ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Стоп.

Вы же не подумали, что на этом история и закончилась?!

И что, назвав эту книгу «Нагуаль», я так и не расскажу вам о самом нагуале?!

Не повторяйте моих ошибок. Не верьте, что во всех злоключениях следует искать лишь одного виноватого.

Их на моем пути было двое.

Переломный момент начался, пожалуй… с Мадлены. Не знаю, сколь долго бы еще я стояла на страже Фэй, прожигая дни в бесцельном созерцании кувшинок искусственного пруда и в ожидании редких встреч с Джеймсом. Иногда мне кажется – я вполне могла бы провести так всю жизнь, бесконечно наказывая себя за допущенные ошибки, и тогда эта книга даже не увидела бы свет. Но судьбе – или высшему разуму, тут уж кто во что верит – было угодно распорядиться иначе.

Появление новой незваной гостьи застало меня врасплох. Конечно, я успела прикинуться овощем, еще издалека узнав стучащую каблучками и облаченную в алый деловой костюм оперную диву, а медсестра, привыкшая к моим фокусам, ожидаемо заверила посетительницу, что разумного диалога не выйдет, но Мадлена решительно настроилась на бой.

– Не притворяйся, – заявила она, усаживаясь рядом со мной на скамейку, – я знаю, что тебя не закололи до состояния амебы и ты прекрасно соображаешь. Мне Джеймс сказал. Он разговаривал с твоим лечащим врачом и во всем убедился.

Поймав мой удивленный взгляд, холеная красавица усмехнулась:

– А ты как думала? Он же не такой дурак, как ты считаешь. Он просто подыгрывает тебе. Жалеет тебя, вот что.

Я отвернулась. Несмотря на то, что нам больше не требовалось делить одного мужчину, отношения наши не стали от этого теплее или дружелюбнее, и звезда оперы с видимым удовольствием не упустила шанса меня уколоть. Но затем ее лицо смягчилось и стало более заискивающим.

– Ладно, не злись. Он любит тебя, поэтому и подыгрывает. А мне на самом деле очень нужна твоя помощь. По старой дружбе, ведь когда-то мы хорошо общались.

Я послала ей скептический взгляд, и щеки Мадлены слегка окрасились в розовый.

– Джеймс говорил, что ты теперь другой человек, – пробормотала она, – что ж, попробуем по-другому. Мы с тобой не такие уж подруги, хоть и притворялись раньше. Это честно, хочешь верь, хочешь не верь. Но сейчас я больше не знаю, к кому обратиться. – Пристально посмотрев на меня, она вздохнула: – Ты можешь мне сказать, что такое нагуаль?!

Знаете, я расхохоталась. Вот просто взорвалась хохотом, согнувшись пополам, схватившись за живот и выдавливая из глаз брызнувшие слезы. Во-первых, по статусу сумасшедшей такая реакция мне была даже положена. Во-вторых… серьезно?! После того, как я целый год оббивала пороги, приставала с этим вопросом к каждому встречному, играла в детектива и потеряла близкую подругу, опрометчиво забыв обо всем, кроме единственной цели – узнать, что же из себя представляет нагуаль? После того, как сама чуть не погибла от руки маньяка и довела отца до инсульта? Мадлена решила спросить у меня, что такое нагуаль? {У меня?!}

Отсмеявшись, я вытерла слезы и покачала головой. Хорошенькое личико моей собеседницы перекосилось от досады.

– Джеймс тоже не хочет говорить. Я всего лишь хотела пожаловаться ему, попросить совета, а он взорвался. Бесится от одного упоминания этого слова. Считает, что ты выдумала его, когда… кхм…

– Когда свихнулась, – услужливо подсказала я ей подходящие слова. О том, как может беситься ослепительный мистер Уорнот, мне не требовалось уточнять.

– Мда, – Мадлена покраснела чуть гуще, – все, что касается твоей болезни, здорово задевает Джеймса. Мне кажется, он даже чувствует свою вину за то, что так и не сумел помочь тебе. По правде говоря, он не в курсе, что я сюда приехала, так что не говори ему, пожалуйста. Мы пытаемся жить по-новому после того, как… ну, это наше родство и все такое…

Я кивнула в знак того, что понимаю. Видимо, Мадлена и Джеймс до сих пор пытались привыкнуть к мысли, что они оказались братом и сестрой, и учились выстраивать взаимоотношения заново.

– Не скажу, – заверила я собеседницу, – потому что мы с Джеймсом все равно не разговариваем. И то, что сейчас беседуем с тобой, этого факта не изменит. А что касается нагуаля… это действительно больной бред.

Как могла, вкратце я ей пересказала то, что в свое время поведал профессор Хенли. Но огорченное выражение лица Мадлены постепенно стало испуганным.

– Что же делать?! – она в отчаянии стиснула руки на коленях, опасливо покосилась на меня, словно размышляя, стоит ли откровенничать, затем будто решилась. – Джеймс говорил, что мы с отцом не очень ладим?

– Он говорил, что ты предпочитаешь ночевать в его постели, когда поссоришься с родителями, – не удержалась уже теперь я от шпильки в ее адрес.

Мадлена поморщилась.

– Да, было дело. Я убегала из дома, вела себя, как маленькая девочка, хоть давно выросла, – она вздохнула, – знаешь, нелегко лет в десять понять, что мир вокруг тебя рушится. Что папа с мамой не такие идеальные, какими тебе казались. Наверное, я до сих пор не могу их простить за это.

Я вяло слушала, не делая попыток ее перебить. Какое мне уже дело до семейных отношений Гольденбергов? Хватит, и так достаточно покопалась в прошлом целых двух семей, правда, ничего этим не добилась. Теперь моя обязанность – сторожить Фэй, чтобы не прорвалась. Но Мадлена говорила с таким надрывом, что мне ее стало просто жаль. Пусть выскажется, если это облегчит ее душу. От меня не убудет.

– Ты ведь в курсе, что наши с Джеймсом родители дружили? – спросила она. – Часто собирались вместе на уик-энды, еще когда был жив мистер Уорнот. Мы тогда были детьми. На одном из таких вечеров я спряталась в саду от братьев. Они меня не нашли, а мне надоело сидеть, и я вылезла, чтобы идти в дом. Тогда-то и увидела папу с миссис Уорнот.

– В саду они занимались сексом, – констатировала я без каких-либо эмоций.

Мадлена удивленно взглянула на меня.

– Джеймс тоже это видел? Он рассказал?

– Нет. Но это логично. Ты увидела, что отец изменяет твоей матери с женой лучшего друга, когда тебе было десять, и ты уже многое понимала и не смогла простить его за это. Отсюда все ваши ссоры. Отсюда твое желание соблазнить Джеймса и женить его на себе. Отец выступал против этого брака: мягко – на людях, яростно – дома. Не объясняя причин. Он просто не хотел, чтобы все узнали о его родстве с этим мальчиком. Но только теперь ты это понимаешь. А тогда тебе хотелось ему насолить, отомстить за то, что он так мерзко поступал с твоей мамой.

Она едва слышно сглотнула, выпрямила спину.

– Кристина, ты слишком трезво мыслишь для сумасшедшей.

Я усмехнулась. Мадлена просто не знала, что я слишком {слабо} мыслила для того, чтобы раскусить Сэма прежде, чем он убил Джесс.

