5

«Я захотел, чтобы ее не стало… и ее не стало».

«Я убил ее… я уверен, что убил… что мне теперь делать?»

Эти две фразы – одна, произнесенная ровным задумчивым голосом, другая, сказанная хриплым, срывающимся, полным боли шепотом, – так и крутились в моей голове. И обе принадлежали моему мужу.

Когда его брат дал мне прослушать на автоответчике то признание, я думала о человеке, который совершил что-то страшное под действием очень сильных эмоций, практически не контролируя себя. Я думала о человеке, которого, возможно, довели до такого состояния, особенно, если учитывать те факты о его супружеской жизни, которые стали известны. О человеке горячем, импульсивном, чьи срывы, чего уж далеко ходить, мне удалось познать на собственной шкуре. О человеке, который легко сломал руку случайно подвернувшемуся парню за то, что тот посмел покуситься на его собственность, его жену.

И при этом ничего не сделал с соблазненным этой женой братом?

Но когда Джеймс рассказал мне о первой Фэй… я могла думать лишь о безжизненном мертвом теле, с раскинутыми руками медленно опускающемся на дно глубоко под голубовато-белой толщей льда. Об исчезнувшей, неупокоенной душе, так и не нашедшей последнего приюта. Я думала о девочке, которая так любила играть, что не заметила, как заигралась. О мальчике, настолько умеющем держать себя в руках, что в ответ на признание брата не бросился на того с кулаками, не устроил разбор полетов изменнице-Фэй. Он промолчал. Решил ли он так потому, что месть, по известной поговорке, следует подавать холодной? Или просто впал в прострацию от открывшейся правды? Сколько еще он молчал бы, если бы судьба не подкинула ему удобный шанс для возмездия? И насколько спокойно прозвучало это его: «Я захотел…» Да, теперь уже прошло много лет, и эмоции забылись. Или же нет? Ведь вид купающихся в этом самом озере детей вновь выбил его из колеи?

Я сбежала в уборную, чтобы избавиться от двух навязчивых фраз и привести мысли в порядок, но даже умывание холодной водой не помогало. Склонившись над раковиной, я раз за разом проводила по лицу мокрыми ладонями, поднимала голову. Капли текли по подбородку, кожа раскраснелась, но лихорадочный блеск из глаз не уходил. Мне надо было бежать от него, кем бы он ни был: теряющим рассудок от ярости Джеймсом или хладнокровным Хантером. Бежать снова, вот прямо сейчас, выскользнув из уборной не направо по коридору в сторону зала, а налево, в сторону служебного выхода, спасительных дверей.

Но я стояла, упершись ладонями в края раковины, смотрела на свое дрожащее отражение и понимала, что никуда не побегу. Фэй, живущая моей жизнью последние четыре года, не должна победить. А она победит, как только я капитулирую. Я, конечно, могу спрятаться от мужа на сегодня и завтра, но тогда все мои прошлые усилия пойдут прахом, он лишь убедится, что был прав, подозревая меня в обмане. А я хотела отвоевать обратно свое место, свою репутацию, свое право ходить с высоко поднятой головой, не опасаясь, что в любую минуту очередной темный секрет выплывет на поверхность за моей спиной. Паутина прошлого, свитая кем-то хищным и спрятавшимся в тени, все крепче затягивала меня в свои липкие сети. Я должна была разобраться с историей Фэй – и тогда спать спокойно.

В коридоре возле уборной на стене висел телефон. Выйдя, я спросила проходившего мимо официанта, можно ли сделать звонок, на что получила вежливое заверение, что здесь все к моим услугам. Я сняла трубку из светло-бежевого пластика, поднесла к уху и задумалась, слушая длинный гудок. Кому можно позвонить, чтобы узнать чуть больше? Отцу, чтобы все-таки расспросить о покупке дома? Но станет ли он говорить со мной прямо сейчас, без примирения, только потому, что мне не терпится скорее получить ответы за свои многочисленные вопросы? Или, если бы знать наизусть номер, стоило бы связаться с Кевином? Спросить, что он помнит о первой Фэй? Но разве такие разговоры ведутся по телефону? Или было бы разумно поговорить с кем-нибудь из школы, где училась утопленница? Пусть Джеймс не помнит ее имени (или не хочет вспоминать), но там-то должны храниться архивы, документы? Год выпуска я могу назвать, а история с погибшей ученицей наверняка кому-то да запомнилась. Или все это пустое, попытки ходить вокруг да около, а мне давно следовало бы прямиком набрать номер…

– В полицию звонишь, детка? – раздался над моим ухом голос мужа, а широкая мужская ладонь накрыла мою руку, надавила, заставила вернуть телефонную трубку в гнездо. Увлекшись дедуктивными размышлениями, я забыла, что стою спиной к коридору, лицом к стене, и совершенно не слышала, как подошел Джеймс. По тону голоса мне показалось, что он слегка злится.

– Нет… папе хотела набрать…

– Папе… точно ли? А может, Фоксу? А может, кому-нибудь еще? – он стоял очень близко, прикасаясь грудью к моей спине, не снимая ладони с моей руки, и мне пришлось упереться другой рукой в стенку, чтобы не оказаться прижатой к ней, а то и вовсе раздавленной под гнетом мощного мужского тела. По спине тут же пошел неприятный липкий холодок. «Я хотел, чтобы ее не стало… хотел… хотел».

Перед глазами другие картинки запрыгали. Как и меня оставить в лесу хотел, а потом сразу же целовал сладко-сладко. Как прижимал так же всем телом, в лицо кричал одно, а глаза говорили совсем иное. Как признавать не желал, что из сердца вырвать не может, а я догадывалась, что боится обратно впустить. «Не нравится мне так, как сейчас. Можно влюбиться». И сразу же все сделал, чтобы влюбиться было нельзя.

– Джеймс… отпусти… мне больно… – проговорила я, кусая губы, потому что казалось, муж хочет раздавить телефонную трубку моей рукой.

– Бедная маленькая мышка-малышка, – жарко выдохнул он мне в ухо, и не думая отпускать, – да ты дрожишь еще больше. Страшную сказку я тебе рассказал? Страшную сказку про непослушных девочек, которые обманывали старших. Нехорошо так делать, правда? Но она же не про тебя, не дрожи так, малыш. Позвони в полицию. Позвони, не бойся. Может, они тебе поверят. А то дело уже давно закрыли… несчастный случай, знаешь ли… говорят, что никто не виноват.

Он тихонько рассмеялся, отпустил меня и прошел в уборную, громко захлопнув дверь. На плохо гнущихся ногах я добралась на свое место. Официант, молодой улыбчивый парень, убирал грязную посуду, но, увидев меня в одиночестве, составил тарелки обратно на стол.

– Я вас узнал, – сказал он с придыханием, сверкая глазами. – «Машина, как женщина. Выбирает того мужчину, который может себе ее позволить». Да? Это же вы в рекламе «Шевроле» снимались?

– Возможно, – холодно ответила я, входя в роль блистательной Фэй, закуталась в плед и отвернулась, словно залюбовалась ночным видом на озеро, но тут же повернулась обратно: – А вы давно здесь работаете?

– С самого открытия, мэм, – горделиво заверил он, видимо, польщенный моим внезапным интересом. – А можно у вас автограф попросить? Для моей девушки. Она обожает ваш блог, каждый пост читает и мне пересказывает.

– Конечно, – рассеянно согласилась я. – Где написать? А вы не помните, говорят, на этом озере девушка утонула? Случайно не слышали про нее? Имя хотя бы?

– Вот тут, пожалуйста, – парень подсунул мне свой блокнот, куда записывал заказы, и авторучку. – Нет, у нас тут никто не тонул, вы что? Тихое, спокойное место, лучшее для отдыха.

Я уже и сама сообразила, что зря спрашивала. Во-первых, по виду он – мой ровесник, слишком молод, чтобы помнить события пятнадцатилетней давности. Во-вторых, даже если и помнит, кто ж станет о таком рассказывать отдыхающим, еще не хватало их всех распугать. Может, поговорить с хозяином ресторана? Но не станет ли он точно так же в первую очередь печься о репутации заведения? Не рассказывать же всю свою запутанную историю? С досадливым вздохом я оставила росчерк в блокноте, и тут парень встрепенулся:

– Но если вам очень надо что-то такое узнать, я могу спросить у мамы. Она у меня библиотекарем работает, память отличная и вообще. Напишите номер телефона, я позвоню, если будет что рассказать. Ну и вообще…

Судя по тому, как он при этом покраснел и зачастил свое «вообще», мысль обзавестись телефоном Фэй явно ему льстила. Но не признаваться же, что я сама еще не разобралась со своими номерами? Подумав, я быстро набросала контакт отца.

