занимая тело какого-нибудь не слишком высокого, но имеющего нужные связи чиновника или мага. Они как пауки на протяжении многих лет плели каждый свой узелок на очередном участке паутины. Потом перебирались на другое место, не теряя связи со старым, и все начинали заново, считая, что именно в этом и заключается их работа. Таким образом они отслеживали и контролировали все страны, включая не только Альянс, но и немаленькие северные территории. Они контролировали Ковен. Гильдии. Умело подбирали ключики к человеческим душам, получая через верных людей все, что им было нужно. Хого — в Сиуле, твой «друг» Орли в Архаде… Угадай, от кого в свое время магистр Ной получил подсказку относительно монеты? И кто время от времени отбирал по всей стране талантливых артефакторов, чтобы передать им старые знания в надежде, что кто-то сумеет ими воспользоваться? Отступники ведь не рождались сами по себе. За ними всегда стояли те, кому это нужно. Да что говорить… через Ковен сборщикам подчинялся даже Орден. Ну а если им удавалось найти такое место, как это, то приборы уничтожали. Как ту самую башню, в которой ты только начинал свой путь в качестве изоморфа.

— Как они туда проникли? Ты же говорил, что не можешь увидеть это место, — нахмурился я.

Шэд кивнул.

— И они не могли. Но такое серьезное вмешательство в структуру мира не могло не оставить следов. Приборы буквально раздирают барьер, создавая пустое пространство между слоями и отдаляя их от изнанки. Превращая это место в дополнительный слой, куда без специального приглашения собирателям нет ходу.

— Видимо, кто-то их однажды сюда все-таки пригласил, раз они смогли тут обустроиться, — хмуро бросил я, мельком оглядев тела на стеллажах. — Неужели отступники? Их, наверное, создавали в том числе и для этого? Правда, мне тогда не очень понятно, почему конкретно вот эту штуку до сих пор не уничтожили.

— Вокруг нее нет времени и нет привычного для нас пространства, — пояснил Шэд. — Здесь удобно проводить вселение, хранить тела. Здесь ничто и никогда не испортится и не постареет. Брось на пол яблоко, и оно даже через тысячу лет останется таким же свежим, как сейчас. К тому же шекковые леса полностью скрыли это место от любопытных. Благодаря деревьям, колебания магического фона над убежищем незначительные. Правда, даже того воздействия, которое они не смогли погасить, хватило, чтобы исходящее от прибора излучение начало негативно влиять на окружающий мир. Имей это в виду, когда будешь искать остальные — рядом с такими местами тебя могут встретить аномалии, связанные с тем, что в мир живых неумолимо просачивается энергия изнанки.

Я замер.

— Если «барьерники» знали об этом, зачем же они устанавливали приборы в городах?

— Аномалии происходят не везде, — успокоил меня Шэд. — Однако «барьерники», как ты понимаешь, действовали в спешке и с определенного момента уже не считались ни с жертвами, ни с разрушениями. Лишившуюся тела душу почти невозможно прочитать, если она того не желает. Поэтому изоморфы предпочитали умирать. А умирая, еще и старались уничтожить вокруг себя как можно больше книг и артефактов. Здесь же в свое время произошла целая серия взрывов. И в форте, и в старых лагерях, и в самом лесу. Ну а поскольку взрывы имели магическую природу, то, по-видимому, сумели повредить установленную вокруг обелиска защиту. После этого он стал виден простым смертным, а исходящее от него излучение оказалось настолько сильным, что со временем это привело к необратимым изменениям у живых и у мертвых. Однако, как я уже сказал, такое встречается не везде. И там, где защита цела, ты ничего подобного не увидишь. Даже с учетом того, что с годами она ослабла и наружу начало просачиваться то, чего тут быть не должно.

— А те хреновины на деревьях? — внезапно вспомнил я. — Ну которые обернуты в фэйталовую оболочку?

— Поглотители, предназначенные для рассеивания этого излучения. Дополнительная, так сказать, страховка. Если бы не она, проблема с видоизменением растений и животных в здешних лесах стояла бы еще острее. Насчет состава не спрашивай — сам на досуге разберешься. Скажу только, что фэйтал там с особыми примесями, меняющими структуру металла таким образом, чтобы он смог не отталкивать, а поглощать определенный вид излучения.