– Но теперь мне кажется, что отцу грозит опасность, – продолжила вдруг она. – Не так давно я подслушала один разговор… ночью к папе приезжали гости. Не то чтобы это редкость: к нему часто приезжает кто-то, даже в поздний час, а отец всегда запрещал нам с мамой в его дела соваться. Он очень… авторитарный человек.

Я кивнула. Еще бы. Гольденберг бы не добился своего поста, если бы не умел приказывать людям, а его темные делишки с кем бы то ни было совершенно не удивляли меня.

– Но я подслушала, – Мадлена сжала кулачки, – подслушала его разговор с тем человеком. Папе сделали какой-то заказ, упоминая имя одного из нынешних сенаторов. Я запомнила, что это должен быть мужчина, молодой и достаточно физически развитый, потому что цель будет сложной. А папа заверил, что обязательно найдет подходящего тоналя, им следует лишь побеспокоиться, чтобы вовремя получить нагуаль. Знаешь, он ведь когда-то работал на оборонную промышленность, выполнял госзаказы. До того, как его компания зачахла, задавленная «Уорнот Инкорпорейшнс». Сначала я подумала, что это какие-то специфические термины, нагуали и тонали, и папе делают заказ на поставку. Но его собеседник начал угрожать, – ее нижняя губа задрожала, – он сказал, что если в этот раз выйдет осечка, и им придется заминать последствия, как было перед выборами на пост мэра, то виновным назначат отца. И со всей его семьей разберутся по-быстрому. Папа, конечно, уверял, что ничего такого не случится, упоминал какого-то Индиану, который все перепроверит, но… что все это значит?! Это значит, нас с мамой убьют?! О Господи, во что он мог ввязаться?!

Она заплакала, вздрагивая всем телом, а у меня в голове против воли закрутились мысли. Я гнала их прочь, но они все равно возвращались, как голуби – к протянутой руке с хлебом. Осечка перед выборами мэра, о которой упоминал ночной собеседник отца Мадлены, – несчастный убийца Патрик Браун, кричавший, что его заставил нагуаль. Предстоящие выборы сенатора – подбор молодого и сильного мужчины… на какую роль? Почему они называли его тоналем? И почему вновь вспомнилась так странно ушедшая из жизни жена писателя? Парень с консервного завода, ни с того ни с сего выигравший звание гроссмейстера? А аквариум в подвале родительского дома? Значок оборонной промышленности, полустертый на уголке? Изекиил Гольденберг, судя по словам дочери, работал на госзаказах. А два листа с записями, которые я вешала на стену в нашей Джесс квартирке? На одном – факты, относившиеся к моему похищению. Фикция Сэма, как оказалось. На втором – никак не вписывающиеся в общую теорию, обрывочные догадки о нагуале. Я отказалась от них, когда поняла, что Фэй осталась в том озере навсегда.

Или чересчур поторопилась так сделать?!

И следом за чередой быстрых, острых, как проблески молний в грозовом небе, догадок на меня навалился страх. Нет, не так – ужас. Да, мэр Гольденберг явно не проходной человек в этой истории, но что я могла одна против него?! А попросить помощи у кого-то, да хотя бы у Джеймса (при условии, что он вообще мне поверит) – означает подставить его под удар, как было с Джесс. Мэр это вам не одинокий маньяк Сэмюел Макдилан, за спиной которого стояло лишь его собственное безумие – и то, сколько бед он сумел причинить! Гольденберг – лицо влиятельное, такому лишь пальцами щелкнуть надо, чтобы стереть меня в порошок, а то что не стер до сих пор – редкая удача. Мой папа болен и одинок. Я не могла допустить новых потерь, неподъемных камней на своей совести. И не переносила мысли, что подставлю близких. Поэтому, надеюсь, вы понимаете, почему приняла решение отпустить ситуацию и оставить все как есть.

Но разговор с Мадленой все же лишил меня душевного равновесия, и даже когда та ушла, так ничего и не добившись, я поняла, что больше не нахожу себе места в четырех стенах. Эта отвратительная черта моего характера, так раздражающая Джеймса, этот зудящий огонек, эта червоточинка, этот гештальт мой незавершенный, как выразился бы кто-нибудь поумней, начали сводить меня с ума почище любого нагуаля. Я уже не сомневалась, что мэр замешан в чем-то нехорошем, и настраивала себя лишь на одну цель: мне нужно просто это забыть.

К сожалению, «просто» это звучало лишь на словах.

Я начала ловить себя на мысли, что времяпрепровождение на скамейке и подсчет кувшинок и зеленых листков больше не увлекают меня, как прежде. В предвкушении разгадки мне с новой, отвратительной силой захотелось жить. В голове выстраивалась новая теория – логичная, стройная. Невероятная. Казалось, я нахожусь в полушаге от всех недостающих ответов, и порой, среди ночи, мне даже снились обрывки где-то услышанных фраз и размытые фрагменты где-то увиденных картинок, которые подобно недостающим кусочкам паззлов дополняли общий разрозненный сюжет. Их требовалось лишь собрать и склеить. И клеем тем был мой болезненный рассудок.

Окружающим людям следовало бы хватать меня, надевать смирительные рубашки, связывать веревками, но они почему-то не замечали, что со мной происходит. По какой-то странной причине никто не видел за моим ясным взглядом угрожающе набухший вулкан, готовый прорваться вот-вот. Иногда мне хотелось закричать им: «Остановите меня! Разве вы не видите, что я безумна и опасна для родных?!», но мой язык немел, а губы не шевелились, и ни одна живая душа вокруг не ведала, что мне опять больше всего на свете хочется узнать, что же скрывается за таинственным словом «нагуаль».

Я отчаянно хотела остановиться, ведь поклялась себе, что не стану дальше раскапывать эту тайну, но вместо этого, красиво одетая, причесанная и накрашенная, сотрясаясь в лихорадочном ознобе идущей по следу ищейки, поговорила с лечащим врачом, умолчав о подозрениях насчет Гольденберга и искренне признавшись, что скучаю по семье, и получила разрешение ненадолго побывать дома. Разумное поведение и тот факт, что если Фэй и могла выбраться наружу и завладеть мной, то за прошедшие месяцы так и не сделала ни единой попытки, свидетельствовали здесь в мою пользу.

Деньги, заработанные Фэй, по-прежнему принадлежали мне, так как отец, видимо, испытывая вину за то, что однажды уже меня отвергал, теперь упрямо отказывался признавать недееспособной и воспринимал нахождение в клинике, как «легкую профилактику заболеваний», поэтому я вполне могла позволить себе такси. Молодой разговорчивый парень-водитель быстро доставил к главному городскому кладбищу Карлстауна, попутно болтая о сложных отношениях с подружкой и приняв меня не за пациентку, а за посетительницу, навещавшую кого-то из родственников. Я была ему благодарна – и за недогадливость, и за его личные проблемы, которые позволили ненадолго отвлечься от своих. Высадив меня у кованых ворот кладбищенской ограды, он бодро укатил прочь, обдав напоследок облаком пыли.

Шагая по зеленой лужайке между ровными рядами одинаковых надгробий, я вспоминала Джесс. Несмотря на позднюю осень, день выдался погожим, и яркое солнце, ласкающее лицо, и кристально чистый прохладный воздух, наполненный терпким ароматом опавших дубовых листьев, вызывали неуместный восторг в таком печальном месте. В общем-то, я приехала сюда с единственной целью – воочию узреть результат собственной одержимости и неосмотрительности, напомнить себе, что иногда любопытство убивает, причем порой – не самого любопытного. Я надеялась, что холодный камень надгробной плиты остудит мой пыл и собьет детективную лихорадку, поможет вновь загнать себя туда, где нам с Фэй было законное место – на тихую скамейку возле искусственного пруда, разбитого в саду учреждения для людей с отклонениями.