– Позвоните вот сюда, скажите, что важная информация, мне передадут.

Джеймс, который вернулся к столику в это время, скользнул взглядом по блокноту, быстро спрятанному официантом в карман, затем посмотрел на меня, откинувшись на спинку дивана и сложив руки на груди.

– Пыталась узнать больше о первой Фэй, раз ты совсем ее не помнишь, – сочла нужным пояснить я, очень уж мне не нравилось выражение его лица.

– Конечно, – кивнул он с мягкой опасной улыбкой.

– Ни в какую полицию я звонить не собиралась.

– Само собой, – еще один кивок.

– И еще, – я вздохнула, – верни мне, пожалуйста, мой телефон.

– У меня его нет.

– Мне что, покупать новый?

– Покупай, – пожал он плечами. – Подумываешь сменить номерок?

– Мне казалось, мы пришли к какому-то соглашению, – покачала я головой. – Мне казалось, ты перестал видеть во мне врага…

Он мрачно ухмыльнулся, достал новую сигарету. Слишком много курил при мне, означало ли это, что нервничал? Обручальное кольцо тускло блестело на пальце, я смотрела на него и не могла отделаться от мыслей, что нам предстоит долгая ночь вдвоем. Пожалуй, такой долгой еще не было в моей жизни. Как же страшно, и все равно никуда не деться.

Официант принес счет, и я невольно вздрогнула, выныривая из калейдоскопа образов, пугающих и волнующих одновременно.

– Подождите. Я хочу выпить шампанского. Принесите, пожалуйста, прямо сейчас.

Джеймс изогнул бровь, но возражать не стал, и через минуту холодная бутылка «Периньон Роуз» с шипением исторгла содержимое в мой бокал. Я подняла его, ощущая, как щекочет ноздри аромат лопающихся пузырьков, и, безотрывно глядя Джеймсу в глаза, торжественно сказала:

– За Фэй.

К черту все. Выпила до дна и, не поворачиваясь к официанту, попросила:

– Налейте, пожалуйста, снова.

Джеймс медленно отложил сигарету. Что я хотела ему доказать? Я и сама не знала. Меня просто пугала мысль о том, что вот сейчас мы уедем из яркого, светлого, милого и уютного ресторана куда-то в ночь, в неизвестность, туда, где я снова буду бороться за право называться «не-Фэй». Бокал был полон – и вновь опустошен мной через силу.

– Хватит, – сказал Джеймс, когда я протянула руку к официанту в третий раз.

– Почему? – вздернула я подбородок. Пузырьки бродили и лопались в голове, придавая мне невиданной храбрости. Казалось, теперь можно свернуть горы. Нет, опустошить это проклятое озеро и найти кости Фэй. Доказать самой себе, что бедняжка упокоилась с миром. В ледяной воде не выживают, сквозь корку льда не выныривают. Не возвращаются, чтобы украсть чужую жизнь и снова сводить треугольные углы…

Джеймс рассчитался с официантом, отпустил его, убрал бумажник в карман и пояснил без улыбки:

– Не хочу заниматься сексом с нетрезвой женщиной.

– Но мы уже сегодня занимались сексом! – зачем-то напомнила я, подставляя лицо промозглому ночному ветру с озера и уже жалея о своем импульсивном порыве.

Джеймс, наконец, улыбнулся.

– Да. Занимались.

Старый двухэтажный дом, в котором когда-то жила семья Уорнотов, стоял неподалеку от озера, на противоположном от ресторана берегу, так что поездка в машине отняла у нас от силы две минуты. Окна соседних коттеджей светились, но вот уличные фонари здесь, похоже, приказали долго жить. Джеймс открыл ворота, загнал автомобиль во двор, в сумерках мне с трудом удавалось разглядеть окрестности, только между деревьев проблескивала лунная дорожка на воде. Входную дверь мой муж отпер своими ключами, с замирающим сердцем я шагнула следом за ним в наполненный тьмой проем. Внутри на стене тускло светилась голубоватым светом панель сигнализационной системы, пальцы Джеймса быстро набрали код, отключая ее. Дверь захлопнулась, и я оказалась в полной темноте.

Повинуясь инстинкту, тут же замерла на месте и выронила сумку. Почему он не включает свет? Зачем я вообще вошла, не дождавшись освещения? Что теперь делать? Пальцы сами собой принялись лихорадочно нащупывать ручку, но, как назло, натыкались на воздух. В чужом незнакомом доме, без возможности заранее оглядеться, я совершенно потеряла ориентацию в пространстве. Пахло чистотой, моющими средствами, а не пылью, как бывает в нежилых помещениях, и это казалось странным, учитывая, что здесь никто вроде бы не обитал. На секунду подумалось, что я заперта в одной клетке с большим хищным зверем, причем добровольно попала в нее, и дальнейшая судьба мне уже неподвластна. Возможно, так оно и было с самого начала, с первой секунды, как я увидела Джеймса и узнала, что он теперь мой муж, а все остальное время мне просто нравилось тешить себя иллюзией. Странное это было чувство, ощущать полную беспомощность и зависимость от кого-то другого, непривычное.

Что-то большое надвинулось на меня, от невидимого движения в воздухе волоски на руках и ногах встали дыбом.

– Ты точно не собиралась звонить в полицию, мышка-малышка? – голос Джеймса окутал меня вместе с легким ароматом парфюма и табака. Казалось, он теперь витает в воздухе отдельно от хозяина и все больше спеленывает мое тело. Захотелось вновь закрыть глаза, зажмуриться, как тогда, у озера, когда я смотрела, как муж небрежно приводит себя в порядок, и притворялась, что на самом деле не смотрю. Сердце забилось у горла, стало больно и трудно дышать.

– Точно, – ответила я едва слышно.

– А кому ты звонила? – он говорил совсем рядом, легкое дыхание касалось моей щеки, а я отчаянно старалась не кусать до крови губы.

– Никому. Папе. Джеймс, я…

– Тш-ш-ш, – его палец коснулся моих губ, – зови меня Хантер. Я хочу услышать, как ты произносишь это слово. Скажи его сейчас. Хантер.

– Я не хочу так тебя называть.

– Почему?

Палец будто бы с неохотой и сожалением скользнул вниз по подбородку, прошелся вдоль шеи, оставляя след на моей мгновенно взмокшей коже, прямо к бешеной пульсации в груди. Он играет со мной? Он проверяет меня? Или все это означает, что проверку я уже не прошла?

– Потому что для меня ты не Хантер, – отозвалась я, сглотнув сухость в горле. – Эту кличку придумала тебе Фэй. А для меня ты – Джеймс.

Он тихонько рассмеялся, оставаясь невидимым и опасным в своей непредсказуемости.

– И все-таки скажи. Глаза могут обмануть. Но когда зрение отключается, активируются остальные органы чувств. Они, мне кажется, правдивее.

– Хорошо, – я облизнула губы. – Хантер.

Он шумно втянул носом воздух прямо возле моей щеки. Я сделала судорожный рывок руками и наткнулась на дверную ручку, но повернуть ее не смогла: меня схватили за плечи, крепко стиснули, зарылись лицом в волосы и даже слегка приподняли над землей.

– Скажи это еще разок, малышка. Ты пахнешь по-другому, ты звучишь по-другому. Я снова почти верю, что ты – это кто-то другой.

– Хантер… Джеймс… – голос мой осип и оборвался, смятый его губами.

В полной темноте, в неизвестности и будто бы даже невесомости мое тело больше мне не принадлежало. Джеймс взял его одним своим поцелуем. Я не помнила, как мои руки оказались вокруг его шеи. Я ослепла, но слух обострился, и тяжелое мужское дыхание так и гремело в ушах, а волнующий острый запах сильного тела щекотал ноздри посильнее пузырьков шампанского. Джеймс схватил меня за затылок, удерживая возле своего лица, проникая в мой рот языком с таким же правом хозяина, с каким отпирал двери этого дома. Он сжигал меня, дотла, до белого пепла, и развеивал по ветру, и снова воскрешал и сжигал, а я не знала, как вырваться из бесконечного плена. Только билась, как муха, пойманная в сеть.

Мужские пальцы скользнули по моим ключицам поверх ткани блузки, огладили грудь через лиф.