— Значит, вот что убивает нурров и вот почему некко в этих краях такие здоровые…

— Теперь, когда прибор отключен, со временем все придет в норму. И некко, и нурры. И, наверное, даже деревья.

— Хочешь сказать, Унгеру Третьему придется искать новый источник дохода?

— Это случится нескоро. Запаса шекка хватит еще на пару столетий. И только когда все эти деревья вырубят или выдоят до последней капли, Архад будет вынужден искать альтернативу.

Я только отмахнулся.

— Это уже не мои проблемы. Да и вряд ли я проведу здесь всю оставшуюся жизнь. Ты мне другое скажи. Ведь если сборщики больше не смогли выходить на изнанку и исполнять свои прямые обязанности… то как они это для себя оправдывали?

— Для этой работы они привлекали отступников и Орден. С этой же целью карателей старались развивать, вооружать и усиливать по мере возможностей.

— Эх. А я-то думал, что главгада надо искать в Ковене… — раздосадованно признался я. — Даже на Данти грешным делом подумал. Слишком уж удобная у него должность. Да и влияние в Альянсе — ого-го.

Контролер отрицательно качнул головой.

— Сборщики предпочитали не занимать ключевые посты. Всегда только рядом. В тени. За ширмой. Они считали это принципиально важным. Ну и более безопасным, разумеется.

— А почему они потемнели? И почему не обратили на это внимания? Разве превращение чистой души в мертвую не показатель того, что наблюдатель свернул куда-то не туда?

Шэд с силой крутанул длинными пальцами второй шар.

— Это происходило постепенно. На протяжении столетий, поэтому поначалу изменения были незаметными. Каждая маленькая уступка собственному тщеславию — как темное пятнышко на репутации, которая неоправданно долго кажется тебе безупречной. Когда ты чем-то увлечен, то часто не обращаешь внимания на такие мелочи. Потом все-таки обнаруживаешь дефект, но убеждаешь себя, что это ненадолго. Что его еще можно исправить. А со временем привыкаешь. Потом тебе начинает казаться, что вот эта конкретная часть и светлой-то никогда не была. К тому же тебя уже не так сильно мучают угрызения совести. Для каждого твоего поступка появляется основание: не было выхода, они первые начали или же сами во всем виноваты… И вот однажды тебе становится все равно, светлая у тебя душа или темная. Темная в какой-то мере даже удобнее. Она позволяет придумывать все новые и новые оправдания, которые затем перерождаются в уверенность. Дарит ложное успокоение, что так и надо. Порой даже подсовывает мученические мысли на тему, что все это — жертва во имя мира и всего рода людского. И вот твои грехи тяжелеют. С каждым годом их становится все больше. Ну а когда ты преступаешь последнюю черту, возгордясь и вознеся себя выше того, что тебя когда-то создало, остатки света исчезают полностью, и только тогда душа по-настоящему умирает.

Я кивнул в сторону шаров.

— Ты поэтому их не убил?

— У них еще остался шанс на возвращение к свету. И я попробую им его дать. Ты утолил свое любопытство? — внезапно спросил собиратель. — Тогда, надеюсь, не откажешься и мне кое-что пояснить?

Я пожал плечами.

— Спрашивай.

Шэд помолчал, словно собираясь с мыслями, а потом оставил второй шар в покое и опустил руки.

— Когда ты меня призвал, то на долю мгновения мне снова удалось увидеть твою душу. После Сиульи ты сильно вырос, поэтому с некоторых пор чтение твоих мыслей стало составлять проблему даже для меня. Но сегодня… признаться, я ожидал увидеть в твоей душе радость. Даже, быть может, злорадство. Но вместо них нашел лишь досаду. Боль. И совсем немного сожаления от того, что ты не все сумел предусмотреть. Почему?

Я раздраженно дернул хвостом.