И в то же время, мне снова начинало казаться, что я никогда становилась Фэй…

Наверное, по этой, последней причине, заметив в дальнем ряду памятников смутно знакомый силуэт, я, почти не отдавая себе отчета, свернула к нему. Шла как во сне, с ощущением полной нереальности происходящего. Могло ли так случиться, что человек, встречи или хотя бы беседы с которым добивалась на протяжении нескольких месяцев, теперь в одиночестве сидит передо мной, погруженный в свои мысли? И нужно ли мне уже знать ответы на те вопросы, которые жаждала задать ему год назад?

«Лидия Смагински» – было начертано на розовом мраморе плиты. А мужчина, стоявший перед ней на коленях, не скрываясь плакал.

– Почему она умерла? – тихо спросила я, усаживаясь рядом с ним на мягкую траву газона. Он повернул ко мне мокрое лицо, совершенно не узнавая: это отчетливо читалось во взгляде. Впрочем, в подобном состоянии глубокого горя люди порой не узнают даже близких, что уж говорить о девушке, которую известный писатель Смагински всего лишь раз случайно встретил на фотосессии для популярного издания. – Ее убили?

– Нет, – он понуро покачал головой, – она ушла сама. Бросила меня второй раз. Написала в предсмертной записке, что не сможет пройти через это снова, и даже любовь ко мне тут бессильна.

– Пройти через что?

Смагински посмотрел на меня совершенно пустыми, белыми, безумными глазами.

– Пройти через химическую и лучевую терапию, само собой. Через лечение от рака. У нее обнаружили опухоль. Я даже в отпуск ее повез, надеялся, что море и красивая природа придадут новых сил, трясся над каждым ее шагом. Но она все равно улучила момент и покончила с собой. Написала, что эта жизнь не стоит того, чтобы опять за нее бороться.

Бороться… опять? Что могла знать об этом молодая девушка? Может, она болела в детстве? И, выходит, я ошибалась, и ее не убили? Не убрали из-за того, что сболтнула мне про нагуаль? Но почему писатель считает, что его бросили {второй раз}? Может, не так выразился, имея в виду, что {вторая жена} отдала Богу душу? Или же…

Все перед моими глазами завертелось с бешеной силой. Я молчала, не в силах что-то сказать, потому что просто боялась спугнуть собеседника неосторожным вопросом. Но он воспринял мое безмолвие, как сочувствие случайного попутчика, которому можно высказаться, снять камень с души, а потом забыть.

– Она называла меня эгоистом, – Смагински спрятал лицо в ладонях, – за то, что хотел ее вернуть. Но мы так долго были вместе! Прошли рука об руку такой путь! Она всегда поддерживала меня и вдохновляла… без нее у меня все валится из рук.

– Как мудро для такой молоденькой девушки, как Лидия, – поддакнула я, едва шевеля губами.

Он отнял руки от лица и покосился на даты рождения и смерти, увековеченные в розовом мраморе.

– Да, я хотел, чтобы она была молодой. Молодость – это красота и сила. Я не эгоист, правда. Я желал ей только добра, моей Рахели. Я хотел, чтобы она прожила долгую и счастливую жизнь так, как всегда мечтала. Чтобы ей приятно было смотреть на себя в зеркало. Мне было все равно, как она выглядит, честно. Я бы любил ее всякой. Но женщины так зациклены на внешности. Вы бы видели, как она плакала, когда после терапии выпали все волосы и опухло лицо! Поэтому я старался для нее. Но ей все равно оказалось слишком трудно. Она мучилась, бедняжка, так страдала от клептомании. Я надеялся, что вместе мы все преодолеем. Тот человек, Индиана, заверял, что это временные трудности, притирка. Но у Рахель нашли рак… снова… даже в другом теле… вы верите в то, что называется кармой? Я верю. Теперь. После такого никому не захочется жить вечно.

– Индиана?! – похолодев, уточнила я. На первый взгляд, мужчина нес бред, он постоянно путал обеих супруг и факты своей жизни с ними.

Или все время просто говорил об одной и той же женщине?!

– Тот человек… – рассеянно повторил Смагински, а затем моргнул и уже более осмысленно уставился на меня. Словно горе на миг его отпустило, позволив затуманенному разуму проясниться. – А вы кто такая? Чего вы хотите от меня?!

Я вскочила на ноги и побежала прочь от него, задыхаясь от собственных догадок. Все недостающие факты наконец заняли свои места, а может, они там всегда и находились, просто у меня не получалось сразу их увидеть? Будто шоры лежали на глазах, а стоило и Смагински заговорить о вечной жизни, о бессмертии, как разрозненные детали со щелчком встали в пазы, в моей голове словно вспыхнул луч фонарика, разрывающий в клочья тьму, и я вспомнила о том, о чем забыла.

Где видела фотографию мужчины в твидовом костюме, женщины в голубом платье и ребенка с медвежонком в руках.

Кто называл себя Индианой.

Кто был романтиком и идеалистом, чтобы верить в перспективу бессмертия, и любимцем толпы и достаточно яркой личностью, чтобы использовать техники НЛП и даже гипноза.

Уже в такси, водителем которого теперь оказался угрюмый пожилой латиноамериканец, я вынула из сумочки мобильный телефон. Стиснула в руке. Нет, никого не собиралась звать на помощь, да и кто бы поверил мне? После того, как лечилась в клинике с недвусмысленным диагнозом? После того, как выматывала всех окружающих бредовыми версиями о Фэй и нагуалях? Я не сомневалась, что даже поход в полицию ничего не изменит. Маньяк, убивший мою подругу, так, на секундочку, работал полицейским, а мэр, причастный к ситуации с подменами личностей, водил дружбу со многими сильными мира сего.

И все-таки я открыла почту и создала новое письмо для Джеймса. Он не стал бы меня слушать по телефону, наверняка бы снова вышел из себя, но я достаточно хорошо его изучила для того, чтобы попытаться донести свою мысль хотя бы в письменной форме. К тому же, буквы в отличие от звуков хороши тем, что несут информацию, отложенную во времени. Мне по-прежнему не хотелось подставлять близких, и оставалась надежда, что к моменту, когда Джеймс это прочтет, все уже завершится.

Ведь это мне не давали покоя вопросы, а не ему.

«Пожалуйста, дочитай это до конца», – написала я на белом поле экрана первую фразу, понимая, что для меня уже нет пути обратно.

Закончила как раз к тому времени, как такси притормозило неподалеку от студенческого городка. Меня раздирало на части от желания послушать, что же на этот раз скажет профессор Хенли, к которому уже дважды приходила, чтобы поделиться тем, что накопилось на душе. Включит ли он скептика, разбивая все подозрения в пух и прах? Или наконец-то признает, что я не так уж ошибаюсь…

– Вы могли бы сделать круг по объездной и высадить меня у служебной парковки? – замахала я руками на водителя.

Тот флегматично пожал плечами:

– За ваши деньги любой каприз.