– И ты носишь это чертово белье…

Я дернулась: было слишком приятно, и это пугало даже больше рассказов об утонувшей Фэй. То, как мое тело несмотря ни на что реагировало на Джеймса – пугало.

– И шампанское пью. Отпусти меня…

Но он не отпускал.

– Значит, ты ничего не помнишь? – спросил, слегка покусывая мои губы, обхватывая ладонями ягодицы и привлекая к себе, прямо к твердому, жаждущему меня члену, заставляя постанывать и выгибаться, чтобы избежать этих прикосновений.

– Нет… – задохнулась я, не в силах выкарабкаться из его объятий.

– И готова быть мне верной любящей женой?

– Клянусь, Джеймс…

– Ш-ш-ш, – его губы, который только что терзали мой рот, мягко коснулись щеки, давление рук ослабло, я пошатнулась, ощутив, что меня больше не держат в плену. – Зря клянешься. Верных женщин не бывает. Ни одной не знаю такой.

Над головой вспыхнул яркий свет, и я зажмурилась от боли в глазах. Сморгнув выступившие слезы, увидела, наконец, холл с лестницей, ведущей на второй этаж, и двери в другие комнаты по правую и левую руку.

– Дом в полном твоем распоряжении, – сообщил мне муж, – раз в неделю тут убирает женщина из местных, так что можешь выбрать любую спальню на втором этаже, в ванных найдешь чистые полотенца. Надеюсь, ты придумаешь, чем себя занять перед сном.

– А ты?.. – я лихорадочно обдумывала, как бы сформулировать вопрос, но он понял все сам и усмехнулся.

– А мне нужно работать. Насчет секса я пошутил. Ложись спокойно спать.

Я не успела больше ничего добавить, как боковая дверь уже захлопнулась, будто отсекая меня от Джеймса. Оставшись в одиночестве, я потопталась на месте, посмотрела на входную дверь. Чертова сигнализация. Хозяин дома может быть спокоен: любая попытка проникнуть внутрь или выйти наружу без введения кода наверняка оповестит его громкой сиреной. Да и куда бежать? Я ведь сама решила остаться.

Пришлось подхватить сумку и направиться к лестнице. Поднималась я медленно, прислушиваясь к звукам чужого дома, к легкому поскрипыванию той или иной ступеньки, к едва различимому шороху, который издавала моя ладонь, скользящая по лакированной поверхности перил. Для меня это было больше, чем место временного ночлега, в голове так и билась мысль, что Джеймс жил здесь в то время, когда знал Фэй, а значит, оно тоже так или иначе с ней связано.

«Она изменяла мне с Фоксом в моем собственном доме, пока я болел». Я приложила ладонь к стене, оклеенной обоями в розоватый цветочек, затем, повинуясь необъяснимому порыву, сбежала по ступенькам вниз и распахнула дверь, противоположную той, за которой скрылся мой муж. Комната оказалась уютно обставленной гостиной с камином и удобным диваном, где наверняка было приятно греться у огня. Сохранилась ли обстановка с тех времен, когда сюда приходила Фэй? И зачем, черт возьми, я стою тут и думаю об этом?!

Я аккуратно закрыла дверь и поднялась наверх, но все спальни там выглядели одинаково безлико. Хотя чего еще ожидать от дома, в котором давно не живут постоянно? Интересно, Мадам выбирается сюда летним деньком подышать свежим воздухом и посидеть у воды? Или они всей семьей проводят тут уик-энды?

Как и предупреждал Джеймс, во всех ванных комнатах на втором этаже висели чистые полотенца и свежие «гостиничные» халаты. Возможно, сюда было принято приглашать на какие-нибудь праздники гостей, отдыхать несколькими семьями. А что, достаточно престижно иметь дом у озера, которое считается популярным туристическим объектом. Я выглянула из ближайшего окна, прикидывая, найдется ли на заднем дворе достаточно места для барбекю, но, конечно, в непроглядной темноте ничего не увидела.

Банные процедуры заняли полчаса, еще пять минут я, завернувшаяся в один из белоснежных халатов, потратила на расчесывание перед зеркалом мокрых волос. Немного помедлив, отложила расческу, развязала пояс халата и посмотрела на свой голый живот со знакомой родинкой. Поймав меня в темноте в ловушку, Джеймс сказал, что глаза обманывают его, а вот остальные органы чувств твердят другое. Объясняет ли это, что занимаясь со мной любовью уже во второй раз, он так и не выказал удивления от вида моего обнаженного тела?

Нет, похоже, он знал его, прекрасно знал и эту родинку, которая была у меня с самого детства, и все эрогенные точки, которыми с легкостью пользовался, доводя до оргазма. Он заметил, что пахну по-другому, но утром мне просто не понравился ни один флакон духов из широкого арсенала в гардеробной, на мой вкус все они ощущались чересчур тяжелыми, и, кроме гигиенического дезодоранта, я не пользовалась ничем. Но если с этим мы разобрались, и мое тело оставалось моим же даже для Джеймса, то как я могла стать Фэй?!

Я запахнула халат, кусая губы. Джеймс предложил мне спокойно спать, но это звучало как издевка. Интересно, кто бы на моем месте мог беззаботно завалиться в мягкую чужую постель и похрапывать до утра, когда с наступлением тишины, темноты и одиночества в голову полезли не только одни и те же раздумья о Фэй, но и мысли о маме?! Надо отдать должное, загадка четырех лет, выпавших из памяти, меня хоть немного отвлекала от чувства другой гнетущей потери. Решительно отбросив любые попытки последовать совету мужа, я принялась изучать все, что только было доступно для изучения.

Я бездумно бродила из комнаты в комнату, рассматривала безделушки на полках, открывала все ящики и распахивала дверцы всех шкафов, заглядывала во все труднодоступные места, где, как мне казалось, могло что-нибудь «закатиться». Как уже упомянула выше, мне требовалось занять мозг игрой в детектива, чтобы вновь не превратиться в одинокую рыдающую сироту. Мы с родителями тоже в свое время переезжали, и люди, въехавшие в наше прежнее жилище, потом звонили нам и просили забрать коробку. В нее сложили то, что осталось от нас, когда новые хозяева принялись делать ремонт по-своему вкусу: моя детская «шкатулка секретов» с резиночками, фотками кумиров и запасами жвачки, благополучно утерянная давным-давно сама не знаю где, туго свернутая купюра в футляре из-под сигары – папина забытая «заначка», мамины броши, имевшие свойство падать на пол и укатываться в какую-нибудь коварную щель.

Но не стоило ждать чуда от дома, из которого вся семья выехала много лет назад, и который наверняка после этого «косметически» обновляли. Безделушки оставались лишь приятными деталями интерьера, занявшими место по-настоящему личных вещей, которые двое мальчиков и их родители забрали с собой в новый дом. Шкафы улыбались пустыми ртами, во всех ванных стояли одинаковые бутылочки шампуня и геля для тела, и трудно было понять, какая из спален раньше принадлежала кому из членов семьи.

Я вышла в коридор и подняла голову, наткнувшись взглядом на дверцу чердака и крохотную, сложенную рядом с ней выдвижную лестницу. Идея выглядела плохой, очень плохой, хотя бы потому, что, скорее всего, меня там не ждало ничего, кроме тонны скопившейся пыли. Но Джеймс сам сказал, что весь дом в моем полном распоряжении, а у семей иногда бывают вещи, которые и забрать с собой неохота, и выкинуть жалко, и не нужно, чтобы они мозолили случайным людям глаза. Для таких вещей и существуют чердаки с аккуратно сложенными выдвижными лесенками.

За откинутой дверцей, как и ожидалось, меня подстерегал целый океан пыли. Стараясь не чихать, я пошарила рукой в поисках шнура светильника. Со второго щелчка лампочка вспыхнула и закачалась над головой. Пространство под крышей было пустым, если не считать нескольких коробок, составленных в ряд у самого проема – чтобы удобнее в случае необходимости достать. Я провела пальцами по верхней части, нащупала гладкий скотч, державший картонные половинки, но меня было уже не остановить. Я осторожно сняла довольно тяжелую коробку, отнесла ее в выбранную для себя спальню и вооружилась канцелярским ножом.

