17

Глеб

Когда я вхожу в номер, который служит нам штаб-квартирой, вижу Марка Иосифовича, лениво потягивающего коньячок из пузатого бокала.

– Где парни? – Прикрываю дверь.

Старик пожимает плечами.

– Давно должны были вернуться.

Черт. Не люблю я, когда что-то идет не по плану. Плохо, если они там наследили. И гораздо хуже, если их там застали. Но все равно больше переживаю за мальчишку, ведь она так не хотела его отпускать, но я настоял, я позволил. И теперь хоть волосы на жопе рви, но обратно не отыграешь.

– Вот и мы. – Слышится от двери.

В номер входят запыхавшийся Фил и довольный брат Сони.

– Слава Богу. – Выдыхаю облегченно.

Снимаю пиджак и бросаю его на диван.

– Пришлось повозиться с его чемоданом. Замок заело. – Фил кладет на стол фотоаппарат. – Отснял все документы.

– Вас там никто не видел?

– Нет. – Отвечает за него Свят и кладет прямо на стол какой-то пакет. – Вот, кое-что нарыли в мусоре.

– Что там? – Интересуюсь, заглядывая внутрь.

На дне пакета покоятся обрывки бумаг.

– Не знаю пока. – Паренек пожимает плечами. – Возможно, чеки. Вдруг, что-то интересное?

– Башка у тебя варит, молодец. – Хлопаю его по плечу.

– А где сейчас Майор? – Спрашивает Фил, садясь на диван поближе к своему ноутбуку.

Развожу руками.

– В моем номере, где же еще?

– Значит, все вышло?

– Не знаю. – В горле пересыхает.

– Ну… а как там у вас все прошло? В зале?

Марк Иосифович кряхтит, вставая с кресла:

– При виде Дыма он побледнел, будто восставших из ада узрел.

Мне трудно судить, потому что для меня все прошло, точно в тумане. Поэтому просто хмуро пожимаю плечами:

– Вроде все нормально. – Нащупываю в кармане пачку сигарет. – А то, что он пошел за ней в номер, только подтверждает, что Майор у нас на крючке.

– Отлично.

– Супер! – Радуется парнишка, воздевая кулак к небу, как какой-нибудь супергерой.

До чего же он все-таки потешный.

– Нужно будет сказать брату спасибо. – Кручу меж пальцев сигарету. – Этот крючок в виде его бывшей нам очень пригодился. Если бы не девчонка…

Мое сердце сжимается, когда я представляю, каково ей там. Тревога, страх, надежда, сомнение – все смешивается в большой ком эмоций.

– Как ты думаешь… – Фил отрывается от экрана, чтобы что-то у меня спросить, но вдруг осекается, взглянув на мальчишку. – Она…

Понимаю, о чем он. Об этом не возможно не волноваться. Пятьдесят на пятьдесят. Чувства были, и, кажется, никуда не делись. У обоих. Но у меня нет другого варианта, кроме как доверять ей.

– Она профессионал. – Говорю твердо.

– Но мы ставим на карту всё, что у нас есть. – Фил виновато приподнимает брови. – Прости, Глеб.

– Я в ней уверен. – Зажимаю сигарету зубами и иду к балкону. На полпути останавливаюсь. – Девочка знает, что делает, Фил. Давай лучше переживать о деталях игры, хорошо?

– О’кей. – Кивает он.

– И разберись пока с находками из номера Майора.

Оставив взволнованный взгляд парнишки, застывшего возле стола, без внимания, выхожу на свежий воздух. Море угрожающе шумит, вздымая черные волны. Ночной ветерок прохладой щекочет ноздри. Я облокачиваюсь на перила и закуриваю. Дым, смешиваясь с запахом соли, почему-то теряет свою горечь.

Закрываю глаза. Снова и снова прокручиваю в голове сцену встречи.