Выбравшись из машины в нужном месте, я постояла несколько минут, оглядываясь, и, получив еще одну подсказку, двинулась в учебный корпус университета. Не мешкая на лестнице, прямиком поднялась к кабинету профессора, но тот, к сожалению, оказался закрыт. Секретарь в учебной части помнила меня по прошлым визитам, и хоть в прессу давно просочилась информация о том, что Фэй больше не появляется на подиумах и обложках, потому что загремела в клинику для душевнобольных, это лишь подогрело интерес девушки к моей персоне. Она хитро разглядывала меня с ног до головы, будто выискивая какие-нибудь признаки сумасшествия.

А я еще никогда не ощущала себя так в трезвом уме, как сейчас.

– У профессора Хенли лекция на кафедре биологии, – наконец сдалась она, – но вы можете…

Я не стала дослушивать, только махнула ей рукой на прощание и вновь помчалась по коридорам. Сердце выпрыгивало из груди, металось в клетке из ребер бешеной птицей, но перед дверью в аудиторию я заставила себя отдышаться и успокоиться и лишь потом проскользнула внутрь.

Пользуясь проэктором, Говард Хенли наслаждался своей властью над притихшим студенческим людом. Я тихонько прокралась на самую дальнюю скамью и уселась в уголке поодаль ото всех. Никто даже головы не повернул в ответ на мое появление: все внимали ему, своему Гуру, своему Богу. Когда-то и мне доводилось быть на их месте. Я рассматривала подтянутую фигуру мужчины, чей голос не нуждался в усилителях, чтобы греметь по залу, и вспоминала о том, как в момент отчаяния желала назвать его отцом. Хотел бы он себе такую дочь, как я? Теперь мне все больше казалось, что наша тяга друг к другу всегда была необъяснимо взаимной. В голове звенело, как перед прыжком в бездонную пропасть. Как в минуту, когда Сэм стрелял в меня через дверь спальни, и я понимала, что из нас двоих останется кто-то один, и третьего варианта не будет.

« Ты как нож, Кристина, – услышала как наяву я его голос, – на тебя напорешься, до самой смерти кровью истекать будешь…»

Правда, в итоге кровью истекала я…

Лекция закончилась, и студенты, оживленно переговариваясь и шурша бумагами, потянулись на выход, я же, наоборот, поднялась с места и спустилась по ступеням к профессору. Собирая записи, он поднял голову, ответил мне легким прищуром и улыбнулся:

– А, Кристина! Рад видеть вас в добром здравии. Как вижу, лечение помогло?

– Здравствуйте, профессор Мельбурн, – ответила я, глядя в его лучистые умные глаза, – или мне лучше называть вас папой?!

Некоторое время он стоял, замерев с портфелем в руках, и просто смотрел на меня. Без какого-либо выражения, без всякой злобы. По-моему, он даже предполагал, что когда-нибудь мы с ним побеседуем именно так. Хотя, возможно, я ошибаюсь.

– Папа, – мягко повторила я, совсем как однажды, когда звонила по незнакомому номеру из телефона Фэй. – Ты меня слышишь?

Я резала его по-живому, прекрасно отдавая себе в этом отчет.

Глаза профессора наполнились слезами, он поднял руку, с родительской лаской огладил меня по волосам. Никогда раньше я не видела его таким.

– Зачем ты это сделала? – пробормотал он сквозь стиснутые губы. – Я же не хотел причинять тебе вред… я берег тебя до этой секунды…

– Берег?! – я усмехнулась. – Каким образом? Убеждая, что у меня раздвоение личности? Внушая мне то, чего на самом деле не было? Это ведь вы забрали меня в тот день из университета? Вы подошли ко мне на лестнице и позвали с собой. И я пошла, потому что вам доверяла.

– Безумие лучше, чем смерть, – твердо ответил профессор, и его глаза перестали туманиться слезами и сверкнули холодным металлическим блеском.

– Вы так рассуждали, обдумывая участь миссис Мельбурн? – парировала я. Мне действительно уже нечего было терять, я потеряла все, когда ступила в эту аудиторию и назвала его настоящим именем. – Чтобы сменить имя и скрыться, вам требовалось избавиться от нее, но вы сделали ее безумной?!

– Ты ничего не понимаешь, девочка, – покачал он головой, но я подняла руку, пресекая его попытку.

– Я понимаю все. Вот теперь я точно все понимаю. В вашем кабинете на стене под часами висят семейные фотографии, я видела их, когда заходила к вам. Вы – очень прилежный семьянин, профессор, все знают, что ваша дочь умница, а жена красавица. Только вот… где они живут, где работают? Никому не известно. И точно такую же фотографию я нашла у Фэй в сейфе. Там содраны лица, но позы и одежда совпадают. А на служебной стоянке для преподавателей я только что видела ваш автомобиль. Голубой кадиллак ретро-модели, не так ли? Дорогая игрушка. А еще в детстве вас называли Индианой. Помните? Вы хотели стать кем-то другим. Сильным и смелым, а не слабым и беспомощным. Вы не хотели, чтобы над вами смеялись, когда вы пытались поделиться своей идеей бессмертия. И тогда вам пришлось стать Индианой, чтобы вас зауважали.

Теперь он слушал меня с каменным лицом.

– Ты безумна, девочка, тебе никто не поверит.

– А я и не жду, чтобы мне поверили! – выкрикнула я и рассмеялась. – Вы мыслите извращенно, но гениально, как сами же меня и предупреждали! А в компании с мэром у меня так и вовсе нет шансов против вас. Я лишь хотела посмотреть вам в глаза. Просто увидеть, может вам хоть на капельку станет стыдно за то, что вы мне всю жизнь сломали?!

Профессор тяжело оперся на спинку стоявшего рядом стула.

– Хотел бы я сам избавиться от Гольденберга! Наука должна служить высокой цели.

– Как, например, бессмертие личности? – поддакнула я.

– Но наша жизнь такова, что все упирается в деньги, – удрученно кивнул он. – Для прогресса требуется экспериментировать, а эксперименты невозможны без финансирования. Финансировать же готовы лишь те, кто планирует потом заработать на этом еще больше.

– Нет, дело не только в деньгах, – покачала я головой. – Вы же не просто берете биоматериал для экспериментов. Вы вершите судьбы живых людей. Ваше бессмертие несовершенно! Вы продлеваете жизнь одного человека, обрывая существование другого. Чем важно это открытие для человечества, если оно достигается такой ценой?!

– Подопытных крыс тоже приходится резать, – холодно улыбнулся профессор. – И разве ты, выбирая между жизнью близкого человека и совершенного незнакомца, долго бы колебалась перед выбором?! Для каждого из нас вселенная вертится вокруг собственного эго, и в лучах этого солнца значимы лишь те планеты, которые приближены к нему. Да, мое бессмертие не осчастливит все человечество. Но оно может дать шанс многим из нас. Твоему отцу скоро умирать. Я могу сделать так, чтобы он остался. Разве ты этого не захочешь?

На какую-то долю секунды я увидела ситуацию его глазами и передернулась от жуткого ощущения. Да, мне чертовски не хотелось терять папу. И, пожалуй, я бы отдала многое за то, чтобы продлить ему жизнь. Но… только побывав по обратную сторону монеты, можно понять, насколько чудовищно подобное желание. Гений и безумец всегда ходят рука об руку, и насколько прекрасна мечта подарить людям возможность бесконечно существовать, настолько бесчеловечна и расчетлива сопутствующая ей жестокость к тем, на чьих костях построят двери в этот рай.