На боку коробки кто-то фломастером написал «1995», внутри оказались уложенные ровными стопками видеокассеты с датами. Судя по ним, я нашла семейные архивы с различных праздников и пикников, проведенных за указанный год. Пришлось поискать еще, но в очередной коробке нашлась и громоздкая, древняя видеокамера с возможностью отсматривать пленку на экране. Удобно расположившись на полу, я запихнула в нее первую попавшуюся кассету и приготовилась узнать о семействе Уорнотов еще капельку больше.

Стояло цветущее лето, очень молодая Мадам в соломенной шляпке и ажурном вязаном платье накрывала на стол, махала рукой в объектив. «Подожди, Мэтью, вот сейчас сядем все за обед, и тогда…» Стол был накрыт во дворе под сенью раскидистой яблони, ветер трепал края белоснежной скатерти, Мадам выглядела очень счастливой. Мэтью, отец семейства, оставался скрытым за кадром. Я перемотала вперед. Мальчики и их мать сидят за столом, едят яблочный пудинг. Джеймсу и Кевину лет по десять, у них разница в один год, но они выглядят совсем ровесниками. «Папуля, я тебя люблю!» – машет детская ладошка, испачканная в джеме. Солнечную улыбку, сияющие зеленые глаза ни с чем не перепутать. Джеймс уткнулся в тарелку и сосредоточенно жует свой кусок. Мадам укоризненно смотрит в камеру. «Положи уже и поешь как следует. Еще успеешь наиграться…»

Я сменила кассету на другую, так же выбранную наугад. Тот же год, Фокс – именинник. Его улыбчивое лицо с ямочками на щеках выхвачено из темноты светом двенадцати свечей на торте, который держит перед ним все такая же молодая и элегантная Мадам. В глазах дрожит и взрывается пламя огоньков. «Загадывай желание, милый» «А оно точно исполнится?» «Конечно, в течение этого года, обещаю». «Тогда хочу, чтобы мама и папа всегда были здоровы и счастливы, чтобы мой братишка Джейми учился на пятерки, и чтобы никто не болел!» «Да не вслух же!» – раздается многострадальный стон откуда-то сбоку, камера выхватывает снисходительно-презрительное лицо Джеймса. Темные волосы торчат в разные стороны, подмышкой зажата фигурка какого-то супергероя, он наверняка считает, что глупее желания не придумать.

Зажигается верхний свет, начинают дарить подарки. Кевин подрагивающими от нетерпения руками разворачивает очередной шуршащий оберткой сюрприз, с восхищением оглядывает красивую модель гоночного автомобиля, потом нерешительно, даже робко переводит взгляд на брата. «Возьми. Это тебе». Джеймс удивленно принимает игрушку в руки. «Что ты делаешь, милый?» – слышится голос их матери. Кевин смотрит в объектив чистыми невинными глазами. «Я делюсь с Джейми, чтобы ему не было обидно, что сегодня день рождения только у меня, а не у него. Жаль, что мы не родились в один день».

Еще одна кассета. А вот и вся семья у озера, на пикнике. Мадам в модном купальнике-бикини в красную и белую полоску, в широкополой шляпе и солнцезащитных очках. Волосы Кевина на солнце отливают каштановым блеском, он худенький, но очень загорелый, обнимает мать за шею, буквально душит в объятиях. «Я люблю мамочку». Действительно, очень ласковый, светлый ребенок, как котенок, который так и льнет к руке. Мадам охотно отвечает на его порыв, сразу видно, что у них полное взаимопонимание. «А где Джеймс? – слышится голос отца за кадром. – Почему он не с нами?» Камера перескакивает и выхватывает другую фигурку, пинающую поодаль мяч. «Да оставь его в покое, – с улыбкой отмахивается Мадам. – Ему без нас интереснее».

Снова день рождения, только теперь у Джеймса. Ему одиннадцать, вокруг множество друзей, одноклассников. Сразу видно, что он – центр их компании, главный над остальными. Желаний не загадывает, свечки тушит, сжимая огоньки между большим и указательным пальцем – крутой, приглашенные девочки тихонько попискивают от ужаса и восторга. Начинают разворачивать подарки, из-за кадра пробивается лукавый голос Мадам: «А ты не хочешь ничего подарить брату, дорогой? Он с тобой же поделился». Джеймс хмурится – очень узнаваемо, мне доводилось уже видеть этот его взгляд – он явно не хочет делиться. Но тут на помощь приходит сам Кевин. «А я ничего не хочу, мамочка. У меня уже все есть».

Досмотрев, я сложила кассеты обратно в коробку и убрала все на чердак, испытывая двоякое чувство. С одной стороны – ничего нового не узнала о Фэй, ее в то время в жизни братьев даже не существовало, даты семейных видеоархивов обрывались пару лет спустя: то ли главе семьи надоело прикидываться дежурным оператором, то ли купили другую камеру, посовременнее, и пленки от нее при переезде забрали с собой.

С другой стороны – меня по-настоящему захватило увиденное, даже не заметила, как время пролетело. Я словно через узенькую щелку в прошлое заглянула. Вспомнила, как настораживала меня мысль, что Кевин согласился на роль любовника жены брата, ведь если даже Джеймс до поры не знал правды, то в этот-то раз, в отличие от случая с первой Фэй, Кевин сразу понимал, с кем ему придется делить любимую. И все-таки делил. Как машинку ту самую, ему подаренную. Потому что он на самом деле такой? Светлый, чистый, не понимающий, что поступает плохо?

И как же резко на его фоне отличался Джеймс. Вот он-то с детства не любил делиться. Мадам была права, он – лидер и был им еще с ранних лет, всегда знал, как лучше, презирал сюсюканья и не скучал наедине с собой. И все-таки он – любящий брат. Несмотря на все эти его косые взгляды на прильнувшего к матери Кевина, усмешки и нарочитое стремление выглядеть круче. Почему? Да из-за одной-единственной фразы. «Я не хотел, чтобы малыш Фокси вляпывался во всю эту грязь, как пришлось мне». Он смерти Фэй желал, чтобы она его брату сердце не разбила, потому что понимал, что не сможет это терпеть, молчать, носить в себе. Взорвется, выплывет наружу неприглядная правда, и «малыш Фокси» узнает, что не был единственным у хитрой подружки. А вот Кевин – мог. Сколько времени он оставался любовником жены брата? Судя по видеозаписям, найденным мной в лэптопе – почти с самого начала их отношений. И молчал, и терпел, и носил в себе. И это его детское: «Я дарю Джейми машинку, чтобы ему не было обидно, что она есть у меня».

Наверное, Мадам все же не лукавила, признаваясь мне, что ее мальчики в детстве очень дружили. Я прямо видела их вместе: покровительственно-снисходительного Джеймса и доверчивого, распахнутого как книга Кевина. Странно, ведь Кевин – старший, но именно он для брата остался «малышом Фокси», я не слышала, чтобы было наоборот. Так действительно ли их поссорила Фэй? Нашла ли она какую-то крохотную, незаметную постороннему взору трещинку в их отношениях и пробралась ли в нее с искусством гибкой змеи? Не в этом ли заключался секрет ее мастерства, с которым она вертела обоими? Ведь это так легко – узнавать от одного чуть больше подробностей о другом и использовать в своих целях.

Или Фэй – лишь закономерная жертва их странных братских отношений? Мы судим других по себе, и Джеймс предпочел бы пожертвовать девушкой, чтобы не ранить правдой брата, потому что сам был очень ранен, судил по себе. Но так ли бы страдал бесхитростный, не жалеющий никаких детских сокровищ Кевин, волнующийся лишь о том, чтобы брату «не стало обидно, что этого нет у него»? И бывают ли вообще такие дети?

А может, поэтому он так сокрушался, что в ночь катастрофы «выбрал не Фэй»? Поступил, как Джеймс в свое время, пожертвовал ею, предпочел, чтобы из любовного треугольника выбыл один, совершенно определенный угол, чтобы только защитить родную кровь. И потом сожалел, что поступил неправильно.

И Джеймс тоже сожалел. Я вспомнила, как в первый день нашего знакомства он стоял у балкона двенадцатого этажа и говорил: «В этот раз я прыгнул бы за тобой. Прыгнул и не задумался».

«Выбрал бы тебя, наплевал на брата», – вот каков был скрытый смысл его слов, и только теперь я начала понимать это.