Соня держалась на удивление стойко, а вот на Майора было жалко смотреть – он выглядел уязвленным, загнанным в клетку хищником. Черт. А как тогда выглядел я? Вот же дерьмо…

Если они захотят, то, объединившись, уничтожат меня. Лишат абсолютно всего. Еще и унизят. Нужно быть готовым и к такому раскладу. Нужно. Быть. Готовым…

И когда я успел превратиться в тряпку, которая всё пускает на самотек? Которая добровольно отпускает нити, за которые нужно волевым решением дергать в процессе операции? И почему меня вообще беспокоит сейчас, как она там с ним справится?

– Так ты веришь ей, или нет? – Раздается голос за моей спиной.

Ох, уж мне этот пацаненок!

– М? – Закашливаюсь, подавившись дымом.

Предлагаю ему сигарету, но малец привычно отказывается. Мотает головой.

– Почему ты в ней сомневаешься? – Он сверлит меня слишком проницательным для его возраста взглядом.

– С чего ты взял? – Усмехаюсь нервно.

– Физиогномика. – Объясняет он, вставая рядом. – Я учусь читать по лицам людей. Часто какие-то черты указывают на качества и свойства человека. Это полезно в нашей профессии: когда видишь, что объект тебе доверяет, то понимаешь, в каком направлении дальше с ним работать.

«Перспективный кадр, однако».

– В нашей профессии, значит. – Мне хочется рассмеяться.

– Да. – Совершенно серьезно отвечает мальчишка. – Вот, к примеру. Сейчас у тебя на лбу две продольных складки. Здесь. – Показывает на себе пальцем. – Я заметил, что так бывает, когда ты сильно нервничаешь, сосредоточенно думаешь о чем-то, злишься или переживаешь.

– Чего? – Уголки моего рта ползут вверх в улыбке.

Делаю глубокую затяжку и смотрю на «профессора» в ожидании объяснения.

– А когда ты спокоен и хочешь казаться суровым или серьезным, у тебя всего одна складка на лбу. – С умным видом говорит знаток человеческих лиц.

– Хм. Ясно. – Сигаретный дым покидает меня толчками.

Забавный у нее братец.

– А когда ты рядом с моей сестрой, – продолжает он, заставляя меня снова напрячься, – у тебя лоб гладкий, как вода в заливе. Потому что ты расслаблен и доволен. – Свят улыбается. – Это при условии, что она не доводит тебя своим мерзким характером и грязными ругательствами через слово.

Подозревая, что мой лоб сейчас от напряжения превратится в терку для сыра, стряхиваю пепел и отворачиваюсь к воде.

– Твоя сестра… она… – у меня не хватает слов, чтобы описать все чувства, которые вызывает у меня эта сумасшедшая.

– Знаю. – Паренек тяжело выдыхает, уставившись вдаль на вершины гор. – К ней нужен подход. Она не феминистка и не социопатка, просто у нее много ран на сердце. Но ты же не поверишь, если я скажу, что иногда она бывает достаточно милой?

– Конечно, нет.

Улыбка на секунду прогоняет тревогу, поселившуюся в душе. Соня и милая. Абсурд какой-то.

– Может, мне пойти проверить ее? – Предлагает он. – Я переживаю.

Да я и сам себя корю, что не поставил прослушку в номер.

– Нет, не нужно светиться. – Отвечаю сухо.

Достаю телефон и набираю ее номер. Черт его знает, сколько мне еще здесь ждать. Они могут проговорить пять минут. Могут час. Или вообще…

Длинные гудки отдаются гулким звоном в ушах. Она не берет трубку. Раздавив окурок в пепельнице, я прикусываю щеку изнутри. Что же делать? Что делать?

Афера – это талантливый обман, строящийся на умении манипулировать человеческим сознанием. Здесь нет места импульсивности, и нужно действовать строго по плану, ведь каждый шаг выверен и является важным винтиком в общей конструкции.

Нельзя сейчас туда соваться, как бы ни хотелось. Выдохнуть, успокоиться, дождаться ее звонка.

– Я обещал тебе второй урок, – говорю, чтобы отвлечь парнишку от переживаний.

– Да? Я готов. – Его глаза загораются.