Я невольно попятилась, а профессор ловким движением вынул из кармана пиджака телефон.

– Еще одно движение, девочка, и я сделаю звонок твоему отцу. Он намылит веревку и повесится прежде, чем ты успеешь добежать до выхода отсюда.

– Это ведь вы к нему приезжали под видом доктора? – догадалась я, замерев на месте. – Вы загипнотизировали его? Как и братьев Уорнотов? Как собственную жену? Как тех жертв, которых вы приводили, чтобы утопить в аквариуме?!

– Одно слово, – повторил он, выбрав в телефонной книжке и продемонстрировав мне на экране нужный номер. – Я должен был подстраховаться на такой случай.

Ну конечно, должен. Копаясь в литературе на тему гипноза, я уже читала о том, как можно заложить в мозг человека определенную программу и поставить кодовое слово на ее выполнение. А дальше не обязательно даже встречаться с загипнотизированным лично, чтобы заставить делать то, что внушил. Достаточно телефонного звонка.

Профессор приблизился и снова погладил меня по голове.

– Вы так же и меня загипнотизировали, – пробормотала я, стараясь не сильно ежиться под его ладонью. – Там, у себя в кабинете? В первый раз, когда я приходила? Поэтому у меня не получалось вас вспомнить до сих пор.

– А теперь ты вспомнила? – с искренней заботой поинтересовался профессор.

Я покусала губы.

– Нет. Просто догадалась. Сопоставила факты.

Он небрежно улыбнулся.

– Я всегда хотел иметь умную дочь. Кто бы мог подумать, Кристина? Выбирая тебя, я делал ставку лишь на внешность. Радовался, что совпало волновое излучение твоего мозга. А оказалось, тобой действительно может гордиться любой отец.

С этими словами он твердой рукой схватил меня под локоть и развернул на месте. Я безропотно подчинилась: мобильный телефон в другой руке профессора все еще оставался бомбой замедленного действия, нацеленной на моего родного папу. Эта потеря будет еще тяжелее, чем с Джесс…

Противник повел меня чередой университетских коридоров, не забывая приветствовать по пути знакомых и делать вид, словно ничего не происходит, а я пыталась хоть что-то сообразить. Придумать, что делать дальше. Закричать при всех? Но пока все сбегутся, пока суд да дело, Мельбурну ничего не стоит совершить роковой звонок. Но что же получается, его никто не остановит? И люди так и будут пропадать, чтобы потом стать совершенно другими?!

Мы миновали биологический факультет и спустились в подземную часть здания, где располагались лаборатории. Я не понимала, зачем профессор привел меня сюда, к тому же на первый взгляд все выглядело довольно мирно: люди в белых халатах сидели за мониторами или обсуждали что-то между собой. Мельбурн остановился, чтобы перекинуться парой слов с каким-то мужчиной, а я украдкой расстегнула сумку и схватила свой телефон. Значок сети здесь отсутствовал, связь не ловила. Мы находились под слишком плотными слоями бетона и железа, чтобы сигнал мог пробиться сюда. И это означало… что мой папа в безопасности!

Резким движением я выбила телефон из пальцев потерявшего бдительность профессора, ударила по хрупкому пластику ногой и закричала, размахивая руками, чтобы привлечь больше внимания:

– Помогите! Этот человек не тот, за кого себя выдает! Он угрожает моим близким расправой!

Несколько голов действительно поднялись от экранов компьютеров, несколько пар глаз окинули меня равнодушным взглядом. А затем все вернулись к работе.

– Хорошая попытка, – поморщился Мельбурн, потирая ушибленное запястье и с сожалением разглядывая растоптанный мобильник, – но здесь все слушают только меня.

Словно в подтверждение его слов за моей спиной выросли двое, в одном из которых я узнала того самого лаборанта, которого уже встречала в кабинете профессора в нашу первую встречу.

– Вы тут всех загипнотизировали! – ахнула я. – Они все зомби!

Мельбурн снисходительно улыбнулся.

– Ты мне льстишь. Им просто хорошо платят за работу. Пойдем.

Меня подхватили под руки и поволокли к дальней стене, на первый взгляд – совершенно обычной. Профессор провел какие-то манипуляции, и из стены выехала не различимая ранее панель с кодовым замком. Он быстро нажал нужные цифры, такая же незаметная прежде дверь с шипением отъехала, открывая мне иное, уже не такое благочинное помещение. От вида многочисленных приборов и проводов я забыла как сопротивляться, ноги уже сами несли вперед без посторонней помощи.

У каждого гения должна быть своя ширма, как я забыла?! Теперь становилось понятно, что, даже если бы мне удалось поднять шум в университете и привлечь на свою сторону общественность, здесь не нашли бы ничего. На первый взгляд лаборатория выглядела безобидно, совсем как лофт Кевина, заставленный предметами искусства. И я еще не забыла, что за ширму удается пробраться не всем. А вот то, что открылось за ней…

Вторая лаборатория размерами превосходила первую раза в три. В глаза бросились две огромные прозрачные цистерны, заполненные то ли водой, то ли какой-то похожей жидкостью. В них легко мог поместиться крупный мужчина, а то и двое. Из потолка к ним через куполообразные крыши тянулись толстые черные жгуты проводов. Многочисленные мониторы, в том числе, от аппаратов жизнеобеспечения ждали своего часа неподалеку. Вдоль стен покоились выкрашенные в оранжевый цвет баллоны с каким-то газом. Но особое мое внимание привлекли полки в углу. Удивительные жидкокристаллические пластины в пластиковых рамках напоминали коллекцию винила у какого-нибудь меломана.

Как я уже говорила, в этой истории не было ни капли мистики.

Здесь царила наука.

– Значит, вот так все это происходит? – я обернулась к профессору, который, сложив руки на груди, за мной наблюдал. – Вы начинали с аквариума в подвале, а пришли… вот к этому?

Он приподнял бровь и пожал плечами.

– И что? – по моей коже прошел мороз. – Вы привели меня сюда, чтобы снова превратить в Фэй?!

На миг глаза профессора Мельбурна потеплели и перестали походить на две колких льдинки. Он шагнул ко мне, очертил пальцем овал моего лица и вздохнул с сожалением:

– Это невозможно. Нагуаля нельзя поместить в одного и того же тоналя два раза подряд. Мы пока ничего не можем с этим сделать.

– Значит… – я с трудом проглотила ком в горле, – вы просто будете меня убивать?

Он медленно и задумчиво покачал головой, пальцы легли на мою макушку и чуть сжали, будто желая проникнуть в череп.

– Уничтожать такой светлый ум было бы кощунством. Я хочу тебя сохранить.

Один из лаборантов нырнул под стол в большой ящик и выудил оттуда еще одну пластину в коробке. Высвободив от футляра, парень осторожно поместил ее в большой аппарат, по виду напоминающий томограф с кареткой для пациента. С невозмутимым выражением лица профессор подошел к приборной панели и принялся нажимать кнопки, а за моей спиной вырос второй лаборант с крепежной системой в руках.