Размышляя об этом, я снова подошла к окну спальни. Не знаю, что хотела увидеть там, за темнотой, ведь ничего не изменилось. Наверное, просто стоять и думать, прислонившись разгоряченным лбом к холодному стеклу, было легче. И внезапно я почувствовала, что пол под моей правой ногой будто немного проседает. Охваченная новой догадкой, я упала на колени, откинула ковер. Провела пальцами по неплотно пригнанной половой доске. Казалось, ее можно поддеть, но для этого нужно просунуть что-то в узкую щелку…

В сумке у меня имелся дорожный маникюрный набор – наследие всегда идеальной Фэй. Я вытащила пилку, использовала ее в качестве рычага – и доска чуть поддалась. Я ухватила ее, обломав один ноготь и в который раз выбиваясь из имиджа мисс безупречности, дернула наверх и обнаружила в открывшемся гнезде то, ради чего, пожалуй, и обыскивала дом весь вечер.

Это была обычная книжка. Потрепанная обложка, на которой строго маршировали буквы: «Русская классическая литература. Ф. Достоевский. Преступление и наказание». В переводе, конечно же. Обычная книжка, и вы, наверное, удивлены, почему же я так обрадовалась ей. Я и сама не представляла, просто начала листать страницы знакомого романа, вспоминая, как когда-то читала эти строки. Русская переводная классика, естественно, хранилась дома и у нас как часть культуры бабушкиного наследия, и мне с детства подсовывали эти книги и ненавязчиво предлагали читать. Вот только из этой, найденной, где-то на середине выпал белый бумажный прямоугольник. Это оказалась фотография. Два брата, Хантер и Фокс, оба в куртках спортивной школьной сборной и явно в старшем школьном возрасте, а между ними, держа их под руки – девушка. Очень стройная, одетая в высокие сапожки и пеструю куртку, длинные темные волосы, такого же цвета, как у меня, спускаются до самой талии и слегка завиты на концах.

Только вместо лица – пробел. Кто-то расцарапал чем-то острым глянцевое изображение до такой степени, что полностью содрал верхний цветной слой, а нижний, белый, взлохматился катышками, похожими на шкуру барашков. Рваное пятно резко выделялось на фоне всей картинки. Как слепая зона под определенным углом зрения. Как провал, который случился в моей памяти на месте четырех последних лет.

Кто-то содрал Фэй лицо, положил ее фото в книгу, а саму книгу спрятал в тайнике под полом. И этот кто-то вряд ли случайно забрел в этот дом.

Я сразу же подумала о другой фотографии, с гадкой надписью, которая до сих пор лежала в боковом кармане моей сумки. На новой находке надписей не было, обратная сторона тоже осталась чистой. Мог ли стоять за этим один и тот же человек? Загадочный мистер Икс с больной фантазией и извращенными желаниями, с маниакальными наклонностями преследования выбранной жертвы. Мог ли один и тот же человек настолько вожделеть и ненавидеть Фэй, чтобы совершать странные для здравого понимания действия с ее фотографиями?

Мог ли это оказаться один из братьев? Солнечный, наивно-открытый Фокс, лицо которого, тем не менее, однажды уже исказилось ревностью и болью, когда я ответила, что переспала с его братом и не могу сделать этого с ним? Импульсивный, идущий к цели напролом Хантер, слишком раненный женщинами в прошлом, чтобы считать достойной любую из них? Может быть, если пойму, кто портит фотографии Фэй, я найду и того, кто виноват в четырех украденных годах из жизни Кристины?!

Я вернула доску на место, расправила ковер, спрятала фото в книгу и задумчиво огладила обложку. Никогда не считала себя храброй, не стала ею и теперь, колени казались ватными, когда спускалась по лестнице и бесшумно, на цыпочках, подкрадывалась к двери. Чуть повернула ручку, приоткрыла щелочку, достаточную, чтобы разглядеть, что внутри. Это был кабинет, который ранее наверняка принадлежал отцу семейства. На письменном столе стоял открытый лэптоп Джеймса. Мой муж, не замечая меня, расхаживал по комнате, разговаривал по телефону и раздраженно ерошил свободной рукой волосы. Я заметила, что они влажные, а сам он без рубашки, значит, успел тоже немного освежиться под душем.

– Я понимаю, что это бред, но что мне остается делать? В нашей ситуации, по-моему, все средства хороши. Хочу попробовать по-другому.

Он попрощался с оставшимся мне неизвестным собеседником, небрежно бросил телефон на стол рядом с лэптопом, а сам опустился в кресло, с усталым видом потер переносицу. Мобильный зазвонил снова, но Джеймс будто не слышал его, продолжая сидеть и смотреть в одну точку. Я тихонько прикрыла дверь.

С кем и о чем мой муж общался? Наверняка обсуждал проблемы утерянных активов компании. А ведь получается, мы с ним в одинаковой ситуации, мы оба пострадали от действий неизвестного лица, только у него украли бизнес, а у меня – прошлую жизнь. Может, у нас общий враг? Может, мне следует вычеркнуть Джеймса из списка подозреваемых и перевести его в союзники? Как и его брата, судя по всему даже в детстве неспособного на жадность и злость? Но как тогда объяснить испорченные фотографии, обнаруженные в недоступных для посторонних людей местах?

Идея созрела в моей голове сама собой – в тот вечер я была просто генератором плохих идей. Кухня отыскалась в задней части дома, а в ней – кофемашина и банка с молотым зерном. Сварив ароматный напиток, я взяла чашку, сунула книгу подмышку и пошла воплощать свои плохие идеи в жизнь.

Джеймс поднял глаза в ответ на мой вежливый стук в уже приоткрытую дверь кабинета, а в следующую секунду его взгляд из задумчивого стал осмысленным, а рука резко захлопнула крышку лэптопа. Я вошла, притворяясь, что совершенно не интересуюсь делами, которые он явно хочет от меня скрыть.

– Мне кажется, тебе нужно поспать. У тебя очень усталый вид, Джеймс.

Он вяло поморщился.

– Посплю, когда закончу. На завтра запланированы три деловые встречи, к каждой из них мне нужно быть готовым.

– Может, перенести хотя бы одну?

Он смерил меня ироничным взглядом.

– Второй раз? Это же не девичьи посиделки.

– Значит, ты их уже перенес сегодня? – догадалась я. – Из-за меня?

Джеймс неохотно кивнул. Действительно, я ведь отправилась в гости к папе без предупреждения, и тот наверняка оторвал своим звонком моего мужа от дел. Джеймс все бросил и примчался, а потом ему пришлось ловить меня в лесу, и мы поехали ужинать…

Так почему же он сдвинул ради меня все дела? Почему не увез обратно, если планировал столько важных встреч? Посчитал, что попытка добиться от меня правды важнее? Или на самом деле посочувствовал моему горю от потери мамы, пожалел? И совсем уж невероятное – захотел провести больше времени со мной вместе?!

– Мне жаль, что из-за меня у тебя проблемы, – призналась я, пряча глаза.

– Да уж, – криво усмехнулся Джеймс, – жаль, что у меня не получается, как у отца. Уж он-то бы не допустил такого краха.

– А от чего он умер?

– Машина сбила.

– Несчастный случай? – с сочувствием покачала я головой.

– Ну да. Особенно, если учесть, что машина была без номеров и водителя так и не нашли. «Уорнот Инкорпорейшнс» слишком быстро развивалась, вот в чем причина смерти моего отца.

Я невольно поежилась. Вспомнился мой собственный преследователь – голубой кадиллак с запачканными грязью номерами. А еще – украдкой подслушанный разговор Мадам о мистере Гольденберге и ее тайных делах с ним. Может ли и между этими двумя событиями найтись связь? Нет, глупости, причем тут охота за Фэй и смерть отца Джеймса?

– Выпей хотя бы кофе, – я протянула ему чашку. – Только что сварила его. Для тебя.

Джеймс послушно принял напиток из моих рук, сделал глоток, усмехнулся.

– Что смешного? – удивилась я. – Невкусно? Ты любишь другой?

– Нормально, – он облизнул губы, посмаковал вкус. – Подумал о том, что ты впервые за все время принесла мне кофе, Фэй.

– Кристина, – тихо поправила я, стараясь не смотреть на эти четко очерченные губы, которые совсем недавно жарко целовали меня в темноте. – Я что, ни разу не ухаживала за тобой? Даже в начале отношений?

– Ты? – он рассмеялся теперь в полный голос. – Ты же не из тех, кто ухаживает. Ты из тех, за кем ухаживают. Тебе нравилось, когда я приносил тебе кофе в постель.

– А ты часто приносил? – спросила я сквозь твердый ком в горле.

Джеймс перестал улыбаться.

– Да. Поначалу. Некоторое время меня это забавляло.