– Держи. – Возвращаю ему его пятисотенную. – Не обижайся, что в прошлый раз так вышло. Первый урок всегда бывает жестоким.

– Какие вопросы. – Он в предвкушении быстро комкает купюру в кулаке.

– Так. – Задумчиво хлопаю себя по карманам. – Пожалуй, научу тебя одной фишке. Но она только для крутых мошенников. Секретная тема, понимаешь?

– Угу. – Свят готовится к получению новых знаний, потирает руки.

– Давай-ка обратно свою пятисотку. – Чешу висок, рассматривая протянутую купюру. – Мне нужны будут две таких. Есть у тебя еще?

– Э… Была вроде. – Он лихорадочно проверяет все карманы и, наконец, достает смятую банкноту.

– Отлично. – Поднимаю перед глазами обе купюры. – Только это секретный фокус, никому о нем не говори. – Взмахиваю в воздухе деньгами, еще раз, затем медленно складываю их пополам и убираю в карман брюк. – Спасибо.

Челюсть парня отъезжает вниз до упора.

– Не-е-ет… – Он выглядит ошарашенным. – Что, опять?!

– Угу. – Подмигиваю ему, разворачиваюсь и ухожу.

– Бли-и-ин!!! Ты опять меня обдурил!

Соня

Первым делом я пытаюсь вырубить свет. На негнущихся ногах бреду до стены и с размаху бью по выключателю. Ничего не выходит – вместо обычной клавиши на нем «поворотка», которая уменьшает и увеличивает яркость ламп. Ладонь разрывает от боли. Трясу ею, прижимаю к сердцу, зажмуриваюсь. Странно, но это хоть на несколько секунд, но помогает притупить душевную боль.

Открыв глаза, выкручиваю рычаг до предела: в номере становится темно. Наваливаюсь плечом на стену и замираю. Не слышны ли его шаги в коридоре? Мне так не хочется их слышать. Совершенно. Каждый этот звук, как острыми зубьями вилки в открытую рану.

Ненавижу себя. Ненавижу.

За безвольность, за слабость, которую ощутила, едва мы остались наедине. За то, что готова была забыть обиды и бросить все, как только эти некрасивые, покрытые венами и черными изогнутыми линиями пальцы коснулись моей кожи. За всё, что почувствовала, оказавшись рядом с ним, ненавижу себя. И за желание, которое овладело телом помимо воли.

Это ненормально. Такая реакция на того, кто предал. Того, кто растоптал. Разрушил. Уничтожил меня. От нее нужно как-то избавиться. Вырезать, забыть, содрать вместе с кожей.

Если ты готов прощать вновь и вновь, тебя обязательно предадут снова, ведь это не сложно – ты сам даешь повод. А у предателя не остается ран, поэтому он не чувствует твоей боли, не понимает обид.

Нельзя возвращаться к тому, кто нарушил клятву. Нельзя ни в коем случае. Лучше биться головой о стену, приковать себя цепями к батарее, терпеть, сгрызать в кровь пальцы, кричать, царапать пол и стены, пока боль не отпустит. Но вернуться туда, где тебя предали – никогда. Никогда…

И я медленно сползаю по стенке, потому что начинаю задыхаться. Или это платье так сильно давит, или стены давят, или вообще весь мир сжимается до размера душного гроба, но мне становится трудно дышать.

– Тварь… – Произношу, хрипя.

Сначала на коленях, перебирая ладонями по холодному полу, затем уже кое-как приняв вертикальное положение, добираюсь до окна. Шатаясь, распахиваю створку и резко перевешиваюсь наружу. Прохладный морской воздух кажется совсем ледяным. Обжигает кожу. Вместе с шумом волн и соленой влагой он хлещет по лицу и врывается в мои легкие, приводя в чувство.

Дышу, как собачка, выбравшаяся из воды. Мелко-мелко и часто-часто. Пока не вдруг не получается вдохнуть полной грудью. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

В очередной раз вдыхаю, а ощущение такое, будто что-то внутри лопнуло и… отпустило. Развязался какой-то узел. Часть боли покинула меня и вырывается теперь наружу. Но вместе с ней получает свободу и гнев. Дьяволы, которых он снова пытался подселить ко мне, больше не приживаются и, не найдя себе места внутри моего тела, прут скопом наружу.