— Когда ты в первый раз сказал, что местные собиратели пропали, и при этом вроде бы некому было их убивать, мне не понравилось, что по времени это подозрительно совпало с разгаром конфликта между Ковеном и изоморфами. К тому же ты сказал, что убить вас невозможно. О барьере я тогда почти ничего не знал. Поэтому логично было связать эти два события. Ты меня, правда, разубедил, — признался я. — Могущественным сущностям и впрямь не было резона устраивать разборки с какими-то смертными, ведь они могли избавиться от нас так же легко, как и создали. Поэтому на какое-то время я об этой версии забыл. Но потом мастер Чжи показал мне истинные возможности изнанки. Я открыл для себя иллюзии. Научился создавать порталы. А потом учитель подсказал, как защититься от истинной… доступной, как оказалось, только вам… магии разума, и вот тогда я подумал: а ведь изоморфы ею не владели. Они умели создавать иллюзии, да. Но их иллюзии — это всего лишь уловка, обман зрения, никоим образом на разум не влияющий. Ни внушением, ни гипнозом мои коллеги, как выяснилось, не владели. Но тогда зачем им понадобилось защищаться? Или, вернее, от кого? После этого я начал строить догадки, но, конечно, до самого интересного моя фантазия не дошла. Да и насчет причин конфликта стояли сплошные знаки вопроса. Вариантов было много. Один другого безумнее. Единственное, что показалось мне логичным, это то, что сборщики так или иначе должны были держать руку на пульсе. Иметь связь со всеми людьми, кто занимал ключевые посты как минимум в Архаде. На какое-то время мои подозрения пали даже на «ночников», однако Тара их развеяла. Поэтому по большому счету оставались только король, Орден, гильдия магов и Ковен. Представляешь мои эмоции, когда в один из дней меня вдруг приглашают на встречу, на которой лично присутствует глава Ковена, не последний в королевской канцелярии чиновник, глава гильдии магов и глава Ордена карателей? «Четверо», подумал я тогда. Вот это и впрямь совпадение, в которое при всем желании уже не верилось. Пятого, магистра Рала, я вскоре из списка вычеркнул — не того полета птица. А вот остальные мне показались достойными кандидатами на роль злодеев. С таном Алдурром нас и так связывали давние отношения. Да и иллюзия у него в доме выглядела подозрительно. С лессом Аррано мы тоже успели, так сказать, познакомиться. Магистр Нэш ходит под рукой Данти. А сам Данти — высокомерный сноб, который просто не мог не иметь хотя бы косвенного отношения к тем, кого я искал.

Шэд снисходительно улыбнулся.

— Нет, ну а что? — буркнул я. — Я, между прочим, чужие души читать не умею. Да и задание, которое мне поручили, выглядело более чем сомнительно. Но я решил, что все равно поеду, потому что тут и карта «ночников» пришлась к месту, и доверие надо было зарабатывать, и нурры каким-то боком сюда приплелись… в общем, мне стало интересно, и я приехал в форт, будучи почти уверенным, что ничего особенного не найду. Когда же оказалось, что это не так, я тоже поначалу ничего плохого не заподозрил. Ну подумаешь, хранилище… Тара, правда, доставила мне много проблем. Да и потом ее явление народу… в смысле, мне… сумело отвлечь от основной задачи. Тогда я думал, что ищу вместе с ней сокровища Олерона Аввима. Ну и заодно зарабатываю репутацию в глазах людей, которые должны были стать ниточкой, способной привести меня к разгадке.

— Ты научился создавать двухслойную ментальную защиту, — заметил Шэд, когда я ненадолго прервался.

— Да, — признал я. — Мне показалось, что если тот же Данти работает в интересах сборщиков, то он вполне мог заполучить от них какой-то артефакт, способный влиять на разум. К тому же кто-то из этой четверки мог оказаться изоморфом-перебежчиком. Так что защиту мы с Ули сделали не двойной, а тройной. Наверх поместили самые простые и понятные воспоминания, свойственные настоящему Таору Саррато. Под второй защитой спрятали воспоминания посложнее, которые дают понять, что я — не он. И под третьей — уже то, что я ни в коем случае не хотел кому-либо демонстрировать. В том числе и тот факт, что у меня вообще есть этот слой мыслей и воспоминаний.

— Тебе повезло, что Хого ослаб, поэтому до последнего слоя так и не добрался.

— Да, — вздохнул я. — Мы допустили просчет, когда решили, что, куда бы нас ни занесло, барьер и его магия будут мне одинаково доступны. Я считал, что у меня есть роскошный козырь не только перед стихийниками, карателями или предателями-изоморфами, но и перед сборщиками. Казалось, я все предусмотрел. Ко всему подготовился. А в итоге так облажался…

Я сокрушенно покачал головой.

