ГЛАВА 11

ЯНА

Я чувствую, как муж с силой сжимает мою руку и заставляет меня перекинуть ее через свою. Моральная боль сейчас ничто по сравнению с физической. Он делает это специально, чтобы я почувствовала все оттенки этой боли. Наверное, любая другая на моем месте попробовала бы остаться дома.

Вероятно, это было бы правильным решением. Я даже допускаю, что это в некотором роде единственно правильное решение.

Но не когда тебе в глаза всматривается чудовище и елейным голосом сообщает, что переломает тебе ноги, если ты не пойдешь с ним.

Это праздник его товарища. И мы сообщили, что придем, так что проявить невежливость нельзя. Моего мужа заботит в первую очередь репутация его самого, а затем я во всех самых исковерканных смыслах этого значения.

И вот я в гостях у Давыдовых и изображаю полнейшее семейное счастье, в которое не поверит только абсолютный дурак. Ведь я актриса на миллион долларов.

А потому, когда мы встречаемся взглядом с Давыдовым-младшим, я мгновенно перевожу внимание куда-то в сторону.

Боже. Он и правда жарит шашлык, одет так легко, что я в любой другой момент непременно обеспокоилась бы таким видом.

Батник, бейсболка и спортивные штаны. Наверное, ничего другого он не признает. При виде меня плотоядно улыбнулся, подтянулся в плечах.

Меня обдает кипятком. Неосознанно сжимаю руку мужа и чувствую, как он поворачивается ко мне с приторно-сладкой улыбкой на лице.

Я чувствую его реакции и реакции парня.

С одной стороны меня обжигает огнем, с другой покрывает арктическим холодом.

Они о чем-то говорят, но вижу я только наглый взгляд Давыдова-младшего.

Все остальное сливается в какофонию звуков, в одно сплошное полотно.

— Яночка, пойдем посмотришь фронт работ…

И мы уходим с женой Давыдова-старшего. Когда петля на шее освобождает меня, и я могу сделать первый вдох, почти полной грудью, мне становится спокойнее.

— Вы уже выбрали цветовую гамму, в которой хотите видеть дом?

— Яночка, я на тебя полагаюсь целиком и полностью. Из пожеланий. Я хочу одну из твоих картин повесить в коридоре. Что-то из натюрмортов, — Арианна привычно улыбается мне и поглаживает мою руку.

Мужу кто-то звонит, и он отходит к лестнице, принимая вызов и тихо-тихо отвечая собеседнику. Улыбка становится совершенно другой, полярной. Был бы мне он важен как мужчина и как муж, то я бы непременно ревновала, но в тайне я радуюсь. Если это любовница, она очень долгое время берет удар на себя, освобождая меня от очередного ярма, которой сдавит шею и превратит меня в ходячий труп.

Мы остаемся вдвоем с Арианной, и как-то неожиданно я начинаю чувствовать совершенно другой набор эмоций.

— Я сейчас не пишу. Совсем. Может что-то старых работ вам бы понравилось?

— Вдохновения нет? — понимающе кивает мне женщина, печально вздыхая.

Эти сочувственные взгляды мне чертовски знакомы.

— Можно и так сказать.

— Я бы хотела глянуть, если можно. После той выставки ничего не воспринимаю, Яночка. И я очень надеюсь, что ты вернешься к творчеству.

Я вернусь к творчеству лишь тогда, когда стану вдовой.

Мы проходимся по дому с первого этажа по третий. Они решили менять все слишком кардинально, а для этого еще и планируют переезжать. Масштабный ремонт и полная смена обстановки. Не очень понимаю зачем, ведь их ремонту максимум лет пять, и тут даже не видно уровень износа. Нет его, по правде говоря.

— Вот здесь я бы хотела место под цветы как-то обустроить, — указывает на огромное панорамное окно, в которое упираешься, если пройти вдоль коридора. По левую и правые стороны комнаты. И только на одной висит знак “Вход посторонним воспрещен”. Сразу понятно, кому она принадлежит.

Сердце мимо воли екает, но я стараюсь отгонять наваждение.

— Я поняла вас, реализуемо.

— По комнатам, референсы для нашей спальни я скину тебе, а вот Лешку бы спросить, что он там хочет. Ты загляни, посмотри, что там. Я иногда ругаюсь с ним, что так нельзя, а он только отмахивается. В последнее время с ним сладить никак не удается. Он как с цепи…ой, ну в общем семейные у нас дела, ты извини, что загрузила.

— Да нет, неловко как-то, может пусть сам покажет.

— Яна! Сам покажет, не смеши. Он сказал, что если однажды я снесу все его в комнате в ноль, ему будет плевать, главное, чтобы было где спать. Ну ты и сама посмотри, — она подходит к двери с вывеской, явно намекающей, что входить сюда нельзя, и переводит на меня недовольный взгляд. Я не вхожу в комнату, но встаю на пороге. В то время, как Арианна все же нарушает личное пространство сына.

— Ты только посмотри! Ни шкафа, ни полочки. Матрас на полу! Груша висит, как будто мы в спортивном зале, окно без занавесок, какие-то убогие роллеты, которые он сам установил.

Белые стены, пустой пол. Тут все максимально минималистично. Кровать по-армейски просто заправлена, никаких подушек аля для якобы дизайна. Одна подушка плоской формы. В воздухе уловимы запахи цитруса и мяты.