– Вот дерьмо! – Всхлипываю я, глядя на большой белый диск луны.

Словно она, эта немая свидетельница постыдной сцены, виновата во всех моих несчастьях. Словно она стала их причиной.

Мне хочется запустить в нее чем-то, чтобы перестала так пристально на меня пялиться. Хочется, чтобы она свалила уже наконец-то куда-нибудь за тучи и перестала напоминать о том дне, когда я потеряла своих родителей и стала вечно огрызающейся сиротой, которой не на кого опереться в этой жизни.

Мне хочется… хочется…

– А-а-а-а… – Словно атакованная роем диких пчел, начинаю осатанело сдирать с себя платье.

Нужно срочно избавиться от него. А заодно и от всего, к чему он прикасался в этом номере.

«Шлюха. Последняя шлюха!» – кричит мое подсознание.

Ведь я действительно хотела, чтобы он отымел меня прямо на этом столе. Больше всего жаждала, чтобы его член оказался во мне в ту минуту. Чтобы вспомнить, каково это. Уцепиться за это воспоминание, убедиться, что все это реально – то, что было когда-то между нами…

Мне так хотелось поверить его словам!

Черт. Я так ждала их… Так хотела услышать. Больше всего на свете мечтала, чтобы он сказал мне именно это. Что любит, что хочет все вернуть, что просит прощения. И прекрасна знала, что он врет. Не потому что конченый негодяй. А потому что сам верит в то, что сможет быть только моим. Но этого не будет никогда. Потому что это не любовь. Не знаю, что это, но не любовь – точно.

– Сраный шлюхоёб! – Остервенело сдираю лямки с плеч, но так и не расстегнутая молния на спине не дает платью спуститься. Оно застревает в районе талии. – Шел бы к своей членососке!

Тяну, рву, дергаю, топчу подол. Не выходит. Что-то сильно обжигает щеки. Прикасаюсь к ним пальцами – слезы.

«Этого только не хватало».

– Гандон штопанный! – Рычу, размазывая влагу по щекам.

Моя ярость требует выхода.

Хватаю ни в чем не повинные шторы и одним рывком сдираю с петель. Бросаю, топчу разъяренно босыми ступнями. Вдавливаю пятками в пол. «Вот. Сейчас поможет, сейчас отпустит. Сейчас поможет, сейчас отпустит».

Но не отпускает.

Тогда я начинаю разносить вдребезги номер. Скидываю журналы со стола, разбиваю вазу, опрокидываю столик, стаскиваю постельное с кровати и швыряю его к окну. Большой, пухлой подушке достается больше всех: сквозь барьер из горячих слез вижу в ней его лицо, поэтому исступленно бью обоими кулаками из последних сил:

– Пидор гнойный! Гребаный выблядок! Чтоб ты сдох! Сдох!

«За то, что имеешь власть надо мной».

«Никогда. Никогда больше. Лучше сдохнуть, чем позволить тебе сделать это со мной еще раз. Клянусь!»

В диком остервенении вскакиваю с кровати и пинаю попавшийся на пути чемодан. Тот оказывается тяжелым, поэтому я немедленно взвываю от боли. Но это злит меня еще сильнее. Стиснув зубы, принимаюсь колотить по нему второй ногой – левой. Странно, но звук треснувшего под моим напором пластика приносит некоторое облегчение.

– Урод. Тварь. Уро-о-од! – С этим криком я хватаю здоровенный стул, который еще днем с трудом могла передвинуть, поднимаю высоко над головой и обрушиваю на пол.

Дерево ломается с хрустом. От стула отлетают ножка и спинка. Но мне даже этого кажется мало: я бросаюсь, чтобы добить врага. Падаю на колени, вцепляюсь в несчастную поверженную деревяшку и начинаю, не помня себя, колотить ею об пол. Мне хочется, чтобы от этой твари остались одни щепки.

