Глава 37. Разговор

Прошло два дня после битвы.

Надя почти всё это время провела в комнате — выходила только к Лире и к подругам, но ненадолго. Айко был рядом постоянно, но между ними повисло что-то невысказанное, тяжёлое, что мешало дышать.

Она чувствовала это каждый раз, когда он смотрел на неё. В его розовых глазах была любовь — настоящая, глубокая, — но была и тень. Тень того момента, когда погиб Корвус. Того взгляда, который Надя поймала краем глаза, когда красный воин упал.

Облегчение.

Айко испытал облегчение.

Она не говорила об этом два дня. Боялась. Боялась, что разрушит всё, что они построили. Боялась, что не сможет простить. Боялась, что он не сможет объяснить.

Но сегодня ночью, когда Лира уснула за стенкой на своём маленьком ложе, свернувшись калачиком и прижимая к себе игрушку, Надя поняла: больше нельзя молчать.

— Айко, — сказала она тихо, глядя в мерцающий потолок. — Нам нужно поговорить.

Он лежал рядом, гладил её по руке. При её словах пальцы замерли.

— О чём?

— Ты знаешь.

Тишина повисла в комнате такая густая, что её можно было резать ножом. Живые стены мерцали мягче обычного, будто тоже ждали ответа.

— О Корвусе, — наконец сказал Айко.

— Да.

Она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза.

— Я видела твой взгляд, когда он упал. Ты испытал облегчение.

Айко замер. Его лицо побледнело — розовая кожа стала почти белой.

— Надя...

— Не ври мне. Пожалуйста. Я чувствую ложь. Ты сам меня научил.

Он молчал долго. Очень долго. Надя уже начала думать, что он не ответит, что уйдёт в молчание, как делают многие мужчины на Земле, когда правда слишком тяжела.

Но Айко заговорил.

— Да, — сказал он тихо, его голос дрожал. — Да, я испытал облегчение.

Надя чувствовала, как внутри закипает злость. Она хотела закричать, ударить, выцарапать ему глаза.

— Как ты мог? — выдохнула она вместо этого. — Он спас тебя! Он погиб, спасая тебя! А ты...

— Я знаю! — Айко сел, запустил пальцы в волосы. — Я знаю, Надя! Я каждый день думаю об этом! Каждую ночь не могу спать, потому что вижу его лицо!

— И что? — она тоже села, глядя на него в упор. — Что ты чувствуешь теперь?

— Стыд. — Он поднял на неё глаза, в которых стояли слёзы. — Такой стыд, какого я не испытывал никогда в жизни. Он погиб за меня, а я... я порадовался.

— Почему?

Вопрос повис в воздухе.

Айко молчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — тихо, сбивчиво, будто вытаскивал из себя каждое слово клещами:

— Я ревновал, Надя. Ревновал так, как никогда никого. Ты даже не представляешь, что со мной происходило, когда я видел вас вместе.

— Мы были вместе с тобой. Втроём.

— Я знаю. И в те моменты мне было хорошо. Даже слишком хорошо. Но потом... потом я смотрел на тебя и думал: а вдруг она любит его больше? Вдруг ей с ним лучше? Вдруг он даёт ей то, чего не могу дать я?

— Айко...

— Дай сказать. — Он вытер слёзы, продолжил: — Я воин. Я должен быть сильным. Должен контролировать эмоции. Но с тобой я теряю контроль. Всегда терял. И эта ревность... она жгла меня изнутри.

— И поэтому ты обрадовался его смерти? — Надя чувствовала, как слёзы текут по её собственным щекам.

— Нет! То есть... не смерти. Тому, что он больше не будет между нами. Это ужасно, да? Я чудовище?

— Ты не чудовище.

— Чудовище. Я воин, который порадовался гибели соратника. Который спас мне жизнь. Я не заслуживаю...

— Замолчи.

Она придвинулась к нему, взяла его лицо в ладони.

— Замолчи, слышишь? Ты не чудовище. Ты живой человек. Ауриши. Но суть одна — ты живой.

— Надя...

— Я злюсь на тебя, — сказала она. — Очень злюсь. Корвус был мне дорог. И ты знаешь это. Но я понимаю.

— Понимаешь? — он смотрел на неё с недоверием. — Как ты можешь понимать?