– А хочешь… – я вдохнула поглубже, набираясь смелости, – …хочешь, я каждое утро буду тебе его приносить?

– А если хочу, – он посмотрел на меня в упор, прямой взгляд темных глаз будто прожигал насквозь, – надолго ли тебя хватит?

Я отвернулась, не в силах выдержать его.

– Лет на пятьдесят… потом состарюсь, руки будут дрожать, начну проливать половину…

Джеймс расхохотался, ему пришлось поставить чашку на стол, чтобы самому не пролить, а я украдкой зачем-то взглянула на закрытую крышку лэптопа. Сколько еще у него секретов от меня? И для чего я с таким упорством продолжаю к ним подбираться?

– А это что у тебя? – он наконец-то заметил книгу, зажатую у меня подмышкой.

Мое сердце вновь бешено подпрыгнуло и заколотилось, как перед шагом в полнейшую неизвестность и темноту, и, сглотнув, я вытащила находку и показала обложку Джеймсу.

– Вот, нашла в спальне. Не знаешь, чья она?

Он прочел название и автора, изогнул бровь.

– А разве не твоя?

– Почему ты так решил? – опешила я.

– Это русская книга. Я видел такие в гостиной у твоего отца.

– Да, это русская книга, – задумчиво согласилась я, недоумевая, почему сама не подумала об этом сразу. Действительно, почему именно она стала хранилищем фотографии Фэй? Любая другая книга на ее месте, даже учебник по квантовой физике, казалась бы менее странным выбором. Или ее владелец не задумывался, просто схватил первую попавшуюся под руки? – Но я нашла ее здесь. Подумала, может, в доме есть еще русские книги? Эту я уже читала.

Джеймс взял мою находку в руки, повертел, а я все ждала, когда фотография вывалится ему на колени, как случилось со мной, и приготовилась внимательно наблюдать за его реакцией. Но моя задумка не оправдалась.

– Нет, это книга из школьной библиотеки, – он показал мне на метки, которые я прежде не заметила сама. – Странно, что ты нашла ее здесь. Наверное, Фокс оставил. Он вечно читал все подряд, даже то, что мы не проходили по программе. А в какой спальне, говоришь, она лежала?

– В угловой. С окнами на задний двор.

– Ну точно. Это была комната Фокса. – Джеймс торжественно вручил книгу обратно мне. – Если не хочешь ее читать, просто положи обратно на полку.

Я кивнула, стараясь не выдавать истинных мыслей. Загвоздка заключалась в том, что книга не лежала на полке. Я нашла ее в тайнике, про который мужу не упомянула. На самом ли деле Джеймсу такой вариант даже в голову не пришел? Любой человек в подобной ситуации подумал бы о полке или коробке в шкафу, на худой конец.

Или мой муж, который уже доказывал, что умеет скрывать то, что творится в душе, сейчас настолько взял себя в руки, что не выдает, как ошарашен обнаружением тайника? Смог бы он так притвориться? Но ведь, доставив меня из больницы в свою квартиру, мог. Делал вид, что в нашей семейной жизни все безоблачно и прекрасно. Или я просто по незнанию была невнимательна к коротким, внезапным вспышкам, выдававшим его: тому признанию на балконе и моменту, когда в больничной палате чуть меня не растерзал? И Джеймс на самом деле не такой уж искусный лгун и притворщик?

Действительно ли эта книга принадлежит Фоксу, а мой муж не имеет отношения к ней? Или брат умело переводит стрелки на брата?

– А еще я нашла в книге вот это, – с этими словами я вынула и показала Джеймсу исцарапанное фото.

Взыгралось ли у меня воображение или в его глазах на секунду мелькнуло узнавание? Брови моего мужа дрогнули и чуть сдвинулись, ноздри слегка раздулись. Была ли то реакция на неожиданное напоминание о горьком любовном треугольнике, частью которого он являлся? Или же Джеймс сообразил, что это его рука расцарапала изменнице лицо? Возможно, все так же, в импульсивном порыве безудержной ярости и боли? Или с холодным расчетом «чтобы ее не стало» ни в жизни, ни на бумаге?

– Убери это, – он швырнул фотографию так, что я едва успела подхватить. – Положи обратно, где взяла, а лучше сожги. Можешь даже вместе с книжкой. Все равно Фокс вряд ли станет снова ее читать.

– Почему?

Телефонный звонок резко ворвался в тишину комнаты, Джеймс схватил мобильник, выключил его, снова бросил на стол. Закусил костяшки пальцев, вперившись долгим взглядом куда-то в угол комнаты.

– Фокс очень переживал смерть Фэй. Возможно, даже больше, чем я думал. Зачем ему теперь лишние напоминания?

– То есть, ты считаешь, что это он сделал? – я показала на содранную часть снимка, и Джеймс брезгливо поморщился.

– Я не это хотел сказать.

– А что тогда? – внезапно я и сама догадалась. – Он понял, почему Фэй утонула? Поэтому ты не хочешь ему напоминать? Он обвинял тебя в ее смерти?

Взгляд у Джеймса тут же изменился, в нем заблестела холодная сталь.

– С чего ты взяла?

– Простое предположение, – уступила я, испытывая ощущение, что за эту ниточку нужно тянуть очень осторожно, – но в глубине души Фокс ведь обвинял, да? И до сих пор обвиняет? Так, может, это не я виновата в сливе твоего бизнеса, Джеймс? У твоего брата наверняка был такой же свободный доступ к твоему лэптопу.

– Ах, так вот к чему был весь этот разговор… – на губах моего мужа заиграла нехорошая улыбка.

– Ты можешь считать, что я опять изворачиваюсь и хитрю, – пожала плечами я, не поддаваясь на провокацию, – но подумай сам: Фокс любил Фэй и догадался, что она не просто так утонула. Ты отнял у него любимую, но о твоей части истории он ведь не знал, так? Ты выглядел в его глазах вредным, завистливым братом, таким же, как в детстве, никогда не отвечающим на его детские порывы поделиться, сделать что-то хорошее и приятное.

Все больше охваченная новой мыслью, я сама не заметила, как начала взволнованно жестикулировать. Мой муж продолжал все так же улыбаться, но не делал попытки перебить.

– Ты чувствуешь свою вину за то, что обидел Фокса. Ты хотел уберечь его от неприятной правды, но все равно сделал больно. А он тоже чувствовал, что ты виноват, но не понимал до конца, что еще ты скрываешь. И я думаю, это не единственная его обида. Фокс старший, но после гибели вашего папы почему-то именно ты занялся компанией, Джеймс. Почему?

Но тот лишь фыркнул.

– И не надо этих отговорок про то, что твой брат – слишком творческая натура, – продолжила я. – Он – взрослый мужчина, которому наверняка интересно реализоваться в бизнесе. Творчество творчеством, но ваш отец должен был передать дела и ему по праву старшинства. Почему вы все относитесь к Фоксу, как к ребенку? Думаешь, это не обижает его? Он далеко не дурачок, насколько я успела заметить. Предполагаю, что каким-то образом ты просто подвинул его, и в отместку он сделал так, что ваша компания скоро перейдет в чужие руки. Ему нечего терять – насколько я поняла, у него есть собственное дело. Его скульптуры красуются в выставочном зале. Ты будешь разорен, а он – нет.

Я сложила руки на груди и взглянула на мужа свысока, вздернув подбородок. С деловым видом он сделал глоток кофе, а потом заговорил спокойным голосом:

– Отличная версия, малыш, если бы не одно «но». Фокса никто не подвигал. Ему никогда не запрещали заниматься тем, чем он хочет, и он сам выбрал творческий путь. И он с детства знал, что место в совете директоров «Уорнот Инкорпорейшнс» мое. Потому что он – не Уорнот.

Я даже на край стола присела.

– А кто же он тогда? – в недоумении тряхнула головой. – Приемный?!

– Нет, не приемный, – отозвался мой муж. – Это называется «единоутробный». Мой родной брат по матери.

– Но… – я вспомнила, как, изучая в интерактивном путеводителе скульптуру «Летящей», наткнулась на имя Кевина Янга и подумала, что это его творческий псевдоним. Но что, если это и была его настоящая фамилия?! А когда я в псевдодоверительной беседе задавала Мадам тот же самый вопрос – почему ее старший сын не участвует в делах компании – она как-то ловко ушла от ответа. Возможно, потому что в ее понимании я, то есть, Фэй, и сама должна была знать.