– Сонь. Соня! – Мне удается очухаться, только когда кто-то резко встряхивает меня за плечи.

В номере по-прежнему темно. И я не знаю, как давно он здесь находится. Не видела, когда пришел. Светло-зеленые глаза даже в свете луны выглядят прозрачными и ясными. Даже когда он хмурится и вот так трясет меня за плечи, словно тряпичную куклу, он кажется уютным и добрым.

– Ха… – Выдыхаю обессиленно. Опускаю плечи и облизываю пересохшие губы. – Вот и ты…

Глеб осторожно высвобождает из моих рук переломанные деревянные ножки от стула, убирает их в сторону, будто опасаясь, что я снова схвачу и продолжу бесноваться и истерить. Но мне уже не хочется. Я изгнала своих демонов. Кажется. И теперь хочу совсем другого.

– Ты безумная… – Произносит он тихо. Присев рядом на корточки, оглядывает разрушенный номер.

А мне нравится, как смотрятся в полутьме его светлые волосы, красивые губы, этот ровный нос, мужественный подбородок. Нравится, как все это сочетается в его идеальном загорелом лице. Как пахнет от его кожи, терпко и остро.

– Я хочу тебя. – Признаюсь.

Что еще нужно? Темнота, минимальное расстояние между нами, настроение такое дикое, сильно на взводе. Пусть он чуточку сбит с толку и даже ошарашен. Плевать. И пусть разглядывает мой потрепанный видок с долей скептицизма, но я-то вижу, как он смотрит. Это вожделение, и ничто другое.

– Давай сделаем это? – Придвигаюсь к нему. Обнаженная по пояс, всклокоченная, с болтающимся в районе талии платьем. Натыкаюсь коленкой на деревяшку, но и это меня не смущает. Неуклюже отшвыривая в стороны преграды из щепок и мусора, подаюсь всем телом к нему. – Трахни меня. Глеб. Трахни, пожалуйста, прямо сейчас!

Меня всю потрясывает, когда я забираюсь нему на колени. Уверена, сосками можно стекло резать, так сильно его хочу. С ума схожу от запаха, от силы, таящейся в этой мощной фигуре. И дело не в том, что у меня мужика больше полугода не было. Я просто хочу вот этого конкретного мужчину. Того, о ком даже мечтать боюсь, настолько мы разные и далекие. Но если бы это произошло между нами хотя бы один раз, было бы уже хорошо. Я бы запомнила этот момент навсегда, и ни на что бы больше не претендовала.

– Ну? Что же ты? – Расстегиваю пуговицы его пиджака, а затем и рубашки, но не вижу никакой ответной реакции. Дымов абсолютно недвижим. Даже выражение лица не меняется. И я не понимаю, что это. Отвращение? Жалость? Злость? Безразличие? – Что ты опять, как каменный? – Дрожа всем телом, прижимаюсь к нему. Трусь сосками о его грудь, показавшуюся из расстегнутой рубашки. Припадаю губами к шее, поднимаюсь выше, прикусываю мочку уха, приближаюсь ко рту. – Я знаю, что ты не робот. Покажи мне, каким ты можешь быть горячим. Ну же. Возьми меня. Хочешь быстро и грубо? Давай. Ласково? Тоже согласна. – Голова кружится от его терпкого запаха, когда пытаюсь поцеловать его. Но отвечать он мне не намерен. Его губы остаются неподвижны. – Ты что, импотент? – Отстраняюсь от него с отвращением. – Не можешь бабу трахнуть, когда тебя просят?!

На меня накатывает такая волна стыда, разочарования и боли, что я с силой отталкиваю его ладонями в грудь.

Правда, ни черта это не помогает. Этот истукан такой здоровый, что ему мой толчок, как слону дробина. И у меня внутри будто плотину прорывает: начинаю молотить его кулаками в грудь, затем по плечам и даже по шее. И, наконец, попадаю ладонью по лицу.