А затем я делаю маленький шажок, переступая порог, и застреваю, ведь мой взгляд упирается в картину, которую я написала много лет назад. Так давно, что и не помнила ее уже. Застываю с раскрытым ртом, и по моей реакции, Арианна понимает, что именно повергло меня в шок.

— Единственная радость в этом бомжатнике, прости Господи!

Мурашки по телу скачут табуном, и я прижимаюсь спиной к дверному проему, в легкой панике рассматривая свою работу.

Почему…почему он ее тут установил? Сердце заходится в бешеном ритме. Я прижимаю руку к груди и стараюсь не подать виду, что меня это цепляет.

— Арианна! Телефон разрывается, — слышится голос Давыдова-старшего, и женщина неловко улыбается, берет меня за руку и коротко шепчет:

— Яночка, я на минутку!!!

Давыдова убегает, а я остаюсь в комнате, где стоит мучительно приятный запах мужчины. Именно так. Ноги почему-то ведут меня ближе к груше, от неё я двигаюсь к картине, затем к окну, а дальше останавливаюсь посреди комнаты, ещё раз сканирую пространство: здесь по большей части царит пустота. И только картина, груша и матрас на полу сигнализирует о том, что здесь кто-то живёт.

Едва двигающимися пальцами касаюсь своих волос и прикрываю глаза. Поворачиваюсь к окну и бездумно смотрю на красивый и ухоженный сад.

Взгляд косит на картину.

Снова в окно.

Снова на картину.

И в окно.

Так много вопросов вертится в голове. Но все отлетают от черепной коробки.

И волнение вдруг стучит в висках пульсацией.

Запах заполняет меня до краев. Я закрываю глаза и чувствую, как бушующее море превращается в штиль.

Дверь за спиной хлопает, и я резко оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Лешей. Он не улыбается, не хмурится, просто его лицо переполнено серьезностью. Руки складывает перед собой и расправляет и без того широкие плечи. В комнате моментально становится нечем дышать.

Он как будто бы заполняет собой пространство. Пальцами касаюсь холодного стекла, плотно прижимаясь к раме.

Смотрит на меня Давыдов исподлобья, заставляя испытывать легкую волну паники.

Первый шаг отдается внутри меня бешеным стуком сердца.

Второй — капелькой пота, стекающей по виску.

Третий — пересохшим горлом.

— Ты не пришла на тренировку, Яна, — губы растягиваются в прямую линию.

Его наглый взгляд тормозит на моей груди и резко стекает к ногам.

— И не предупредила.

Разве я соглашалась на эти тренировки? Разве давала добро? Нет!!

—Ты что-то путаешь, я тебе ничего не обещала. И приходить не должна была.

Он ухмыляется злобно, медленно подходит ко мне впритык.

— Малыш, я тебе сказал, что ты должна прийти, и ты должна была послушаться.

Упирается всем телом плашмя в меня, заставляя испытать приступ паники.

Смотрит темным взглядом, от которого мурашки табуном.

— Где пропадала, кстати?

— Я отчитываться перед тобой не обязана, — цежу почти спокойно, стараясь не нервничать.

Стараюсь обойти парня, но он цепляет мою руку ровно в том месте, где оставил след мой муж. Острый прилив боли к намеченному синяку заставляет меня вскрикнуть, покрываясь седьмым потом.

Он не замечает мою реакцию и сжимает пальцы сильнее, заставляя искры боли из глаз брызгать.

— Что, неприятны мои прикосновения? — ухмыляется он, с наслаждением наблюдая за моими попытками вырваться. — А я думал, ты уже привыкла. Я тебя трогал всяко-разно.

Гнев вспыхивает внутри меня, перекрывая страх. Я не привыкла. Я не позволю этому продолжаться.

— Отпусти, — мой голос звучит твёрдо, несмотря на дрожь в пальцах.

Но он не двигается, продолжая сверлить меня своим тёмным, пугающим взглядом. Мгновение, и его лицо оказывается совсем близко ко мне. Губы почти впритык к моим.

Паника ударяет по затылку острой болью. Я пытаюсь держаться, но в итоге проваливаюсь в бездну, изо всех сил выныривая из бурных вод, в которых оказалась так внезапно.

— Ты мне так и не ответила, где пропадала, — его голос становится мягче, но от этого ещё более опасным. — Утонула в “счастливой” семейной жизни? — ставит ударение на слово счастливой, отчего у меня зубы сводит

Я сжимаю их, пытаясь не выдать ни боли, ни страха. Я прекрасная актриса, и блестяще выполняю свою роль.

— Это не твоё дело.

Его ухмылка медленно гаснет, сменяясь чем-то более тёмным. Я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.

Но внезапно он ослабляет хватку, затем резко отдергивает руку, будто обжегшись.

— Будешь упрямиться — пожалеешь, — бросает он, отступая на шаг. — И приходи завтра. Не заставляй меня тебя искать. Не придёшь. Я вынесу тебя из дома.

Я не двигаюсь, пока его фигура не скрывается из комнаты. Только тогда позволяю себе выдохнуть, прижимая пылающее запястье к груди.

Но в голове звучит одно "он не шутит. И он действительно может меня найти".

Из комнаты я вылетаю следом как ошпаренная, до конца неуверенная, что на самом деле он не обжег меня своим странным вниманием. Кожа будто бы готова слезть.

Когда я возвращаюсь в зал к присутствующим, Давыдова-младшего нет за столом, но он вернулся к мангалу. В то время, как меня почти сразу берет в оборот муж, укладывая руку мне на лопатки. Ладонь распластывается на спине змеёй.