И кое-что еще встало на место. Вопрос, который мучил меня в самом начале – почему девушка, добровольно надевшая на себя личину Фэй, выбрала именно младшего брата, хотя старший казался более легкой добычей для охотницы за деньгами – получил свой ответ. Фэй (или это была я, Кристина?) заранее знала, что Кевину никогда не возглавить «Уорнот Инкорпорейшнс», поэтому он интересовал ее лишь в качестве инструмента для достижения более привлекательной цели: настоящего владельца и наследника. Господи, неужели я была такой меркантильной?

Неужели Фокс, который с такой гордой улыбкой признавался мне, что это именно благодаря нему я узнала, как подражать первой Фэй, как зацепить сердце Хантера, сам оказался облапошен? Он говорил, что познакомился со мной на выставке, разговорился о скульптуре и в шутку помог подстроить знакомство с братом, но кто знает, не было ли подстроено и мое знакомство с ним самим? Влюбить в себя одного, чтобы через него уверенней шагнуть к другому – насколько же это в духе персоны, обожающей игру на чужих чувствах!

Но откуда я могла заранее знать семейный секрет? Я бы согласилась, что подобный факт мог быть известен Фэй настоящей, но настоящая Фэй провалилась под лед, она утонула, захлебнувшись в студеной воде, потому что Джеймс ей не помог. Правда, тело не нашли… но этому можно найти научное объяснение. Сильное течение унесло бедняжку глубоко на дно, а озера сообщаются между собой подземными каналами. Может, Фэй застряла где-нибудь там, уже под землей, и нашла последний приют? Ужасно, жутко думать о таком, но не более ли жутко представлять объяснение мистическое – что ее неупокоенный дух подобно призракам какого-нибудь древнего замка принялся бродить по земле и зачем-то вселился в меня?

Или, может, кто-то использовал меня в своих целях, вынудив так поступить? Угрозами, шантажом? Какой-то неизвестный мне пока недоброжелатель, владелец того голубого кадиллака, например? Может, это Фэй сидела в машине? Может, она все же выжила, выбралась каким-то способом, не утонула? Но почему тогда братья не узнали об этом? Или все-таки не выбралась, просто нашелся кто-то еще, знающий, как использовать их семейные тайны с выгодой для себя?

Все эти догадки, одна за другой, за мгновение пронеслись в голове, и я спохватилась, что бегу впереди паровоза. Джеймс попивал кофе, наверняка уверенный, что одним аргументом разбил мою версию в пух и прах.

– Ты можешь мне объяснить, как так получилось? – попросила я. – Мадам упоминала, что у нее был первый муж, но говорила, что забеременела от второго мужа и только тогда ушла. Значит, я неправильно поняла? Она была беременна от первого мужа, когда ушла с твоим отцом? И он не признал ребенка своим?

– Мадам?! – удивился Джеймс, и я почувствовала, что слегка краснею.

– Прости… я имела в виду твою маму. Просто… я не помню, как ее зовут, вот и решила про себя называть так.

– Мадам… – повторил он и усмехнулся. – А что, ей подходит. Пусть будет Мадам. Ты всегда умела метко давать прозвища.

– Фэй умела, – поправила я, испытывая неловкость, – у меня случайно так получилось.

И снова в душу закрались смутные подозрения. А я так рьяно старалась убедить себя, что являюсь «не-Фэй», что найдется простое и понятное объяснение всем расхождениям между личностью Кристины и особы, прикрывавшейся ее именем на протяжении последних лет! Неужели идея придумать Мадам прозвище пришла мне в голову от того, что я привыкла притворяться другой девушкой? Ее привычки стали и моими, укоренились на уровне безусловных рефлексов? Так ли уж ошибается Джеймс, что пристально следит за мной? Вдруг мое просветление – временно? Вдруг завтра утром я проснусь и возьмусь за старое, и тогда окажется, что он был прав, не доверяя мне?

– Ты можешь мне рассказать, почему с Кевином так получилось? – спросила я у мужа уже без всякой надежды. – Или это большая семейная тайна, о которой мне не положено знать?

– Да на самом деле… – он растерянно скользнул по мне взглядом, – я был уверен, что ты и так все знаешь.

– Может быть, и знала, – вздохнула я, – но не помню ничего. Вот и попала в очередную неловкую ситуацию. Была уверена, что Кевин – родной сын твоего отца. Сегодня вечером, пока искала, чем заняться, наткнулась на старые видеоархивы, а там он его папочкой называет.

По губам Джеймса скользнула слабая улыбка.

– Я не знал, что мать здесь что-то оставляла. Думал, все забрала с собой.

– Видимо, оставляла, – пожала я плечом и немного слукавила: – Я не искала специально. Оно само так получилось. И стало интересно посмотреть, как вы тут жили.

– Ну и как? – с любопытством спросил он.

– Хорошо, – я тоже улыбнулась, глядя мужу в глаза. – Дружно.

– Вот именно, – кивнул он, – дружно. А то, что Кевин мне только по матери брат… мой отец не отказывался от него. Даже усыновить когда-то хотел. Он был очень великодушным человеком.

Внезапно глаза Джеймса сузились, губы поджались, лицо приняло жесткое, презрительное выражение. С таким же лицом он рассказывал мне о Фэй. Я тут же выпрямила спину.

– Почему тогда не усыновил сразу, когда она родила Кевина?

Джеймс взял со стола пачку сигарет, придвинул пепельницу.

– Ты не совсем правильно меня поняла. Когда мать уходила к моему отцу, она действительно была беременна. Мной. Брат родился раньше.

От удивления я слегка подалась назад. В голове так и зазвучали слова Мадам, оброненные в беседе о детях: «Кевин мне вообще проблем не доставлял, а у Джеймса была хорошая няня». Не доставлял ей проблем маленький Кевин. Но тогда я подумала, что Мадам имеет в виду добрый, покладистый характер старшего сына, да и потом, на видео, убедилась, что все так и есть. Но что, если…

– Она что, оставила его с первым мужем? – ахнула я. – Он же совсем крохой, наверное, был! У вас же разница в год всего лишь!

– Оставила, – ровным голосом произнес Джеймс, глядя мне в глаза. – У нее с моим отцом все случилось, как в кино. Фильм «Красотка» смотрела?

– Смотрела, – кивнула я, лихорадочно соображая. В той картине богатый мужчина подобрал красивую девушку прямо с панели. И пусть потом она оказалась «совсем не такой», место их встречи было совершенно определенным.

Джеймс, похоже, прекрасно понял ход моих мыслей.

– Я ее не обвиняю, – заметил он, выпуская в потолок кольца дыма, – да и Фокс – тоже. Ее первый муж был наркоманом. У таких людей полностью стирается грань дозволенного. Сначала они тратят на дозу все деньги, какие есть в доме. Потом начинают продавать все, что можно продать. А когда вещей на продажу не остается…

– Можно продать жену, – покачала головой я.

– Именно. Сама она на игле не сидела, но он бил ее, выгонял на улицу с требованием заработать денег как угодно, хоть собой, но чтобы они были. А у нее никого больше не осталось, сирота, просить о помощи не у кого. Мой отец по случайности проезжал мимо, когда симпатичная девушка в откровенном наряде свалилась в обморок на его глазах. Как оказалось позже – от голода. Вскоре после родов, слабая, она ничего не ела несколько дней – не на что было купить еду. Он отвез ее к себе, она рассказала о муже-садисте и о том, почему ей пришлось надеть такой наряд. Как я уже сказал, мой отец был великодушным человеком. Он в нее влюбился.

– Но о муже Мадам рассказала, – вмешалась я, – а о сыне – нет? Почему?

Джеймс повел рукой с зажатой сигаретой.

– В первое время она не верила своей удаче и боялась, что с ребенком он ее не возьмет. Она же не сразу к отцу переехала. Какое-то время они встречались, он помогал ей деньгами, уговаривал бросить мужа и выйти за него, уехать прочь из той дыры. С тем козлом мать жила неофициально, проблем с документами не было, отец думал, что она не решается так просто уйти лишь из жалости, действовал мягко. А она считала его мягкость признаком несерьезности, опасалась, что передумает в любой момент.

– А на самом деле из-за Кевина не могла уйти? – догадалась я.

– Да, видимо так. Но что ждало их обоих? Ничего, кроме голода и нищеты. Когда мать поняла, что снова беременна, но теперь уже не от первого мужа, она договорилась с соседкой, отдала ей ребенка на содержание, а сама наконец ушла к моему отцу, бросив наркомана.