– Мне! Просто! Нужно! Было! Это! – Кричу, захлебываясь слезами, когда он вдруг хватает меня и стискивает в сильных руках, будто стальным обручем. Мои руки горят так сильно, будто я по кирпичной стене только что лупила. – Тебе что, жалко было? – Всхлипываю, продолжая сопротивляться. – Я что, такая противная, что у тебя на меня не стоит?

Брыкаюсь, царапаюсь, визжу. А Глеб только сильнее сжимает меня в объятиях.

Мне плохо. Мне больно. Я умираю. Мое сердце разбивается на части. Теперь уже по-настоящему. Ощущение такое, что меня сейчас по живому режут осколками стекол, кожу с тела сдирают и разрывают граблями внутренности.

– Отвали! Отстань! Пусти! – Визжу, пинаясь, когда он встает и подхватывает меня на руки, словно пушинку. Продолжаю извиваться и молотить его ногами. – Сука! Нет! Не надо! Пусти-и!

Глеб садится на край кровати и опускает меня к себе на колени. Все попытки отпихнуть его или ударить оказываются неудачными. Он сжимает меня еще крепче, так, что сил сопротивляться не остается. Чувствую, как напряжены его руки, вижу спокойные светлые глаза, ощущаю ровное биение сердца этого великана, и беспомощно расслабляю пальцы.

Выдыхаю. Моя грудь судорожно вздымается и опадает. Мы смотрим друг на друга. Он молчит, а я готова вцепиться ему в лицо, как только меня отпустят. Трясу головой, чтобы чертовы слезы не мешали мне испепелять его взглядом. Мое сердце колотится, как бешеное.

– Сонь. – Произносит он хрипло, слегка наклоняясь ко мне. – Слышишь меня? Тише, тише. Ну?

Но только я чувствую, что оковы немного ослабли, как делаю новую отчаянную попытку вырваться. Отшвыриваю его руки, колочу в непробиваемую грудь, вцепляюсь ногтями в кожу, пытаюсь душить, что-то ору, визжу, матерюсь и, наконец, измученно дергаюсь, когда поток моих ударов прерывается новым крепким захватом.

– Ты просто мог выполнить мою просьбу! – Мой голос превращается в жалкий писк.

Глеб молчаливо буравит меня взглядом. Бесчувственный монстр.

Удерживая мертвой хваткой мои руки за спиной, он сжимает мне плечи. Это угроза. Предупреждение. Больше он терпеть не станет. Его брови сильнее нахмуриваются, в глазах вспыхивает гнев.

– Никто не может мне помочь… – Шепчу, с трудом вздохнув. – Никто…

И начинаю сотрясаться в рыданиях. Слезы льются долбаной рекой, нос закладывает, дыхания не хватает, спина покрывается холодным потом. Реву, реву, отпуская на волю всю боль и обиду, и вдруг замираю, потому что не понимаю, как так вышло, что его руки, только что сжимавшие мои запястья и плечи, теперь оказываются на моем лице.

Все тело вздрагивает, как от удара током. Потому что теплые ладони уже нежно гладят мои щеки. Мягко проходятся по мокрому лицу, стирают влагу. И я смотрю в его глаза и не могу пошевелиться, а слезы продолжают течь большими солеными каплями.

А его большие пальцы терпеливо смахивают их и продолжают гладить мою кожу. Мне так хорошо. Господи…

Сердце пропускает сразу несколько ударов, когда он убирает волосы мне за уши. Нежно, заботливо, неторопливо. А потом просто притягивает мою голову к своей большой груди и прижимает прямо к сердцу. (3303c)

«Тук. Тук. Тук».

Поджимаю ноги и сворачиваюсь в клубок у него на коленях. Чувствую, как сильная рука неторопливо гладит мою спину, и тихонько плачу. Негромко. Так, чтобы слышать, как бьется его большое, могучее сердце.

А оно стучит уверенно и ровно. И я изредка всхлипываю, потому что не понимаю, что все это значит. Почему он это делает? Почему жалеет меня? Успокаивает? Забирает боль? Почему зарылся сейчас носом в мои волосы и укачивает, словно ребенка? И почему мне от этого так хорошо, как никогда в жизни не было?