Я с ужасом уставилась на крюки, спустившиеся с потолка и готовые доставить меня прямо в ближайшую цистерну. В голове тут же зашумели былые образы: вода, щекочущие пузырьки по щекам, теснота запотевших стеклянных стенок. Мужская фигура, по ту сторону полупрозрачного барьера наблюдающая за мучениями жертвы. Я уже тонула один раз, вот почему это вспомнила. В похожем агрегате, когда они поместили в меня Фэй…

Но вопреки ожиданиям, наверх поднимать меня не стали. Связав крепежной системой по рукам и ногам, меня приготовились отправлять в аппарат. Видимо, снятие копии личности не требовало погружения в воду в отличие от внедрения ее в выбранную жертву. Что ж, операция по всей видимости не смертельная, но что потом?! Если профессор решил мою личность сохранить, то о физической оболочке такого же разговора не велось. Меня убьют после того, как запишут на жидкокристаллический носитель? И заставят потом очнуться в чужом теле? И я навсегда останусь заложницей профессора Мельбурна без права на собственное имя и прежнюю жизнь?!

– Она ведь ненавидела вас, – прохрипела я, с подспудным удовлетворением отмечая, как исказился его взгляд, – Фэй. И даже подаренное вами бессмертие этого в ней не изменило. Она никогда не была вашей девочкой. И я бы не стала.

Из последних сил я всем телом толкнула стоявшего рядом лаборанта, и тот отлетел к стене, загрохотав в ряду оранжевых баллонов. Одновременно с этим я воспользовалась тем, что руки мне неосмотрительно связали впереди, наклонилась и дернула змеившиеся под ногами провода. Один из них натянулся, но не поддался, а вот другой выскочил из паза и безвольно повис в пальцах. Целый ряд мониторов погас, запищала предупреждающая система.

Краем глаза я заметила движение и обернулась, но поздно: второй мужчина занес надо мной тяжелую лампу, намереваясь оглушить. Инстинктивно сжалась в комок, но тут помощь пришла с неожиданной стороны:

– Нет! – рявкнул на помощника профессор. – Не сметь ее трогать!

Возможно, он надеялся таким образом втереться в доверие или разжалобить меня, а может, все-таки испытывал привязанность к оболочке, так долго хранившей личность его дочери, но поразмышлять над этой дилеммой я решила потом, а тогда сделала напоследок то, о чем мечтала с первой секунды, как вошла в помещение.

Когда лаборант опустил руку с зажатой в ней лампой, я вырвала у него это оружие и запустила в полки с пластинами. Каскад брызнувших искр был великолепен, он обдал первого бедолагу, еще выкарабкивающегося из груды баллонов. Пусть меня убьют, но кое-что я заберу с собой на тот свет точно. И хотелось бы верить, что окончательно.

На миг все замерли, а Мельбурн стал бледным, как смерть.

– Мои нагуали, – прошептал он одними губами.

– Профессор! – крикнул помощник, став еще бледнее его, хотя больше уже казалось некуда. Пальцем мужчина показывал на лопнувший шланг, исходивший из головки одного из баллонов. Жидкость, наполнявшая пластины, попала на него и разъела, просочившись внутрь.

А затем грохнул взрыв.

Дальнейшее я помню смутно.

Дым, заполнивший собой все вокруг.

Очертания покореженного мужского тела, отброшенного вместе со мной к цистернам.

Огонь, жадно пожиравший и аппаратуру, и провода, и мебель.

Лежа на полу, я закашлялась, плохо понимая, где нахожусь и в какой стороне искать выход. Свет погас, лишь отблески пламени позволяли хоть что-то разглядеть, но все равно этого не хватало для спасения. Я уронила голову и прижалась щекой к полу, признавая тот очевидный факт, что каждый новый вдох дается все трудней.

Неожиданно через пелену гари ко мне кто-то подполз. Наверное, я уже умерла, потому что перед слезящимися от едкого дыма глазами возникло лицо Джеймса. Он схватил меня за плечи и подтянул к себе, крепко прижав к груди. Беспомощная, со связанными руками, я даже не могла обнять его в ответ и лишь уткнулась носом в плечо, расплакавшись от счастья. Хотя бы в предсмертной фантазии, но мы вновь воссоединились.

Он поднял меня и понес.

Навстречу свету.

Навстречу жизни.

Навстречу реальности.

Хотите знать, что я написала Джеймсу в том письме? Я призналась ему, что притворялась овощем в больнице. Но он и так знал это. Я написала, что люблю его. Но это ему было известно тоже. Я написала, что он должен избавиться от чувства вины, потому что все равно не смог бы помочь мне побороть болезнь.

Никакой болезни не существовало.

Был только одаренный человек, направивший силу своего блестящего ума в неправильное русло. Верю, что изначально он преследовал благородную цель – подарить бесконечную жизнь незаменимым людям. Если бы мы могли сохранить и вернуть в этот мир умы самых блестящих ученых, самых мудрых правителей, самых храбрых полководцев, самых искусных творцов – какой бы стала жизнь на этой Земле? Какой чудесный рай мы бы построили с их неиссякаемой помощью?

Но кто имеет право решать о незаменимости одной жизни по сравнению с остальными? Разве для каждого отдельно взятого ребенка его мать – это не целый многогранный мир? А для любой матери – ее ребенок? Кто должен судить, что они бесполезны, а значит, ими можно пожертвовать ради высшей цели? Взять их тела в качестве носителей других персон? Какой мир мы бы построили, наплевав на непреложную истину – каждая жизнь бесценна, каждая личность уникальна?

А ведь профессор Доусон Мельбурн в какой-то момент на нее наплевал. Думаю, это случилось в ту переломную пору его жизни, когда он решил уволиться с работы, где его совершенно не ценили и высмеивали. Колесил из города в город вместе с семьей в поисках истины. Тогда-то ему на пути и подвернулся Изекиил Гольденберг. Человек с деловой хваткой акулы, тот быстро смекнул, в чем может выиграть тут. Да, так в нашей жизни часто и бывает: большие деньги решают все. Он предоставил новому знакомому необходимое оборудование, тот же аквариум в подвале, в обмен на полное владение всеми успешными плодами экспериментов.

Искусно владея техникой гипноза, Мельбурн под покровом темноты уводил за собой ничего не подозревающих жертв, но все его труды заканчивались провалом: люди тонули, но не становились такими, как он хотел. В Гринхиллз ему нравилось, потому что удобно было выдавать потом тела за жертв коварных озерных течений. О них мне рассказала школьный библиотекарь. К тому времени профессор уже научился снимать на матрицу (одну из тех жидкокристаллических пластин, какие я видела в его лаборатории) личность человека и даже успешно снял копии с жены и дочери, практикуясь на них, но вот перенос в другое тело ему никак не удавался.

Будучи весьма начитанным и образованным человеком, а так же обладая некоторой долей юмора, он так и называл двух участников своих разработок: тональ – нечто видимое, ясное, та личность, которую по документам и общению знают все; и нагуаль – загадочное, непознанное, неведомое рассудку окружающих, чужая незнакомая личность. Примерно об этом он и говорил мне в нашу первую встречу, слегка извратив теорию: профессор убеждал в том, что так называют раздвоение личности, медицинский термин. Как впоследствии выяснилось, он соврал. В современной медицине таких определений не существует.

К сожалению, я училась на филолога, а не на медика, а профессор действительно умел убеждать.

Но вернемся к тому, с чего все начиналось. Я была права, когда предполагала, каким ударом стала для Мельбурна смерть Фэй. Человек, положивший жизнь на поиски бессмертия не смог дать этого собственной дочери! Какое испытание для самолюбия и веры в правильность выбранного пути! К тому же, его жена, не вынеся горя, добавляла масла в огонь, бесконечно дергая вопросами, ну когда же получится хоть что-то?!