— Нас повязали, как котят, да еще и башку мне вскрыли, словно консервную банку! Даже сильно ослабнув за века, сборщики мне оказались не по зубам. Орли смог без труда взломать первый слой защиты, хотя был не слишком опытен в этом деле. Не на ком учиться ему было, поэтому нас и пронесло. А вот наблюдатель оказался мудрее, поэтому сумел найти и сломать второй слой, после чего мне стало совсем невесело.

— Но Ули ты все же не потерял? — полюбопытствовал Шэд.

— Нет, — покачал головой я. — Убивать улишша, который дарит моему телу возможность гулять на изнанке, сборщикам было ни к чему. Ты ведь об этом только что говорил. Поэтому Орли и не планировал его убивать. Ну а пока его не оглушили, малыш изобразил умирающего лебедя и сбежал под третью защиту. А вот я чуть с ума не сошел, когда он сказал, что больше не чувствует братьев, и мы решили, что уже никогда их не увидим.

На губах Шэда мелькнула и пропала странная улыбка.

— А дальше?

— Дальше? — переспросил я. — Да дальше все как раз очень просто. Когда Хого вознамерился нас сожрать, я решил, что сдохну, но встану ему поперек горла. Пусть бы подавился напоследок. Да и Ули сказал, что живым не сдастся, поэтому попросил убить его до того, как к нему прикоснется этот мудила. Я тогда же и понял, почему за столько веков собиратели не смогли получить для новых экспериментов ни одного изоморфа: без улишшей их тела становились самыми обычными, не приспособленными для изнанки кусками плоти. А улишшей им бы никто живыми не отдал. В общем, я приготовился к тому, что собственноручно убью малыша, Ули тоже сказал, что ни о чем не жалеет… но тут вернулись наши коты и смогли дать ту самую энергию, с которой я умею работать лучше всего. Я тогда был зол. Растерян. Но в какой-то момент сообразил, что барьер для изоморфа — это действительно все. Он позволил мне творить потрясающие по своей правдоподобности иллюзии. Подарил силу. Возможность путешествовать по Ирнеллу порталами. А когда эта жирная тварь не пожелала подохнуть сразу, мне пришло в голову, что барьер и впрямь может стать каким угодно. Нужно лишь дать ему подсказку. Или же просто попросить.

— И ты захотел, чтобы он подарил тебе еще и магию? — со все более явственной улыбкой уточнил собиратель.

— Да. Слабому артефактору нечего было и думать использовать магию против сборщиков. Поэтому я попросил у барьера дать мне возможность стать сильнее… намного сильнее них. Хотя бы на этом слое реальности.

— И он ее тебе дал. Так что теперь ты при желании можешь поспорить даже со стихийником. Или стать первым на Ирнелле стихийником-универсалом. Если, конечно, захочешь.

Я неуверенно повел плечами.

— А надо ли оно? Ломать устоявшиеся стереотипы, привлекать внимание… быть незаметным проще. Да и вообще, возможность трясти горы, иссушивать океаны или раскалывать землю далеко не так полезна, как, скажем, умение грамотно чинить испорченные артефакты. А еще я не совсем понимаю, что же с нами произошло. Откуда здесь взялся барьер, если Орли даже не усомнился в том, что его появление рядом с кубом невозможно. Да и улишши…

Я опустил взгляд на вьющегося вокруг моих ног котенка. Хотя нет, уже восьмерых котят, которые на радостях то сливались в одно целое, то снова рассыпались на восемь игриво скачущих по полу нуррят. Причем делали это так легко, словно форма окончательно перестала иметь для них какое-либо значение.

— Почему они сделали то, что сделали? Как смогли? Разве простые паразиты на такое способны?

Контролер снисходительно усмехнулся.

— А ты когда-нибудь видел на изнанке свободного улишша? Может, тебе встречались где-нибудь их норы? Гнездовья? Ты вообще задумывался над тем, откуда они берутся? И на ком «паразитируют», если живых на изнанке не было и нет?

Я вздрогнул.

— Да ты что?.. Неужели некко?!

— А разве с них есть что взять? — снова усмехнулся контролер. — Мертвые души и сами из кого хочешь энергию горазды вытянуть.

— Но тогда на ком? — окончательно запутался я. После чего Шэд встал, окинул быстрым взором ластящихся ко мне котят и снова улыбнулся той странной улыбкой, которую я недавно уже видел.