— Потому что я тоже ревновала. К Вексе, когда ты с ней подолгу разговаривал. К Морвуду, когда он смотрел на тебя с уважением. К каждому, кто касался тебя. Это нормально.

— Нормально — желать смерти?

— Ты не желал ему смерти. Ты желал, чтобы он не стоял между нами. А смерть пришла сама. И ты не виноват, что в первую секунду испытал облегчение. Ты воин. Ты привык реагировать быстро. Ты не успел подумать.

Айко смотрел на неё долго, очень долго.

— Ты правда так считаешь? — спросил он тихо.

— Правда. Но знаешь что?

— Что?

— Если ты ещё раз посмеешь обрадоваться смерти того, кто спас тебя — я тебя убью. Сама.

Он улыбнулся сквозь слёзы — той самой улыбкой, от которой у неё всегда таяло сердце.

— Договорились.

— И ещё.

— Что?

— Иди сюда.

Она притянула его к себе, поцеловала.

Поцелуй был солёным от слёз — её, его, общих. Но в нём было столько нежности, столько прощения, столько любви, что всё остальное перестало иметь значение.

— Я люблю тебя, — прошептал Айко, отрываясь от её губ.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

— Прости меня.

— Уже простила.

Она легла на спину, потянула его за собой.

— Иди ко мне.

— Лира спит...

— Будем тихо.

Он лёг рядом, прижался к ней. Их тела соприкоснулись — и Надя выдохнула. Это было как возвращение домой после долгой разлуки.

— Айко, — прошептала она. — Займись со мной любовью. Не быстро, не страстно. Нежно. Очень нежно.

— Как скажешь.

Он целовал её медленно, смакуя каждое касание. Губы — верхнюю, нижнюю, уголки. Веки — сначала одно, потом другое. Кончик носа. Лоб. Виски. Шея.

— Айко... — выдохнула она.

— Тихо, — прошептал он. — Я хочу запомнить каждое мгновение.

Его руки гладили её тело — плечи, грудь, живот, бёдра. Не торопясь, благоговейно, будто она была сделана из хрупкого стекла.

— Какая ты красивая, — шептал он. — Самая красивая.

— Ты тоже.

Он раздевал её медленно, снимая одежду миллиметр за миллиметром, целуя каждый открывающийся участок кожи. Когда она осталась обнажённой, он замер, любуясь.

— Богиня, — выдохнул он. — Моя богиня.

— Айко...

— Я люблю тебя. Забудь всё. Останься только со мной.

— Остаюсь.

Он разделся сам, не сводя с неё глаз. Его тело было прекрасным — розовое, переливающееся в мерцающем свете стен, сильное, но такое уязвимое сейчас.

Он лёг сверху, осторожно, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Член коснулся её бедра — твёрдый, горячий, пульсирующий.

— Можно? — спросил он.

— Да.

Он вошёл медленно. Так медленно, что она чувствовала каждое движение, каждое растяжение, каждое заполнение. Головка скользнула внутрь, потом ещё, потом глубже.

— Айко... — выдохнула она.

— Что?

— Хорошо. Очень хорошо.

Он начал двигаться — медленно, ритмично, глубоко. Каждый толчок — как обещание. Каждое движение — как молитва.

Она гладила его спину, плечи, рога. Он целовал её грудь, шею, губы.

— Надя, — шептал он между поцелуями. — Моя Надежда. Моя жизнь. Моё всё.

— Айко...

— Я никогда не предам тебя. Никогда не сделаю больно. Обещаю.

— Знаю.

— Я люблю тебя. Больше жизни.

— И я.

Оргазм нарастал медленно — не взрывом, а волной. Тёплой, спокойной, накрывающей с головой. Надя чувствовала, как тело начинает сжиматься вокруг него, как пульсация становится всё сильнее.

— Айко, я сейчас...

— Вместе, — прошептал он. — Только вместе.

Она кончила с тихим стоном, зарывшись лицом в его плечо, чтобы не разбудить Лиру. Айко зарычал — тихо, сдавленно — и кончил следом.

Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша.

Потом он перевернулся на спину, притянул её к себе. Она уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что простила. За то, что поняла. За то, что ты есть.

— Всегда пожалуйста.

— Надя?

— М?

— Мы справимся. Со всем. Вместе.

— Знаю.

Она закрыла глаза.

За стеной тихо посапывала Лира. Рядом билось сердце любимого. И всё было хорошо. Впервые за долгое время — действительно хорошо.