И тогда профессор принял решение. С помощью своего напарника Гольбенберга он обзавелся документами на новое имя, а своей бедной супруге при помощи того же гипноза внушил образ висельника. Он даже дал некролог в местную газету, который потом Сэм отыскал для меня. Так как тела не нашли, а женщина активно готовилась к похоронам и всем вокруг только и бормотала, что нашла мужа в петле, ее упекли в лечебницу.

А новоиспеченный Говард Хенли переехал в город покрупнее и устроился в университет. При активном финансировании покровителя он постепенно отстроил лабораторию, обзавелся нужными и верными помощниками. А потом, спустя десять лет бесконечных поисков, случился прорыв. Он узнал, почему раньше не получалось. Дело заключалось в особых волновых излучениях мозга. В качестве тоналя требовалось подобрать только того, кто совпадал этими самыми волнами с нагуалем. В случае конфликта личность не записывалась. Удача! Но если учесть, что к внешности тоналей тоже предъявлялись определенные требования, весьма сомнительная.

И тут на беду подвернулась я. Как уже писала ранее, на моем месте могла оказаться любая другая девушка, попавшаяся на глаза профессору. Или тому, кто заказывал ему перемещение нагуаля. В моем случае роковую роль сыграла некая внешняя схожесть с Талитой, я отмечала ее и по найденной фотографии. А еще Мельбурну просто повезло: излучения волн моего мозга подходили, это выяснилось на одном из семинаров, куда я была приглашена вместе с прочими студентами. Блестящий профессор вел активную научную работу, и это никого не удивляло. Убедившись в успехе, он похитил меня, а точнее, под каким-то предлогом добровольно-принудительно проводил вниз в лабораторию, чтобы выпустить оттуда уже в роли Фэй.

Путем определенных действий, погружая тело тоналя в состояние клинической смерти через утопление в резервуаре со специально разработанной жидкостью, профессор пользовался тем, что записывал в мозг жертвы новую личность примерно так, как мы перекидываем музыку с флешки на жесткий диск. Конечно, в данном случае нельзя говорить о «переселении душ», – в науке понятие души вообще условно, – только о копировании набора психоэмоциональных особенностей, кратковременной и долгосрочной памяти и образа мышления, и внедрения их поверх имеющихся данных. Основная личность при этом подавлялась и даже после физического пробуждения находилась в состоянии анабиоза. Именно поэтому я не помнила, да никогда и не вспомню, что происходило на протяжении четырех лет царствования Фэй в моем теле.

Но не думайте, что нагуалям так легко жилось в новом теле. Проявлялись побочые эффекты, замеченные мной еще вместе с Сэмом и Джесс: у того или иного человека вырабатывалась какая-либо зависимость. Писатель Смагински вышел на профессора через своего «мудрого друга» мэра, вращавшегося в кругах богемы вместе с Мадленой, а когда Мельбурн снял матрицу личности его умирающей от рака жены и перенес в тело молодой девушки, у той развилась клептомания.

И шахматист тоже, как выяснилось, прошел через ту же процедуру, заработав тягу к играм в казино. Об убийце предыдущего мэра, думаю, вам и так ясно: в его тело поместили матрицу киллера, освобожденного из тюрьмы. Отмотав тридцатилетний срок, тот уже постарел и подряхлел, но его разум в новом теле еще мог послужить чьим-то не очень чистым замыслам. Поставив дело с нагуалями на поток, Гольденберг не устоял перед соблазном прорваться к власти.

Ну а Фэй, записанная поверх личности Кристины, заболела нимфоманией. Рассудком она оставалась все той же девочкой, влюбленной в Хантера, а мое тело принадлежало девушке. Благодаря наставничеству отца Фэй действительно владела некоторыми техниками НЛП, умела нравиться людям и ловко водила за нос обоих братьев Уорнотов… но она не справилась с новой ролью и пустилась во все тяжкие, как только вышла замуж за мужчину своей мечты.

О том, к чему привела ее пагубная страсть, и роли Сэма в последних минутах ее существования вы уже знаете.

Как же я вернулась, спросите вы? Почему с фермы убежала и угнала машину еще Фэй, а после аварии очнулась Кристина? Почему моя спящая в анабиозе личность вернула права на тело?

Все дело в ударе по голове. Наш мозг – это тоже своеобразный нагуаль сам по себе, потому что до сих пор не все его возможности изучены и многие верят, что мы используем свои умственные ресурсы едва ли на десять процентов из ста. Возможно, здесь стоит провести аналогию все с тем же жестким диском: информацию на нем легко повредить. То же самое произошло и с убийцей мэра – в момент задержания он сопротивлялся, его оглушили, а после пробуждения за решеткой страдал уже другой человек.

Профессор Мельбурн, узнав о моей аварии, конечно, предполагал подобный исход, научившись на примере киллера. На голубом кадиллаке он следил за мной при выписке из больницы, желая посмотреть, как себя поведу. Точно так же поступал Сэм, который тоже приходил и беседовал с лечащим врачом с целью определить границы моей амнезии. Они охотились за мной оба, только каждый со своим интересом, а ничего не подозревающая я в то время растворялась в Джеймсе с головой…

Проследив за мной до Гринхиллз и заметив, как я удрала от мужа в лес, профессор хотел помочь. Он обогнал меня и выехал на проселочную дорогу, где и остановился, приоткрыв дверь и предлагая сесть в машину. Что бы случилось, если бы я рискнула? Множество раз обдумывая ответ на этот вопрос, прихожу к выводу: он бы все равно запудрил мне мозги, обставил все, как случайную встречу. Но я так к нему в кадиллак и не заглянула, и тогда профессор уехал, окончательно убедившись, что перед ним уже не Фэй.

Его дочь прекрасно знала, на каком автомобиле разъезжает папа, так же как и номер его телефона, который сохранила в записной книжке, они ведь плотно общались, и профессор помогал ей усыпить подозрительность моего отца. Но в Гринхиллз его еще могли узнать случайно соседи. Тогда профессор нанес на лицо тональный крем и натянул парик, представ перед пожилым и без того расстроенным мистером Романоф в роли «молодого и загорелого» врача. Немного гипноза – и дело было в шляпе.

Как мышь в мышеловку, я сама пришла к нему в кабинет и обо всем рассказала, и тогда Мельбурн ввел в гипноз и меня. Не зря ведь тогда показалось, что на целых десять минут так крепко задумалась, что выпала в прострацию. А мой собеседник ждал, поигрывая ручкой…

На самом деле ничего он не ждал, а просто внушил мне запрет вспоминать его образ. Легкая амнезия после травмы и так присутствовала, а нервное напряжение, подозрения на всех вокруг добавили красок моим видениям. Одно наложилось на другое, и, гадая о странном поведении папы, в своих видениях я обнаружила, что это он увел меня с лестницы университета, а когда его роль прояснилась, но из-за Сэма мы стали думать о выжившей Фэй – ее-то на лестнице я как бы и повстречала.

Игры нашего разума сложно предсказать, но исподволь мой рассудок все равно сопротивлялся наложенному запрету – отсюда приступы эпилепсии, охватившие меня в Галерее и дома. Я изо всех сил пыталась вспомнить и от моральных перегрузок получала такой результат.