— Все дело в том, что этот мир — живой, Олег. И, как у любого живого существа, у Ирнелла есть и тело, и, как ни странно, душа. Телом является верхний мир, который большинство обитающих на нем созданий считают единственным. А вот душа…

Я замер.

— Е-мое, ты хочешь сказать… барьер?!

— Да, — просто сказал собиратель, когда у меня округлились глаза. — Действительно, барьер. Который подобно большой и мудрой матери время от времени порождает свои крохотные, слабые, но в чем-то вполне разумные копии.

Я в шоке уставился на малышню.

— Что?!

— Так устроен этот мир, — пожал плечами Шэд, когда я наклонился и, подхватив одного из котят, всмотрелся в его довольно прищуренные глаза. — Свойства ментальных паразитов улишши приобретают только при наличии носителя. В верхнем мире для них это единственная возможность выжить. Ну а на изнанке им хорошо. Там они дома. При этом, как и все дети, новорожденные улишши довольно просто устроены, легкомысленны и открыты всему новому. Себя они, разумеется, не осознают. Как не осознают связь с душой этого мира точно так же, как обычные дети просто любят своих маму и папу, не задумываясь, что являются их полной генетической копией. Для матери же улишши — это не просто дети. Это еще и способ познания. Она способна смотреть их глазами. Слушать. Наблюдать. Чувствовать. Со временем дети становятся взрослыми и отдаляются от матери, как и положено в любой семье, но полностью эта связь никогда не утрачивается. Поэтому улишши так тесно связаны друг с другом. Поэтому им так трудно находиться в одиночестве. Поэтому в свое время и изоморфы были тесно связаны друг с другом и с ними. Поэтому при смене матрицы твой Ули всегда наполнял твое тело магией… ровно на столько, сколько ее было в Таоре Саррато на момент гибели. Неужели тебя это не удивило? И неужели ты ни разу за все время не поинтересовался, откуда улишш ее берет, если ни он, ни ты в действительности не маги, и соответствующих резервов в других твоих матрицах не было?

Я неловко отвел глаза.

— У Таора перед смертью магии было совсем чуть-чуть. Я не обратил внимания.

— А стоило бы, — невозмутимо заметил контролер. — Вам еще повезло, что первым тебя встретил именно Орли. Простому сборщику не положено знать все тонкости взаимодействия улишшей и души Ирнелла. Если бы Хого увидел, кого именно ты привел, и если бы он знал, что ты так глубоко продвинулся в отношениях с душой этого мира, тебе бы не поздоровилось. Но Орли ошибся. Не придал значения первому слою воспоминаний. И по незнанию подарил улишшам шанс спрятаться в твоей тени. Ты был уверен, что они мертвы. Ули тоже ни на миг не усомнился. А явившийся на зов своего младшего ученика Хого был настолько поглощен мыслями о новом теле, что детали его не заинтересовали. Зато, пока он готовился к вселению, твои нурры не просто вернулись к истокам и наладили связь с матерью, но смогли стать пусть маленьким, но все же полноценным кусочком того самого барьера, которого тебе так не хватало и без которого ты мог сегодня умереть.

— Братцы… — прошептал я, в еще большем шоке подобрав с пола своих нуррят, которые в действительности являлись… — Черт меня задери! Первый! Второй! Ребята!

— Мряф, — радостно мявкнул один-единственный кот, в которого мои звери снова слились.

— Шэд, так ты поэтому привел их с собой так много?!

— Конечно, — на удивление тепло отозвался собиратель. — В одиночку твоему Ули было бы тоскливо. Рано или поздно его обязательно потянуло бы назад, к своим, в уютное лоно матери. Поэтому я дал ему возможность обрести друзей здесь. Создать маленькую, но сильную и верную вам обоим стаю, которую у вас больше никто и никогда не отнимет.

Я прижал к груди радостно фыркнувшего змеекота, поднялся и, чувствуя себя на редкость неловко, протянул контролеру руку.

— Спасибо, Шэд. Я твой должник.

— Твоя работа еще не закончена, — не преминул напомнить он. А потом усмехнулся, крепко пожал протянутую руку и совсем другим тоном добавил: — Но я знаю, что ты справишься. Я ведь не просто так тебя выбрал.