Почему же Мельбурн просто не убил меня? Он в совершенстве владел гипнозом и мог приказать мне прийти домой, написать предсмертную записку с обвинениями в адрес кого угодно, да хотя бы и мужа или родного отца, а дальше покончить с собой. И уверена, я бы так и поступила. Так почему он меня пожалел?

Знаете, за четыре года ко многому привыкаешь. Думаю, как и Джеймс, он привык видеть именно это лицо и ассоциировать его с любимым человеком, а от привычек не так-то просто избавиться. А может, он все-таки хоть на крупицу раскаивался в том, что со мной сделал? Я была его студенткой, не самой выдающейся, ну и что ж. Так или иначе, у него не поднялась рука, и все обошлось планомерным подведением меня к сумасшедшему дому. Лучше безумие, чем смерть, как Мельбурн сам мне признался.

Видимо, этим же убеждением он руководствовался, когда защитил меня от Гольденберга. Тогда, на выставке Кевина, я имела неосторожность притвориться Фэй, а мэр, еще не знающий о том, что у меня получилось освободиться от нагуаля, допустил оплошность, передавая привет «отцу», под которым, разумеется, имел в виду профессора Мельбурна. Плотно общаясь с тем, мэр, конечно, знал и о его дочери.

Сообразив позже, что подставил всю их совместную работу под удар, Гольденберг отправил за мной своих людей, как привык разбираться с противниками, стоящими на пути. Я-то думала, что тут Мадам руку приложила, а оказалось – та ни при чем. К счастью, мне удалось удрать от преследователей на подземной стоянке, а Доусон Мельбурн, услышав о нападении, запретил своему подельнику даже пальцем меня трогать. Наверняка заверил, что сам с проблемой разберется, а потому я больше нападениям и не подвергалась. Думаю, профессор не сомневался в успехе, ведь с женой у него все вышло гладко.

Пожалуй, он просто не рассчитывал, что я настолько яростно буду биться за право называться не-Фэй.

Конечно, не все из этого так подробно я описала в письме Джеймсу. Многое потом дополнил своими признаниями профессор, умиравший на больничной койке. Страшно обгорев в пожаре, он испытывал ужасные мучения, пока врачи боролись за его жизнь, и до последней секунды хотел видеть меня рядом. Называл меня Фэй, а я не спорила. Мы оба в итоге получили то, что хотели: Доусон Мельбурн умер, сжимая в ладонях руку той, в кого поместил личность дочери, а я узнала недостающие ответы на многие вопросы.

Конечно, в этом деле уже ничего не доказать. Лаборатория сгорела подчистую, прежде чем три пожарных расчета сумели потушить ее, а в ней – все записи профессора. Его помощники знали алгоритм лишь в общих чертах, так как, сознавая, что нужен сильным мира сего до тех пор, пока незаменим, Мельбурн ни с кем не делился главным секретом переноса нагуаля в тональ. Подборка матриц, снятых с различных людей, благодаря мне так же была уничтожена. Изекиил Гольденберг, насколько известно, все же поднялся до поста сенатора. Надеюсь, не той ценой, о которой мне проболталась Мадлена.

Сама оперная певица до сих пор живет и здравствует, вышла замуж и стала мамой двух очаровательных малышей. Мадам все так же проводит дни в особняке, наслаждаясь роскошью, которой всю жизнь добивалась. Фокс уехал в Австралию и решил обосноваться там на долгое время. С семьей он не поддерживает никаких связей.

Ну а мы с Джеймсом… знаете, он ведь поверил мне. В конце концов, прочитав то письмо, не отмахнулся, как от бреда сумасшедшей. Я писала ему, что он может узнать профессора Мельбурна, если найдет его фото на сайте университета, а вместо этого Джеймс сам поехал сюда за мной. И когда грохнул взрыв, а лаборатория загорелась, он как раз побеседовал с секретарем и узнал, куда я направлялась. Пока остальные работники выбежали, дожидаясь пожарных, Джеймс рискнул броситься за мной в огонь, отыскать и вынести на руках. Если бы не он, я бы или задохнулась, или обгорела, как профессор, и не протянула бы долго.

И да, мы все-таки поженились. Как мне и хотелось, Джеймс взял меня замуж, трезво оценивая ситуацию, понимая правду о том, что моим телом руководил нагуаль, а сама я стала жертвой непреодолимых обстоятельств. И какое же счастье осознавать, что после той самой злосчастной аварии я навсегда от Фэй освободилась!

Хотя, знаете… иногда я все равно думаю о ней. О девочке не самой яркой красоты и не особо гениального ума, ранимой в силу возраста и авторитарного воспитания, но в целом обычной школьнице, одной из многих. Как и другие сверстницы, она мечтала вырасти, выйти замуж, ей нравилось внимание мальчиков и зависть подруг. Она всего лишь хотела стать модной и знаменитой, и, признаться честно, это желание не такое уж редкое среди девчонок. И гораздо, гораздо более безобидное, чем честолюбивые планы ее отца.

Пролог к данной книге я написала, представляя, какой Фэй могла бы быть при жизни, и руководствуясь тем, что успела узнать о ней. Она умерла в шестнадцать лет, по роковой случайности провалившись под лед и утонув в озере, полном непредсказуемых течений, не подозревая, что своей смертью разрушит целую череду жизней других людей: Хантера, Фокса, родителей и тех жертв Доусона Мельбурна, которых он уничтожал, чтобы доказать на примере вернувшейся дочери – бессмертие существует.

Чтобы окончательно успокоить мои сомнения, Джеймс нанял еще одного детектива и отправил в Гринхиллз, как Гольденберг в свое время отправлял людей с вертолетами на поиски Фэй по просьбе профессора. Тогда их труды не увенчались успехом. А вот нам с Джеймсом кое-что удалось. Его человек прочесал всю местность вокруг озера, пока не спустился ниже, к более мелким озерам и не наткнулся на сторожку. Старик, всю жизнь проживший там, поведал, что его собаки повадились рыться по берегам и притаскивать кости. Чаще всего попадались черепа мелких грызунов, но были и другие останки. Не разбираясь, старик хоронил их в общей яме.

Не стану описывать подробности и то, сколько денег и времени потребовалось потратить, чтобы сделать анализ и сравнить его с ДНК профессора Мельбурна, но в итоге все подтвердилось. Один из фрагментов костей принадлежал его близкому родственнику. Озеро, долгие годы хранив в недрах своего непостижимого дна хрупкое тело Фэй, наконец поделилось тайной.

Иногда, закрывая глаза, я вижу, как она танцует на том ледяном озере за минуту до смерти, и, поверьте, с образностью этой картинки не сравнятся даже точеные скульптуры Кевина. Молодость, красота и сила в апогее своего цветения. В чем-то эта книга посвящена и ей. В конце концов, если бы личность Фэй не заняла на время мое тело, я сама бы никогда не узнала Джеймса, и он бы не стоял сейчас по правую руку от меня, улыбаясь и ожидая, когда я допишу эти финальные строки и поставлю точку в конце. На руках он бы не держал нашу новорожденную дочь, а Джейми-младший не резался бы на террасе нашего загородного особняка в Гринхиллз в шахматы с моим отцом. Мы не стали бы одной семьей и не научились бы ценить тот уникальный шанс, который позволил нам наслаждаться счастьем рядом друг с другом.

Всей этой истории бы не случилось, если бы не существовала она.

Мой нагуаль.

конец