– Как же Кевин стал жить с вами? – уточнила я, вспоминая, что сама Мадам ни словом об этой истории мне не обмолвилась. Стыдилась прошлого? Или, как Джеймс, полагала, что я и так в курсе?

– Все открылось, когда тот первый муж вновь появился на горизонте. Отыскал мою мать и сообразил, что при богатом супруге из нее можно тянуть деньги. Сначала она резко ему отказала, и тогда он в наказание поперся к моему отцу, все выложил о старшем ребенке. Мне тогда лет пять-шесть было… – Джеймс нахмурился, погружаясь в воспоминания. – Никогда ни до, ни после этого не слышал, чтобы отец так орал на мать. Мне казалось, он убить ее готов был. Даже пощечину ей отвесил на моих глазах. Правда, в первый и последний раз.

– За то, что врала? – осторожно предположила я, не желая прерывать момент истины. Джеймс перевел на меня задумчивый взгляд.

– За то, что ребенка там оставила. Наедине с выжившим из ума наркоманом, готовым на все ради денег. Тогда-то Фокс и появился у нас дома. Весь в каких-то коростах, ранах, ссадинах. Спал под кроватью, кричал по ночам. Ни с кем не разговаривал, будто немой и слов не знает. Выяснили, что соседка вернула его папаше через полгода со словами, что устала нянчить чужих детей. Мать ей деньги присылала в конвертике, та их брала и врала, что все в порядке – ведь ребенка не навещали. А он жил там, в том аду, откуда сбежала мама. Я подслушал разговор, когда приходил врач. Сильное истощение, жестокие побои, неизвестно, как выдержал организм.

А я еще удивлялась, когда Мадам курила при маленьком внуке! Да у нее материнский инстинкт атрофирован напрочь! Сама, главное, от мужа-изверга сбежала, хвасталась мне, что второй супруг на руках ее носил, пылинки сдувал, как с драгоценности величайшей, а голос даже не дрогнул, стыд не накрыл от того, что в это время ее старшему ребенку пришлось занять ее место и служить игрушкой для папаши-садиста.

– Это твой отец его забрал, да? – спросила я у Джеймса.

– Да. Подключил связи, уладил с документами и социальными службами. Мать бы, наверное, так и не решилась. Сначала боялась, что ее с ребенком не возьмут. Потом боялась, что ее выгонят, узнав о том, что у нее есть такой ребенок. Думала, что родив отцу меня, укрепила брак, и не хотела от него отказываться. Не хотела остаться на улице уже и со мной на руках.

– Это ужасно… – только и прошептала я.

– А вот теперь скажи мне, Кристина, – в голосе Джеймса неожиданно зазвучал металл, муж схватил меня за руку, заставляя обратить на него все внимание. – Каким человеком нужно быть, чтобы «подвинуть», как ты выражаешься, брата, которого уже с детства «подвинули»? Который на зверька походил и от любого громкого резкого звука вздрагивал, боялся?

– Джеймс, я же не знала… – попробовала оправдаться я, но он лишь крепче стиснул пальцы.

– Я маленьким тоже был, но отец меня тогда на разговор вызвал, положил руку на плечо и как со взрослым беседовал. Сказал, что если я буду брата обижать, ревновать, думать, что если родители к нему повышенную заботу проявляют, то меня перестали любить, то его отправят обратно. Останусь только я, потому что меня любили с рождения и будут любить всегда. Специально так сказал, конечно. И спросил, хочу ли я, чтобы брата отправили. – Джеймс выдохнул и отпустил мою руку. – Я сказал «нет». И ни разу не передумал.

Я потерла запястье, на котором остались красноватые пятна.

– Ты поэтому говорил, что Кевину мозги промывали? Что ему держать все в себе опасно?

Джеймс затушил сигарету в пепельнице и кивнул.

– Да. С ним много специалистов занималось. Арт-терапию применяли, общение с животными. Психологи, психиатры – я уж не знаю, кто из них был кто. Отец никаких денег не жалел, он искренне любил моего брата, как родного сына.

– И правда, хороший человек, – согласилась я, размышляя о том, как повезло Мадам с мужем. – Вот почему на видео Кевин твоего отца «папочкой» называл.

– Так и было, – Джеймс расслабленно откинулся на спинку кресла, улыбнулся. – Родители завели правило: не вспоминать о плохом, а все, что волнует, не держать в себе, выплескивать наружу. Вот он и хорошее тоже выплескивал. Мог без конца ходить за кем-то из взрослых хвостиком и обниматься. После арт-терапии у брата талант к искусству проснулся, его всячески поощряли. Я до сих пор удивляюсь, как быстро он оттаял, мать простил. Я бы, наверное, не смог так на его месте.

– Не смог ее простить? – с сочувствием уточнила я.

– Угу. Он боготворил ее в детстве. За то, что все-таки пришла, забрала. Отца благодарил без конца за то, что его принял. Фокси у нас вообще очень наивный, благодарный родителям за все, – Джеймс усмехнулся, – я в детстве над ним смеялся, но по-доброму, без злости. Но в конце концов оказался прав, его наивность ему же боком и вышла.

– Из-за Фэй? – скривилась я.

– И из-за Фэй тоже, – уверенно ответил он, – но сначала от собственного родного папаши дерьма по наивности хлебнул. Родители, оказывается, от того гада откупались, денег ему давали, чтобы подальше от сына держался, а ему все мало было, и вот, через несколько лет, он снова перешел в атаку.

– Мадам рассказывала, – призналась я, вспоминая и кое-что другое. Слова матери Джеймса о том, что ее младший сын защищал ее, якобы приложив руку к смерти первого мужа. – Только она говорила, что первый муж шантажировал ее за что-то.

– За ее прошлое и шантажировал, – мрачно отозвался Джеймс. – У отца в то время бизнес активно развивался, а порой для деловых партнеров важно не ударить в грязь лицом. Но шантаж длился очень много лет, конечно, мать от него устала.

– Она отказала, и тогда тот человек добрался до Кевина?

– Ага. Никогда не забуду, как пришел с тренировки и застал брата почти в прежнем состоянии, – Джеймс поморщился. – Кое-как добился, выяснил, что после школы гад-папаша отловил его и все-все рассказал. Не сомневаюсь, что в самых мерзких подробностях. Мы-то думали, что Фокс забыл о детстве. Специалисты говорили, что психика так восстанавливается – путем стирания неприятных воспоминаний. Но оказалось, что он не забыл. Метался по комнате сам не свой. Уже, конечно, не такой, как был, когда ребенком привезли, но все равно. Все альбомы в доме были вытащены и порваны. Все лица…

Мой муж осекся и замолчал, но я уже сама знала ответ.

– Расцарапаны, да?

– Да, малыш, – он резко и зло улыбнулся, – ты очень догадливая. Все лица, кроме его собственного. Фокс все твердил, что его снова заберут, что больше не будет рядом ни мамы, ни папы, ни меня, и он снова останется один на один со злом. Это он папашу своего так называл. Я едва сумел его хоть как-то утихомирить, даже у матери в аптечке какие-то таблетки успокоительные нашел и ему на свой страх и риск дал.

Я открыла книгу, вынула фотографию и еще раз посмотрела на место, где когда-то запечатлелось лицо Фэй.

– Значит, это все-таки Кевин…

– Может, и он, хотя это еще не доказано. Но ты все равно ошиблась, – с иронией поддел муж, – в той части версии, где Фокс подозревает меня и таит обиду. Даже если это он испортил старую фотку, то это лишь его способ справиться с горем. Вот и все.

– Ты защищаешь его, – упрямо напомнила я, убирая фотографию обратно. Так вот с чем был связан момент узнавания, когда Джеймс швырнул мне ее обратно. Он подумал о другом случае, когда его брат пришел в крайнее волнение и рвал фотоальбомы.

– А как же иначе? – рассмеялся он. – Кто бы еще это сделал? Когда Фокси на свою дурную голову поехал к своему гаду-папаше, потому что тот его второй раз нашел и запугал, кто его вытащил? Я. Повезло, что позвонил вовремя, а он мне сразу признался. Как сейчас помню этот вонючий полутруп, который валялся на полу в дыре, которую и домом-то язык назвать не повернулся. И наш Фокси перед ним на коленях со шприцем – козел его сначала дозу покупать отправил, а потом заставил приготовить и вколоть. Я, по-моему, ногой у него из руки этот шприц вышиб, не хотел, чтобы брат даже прикасался к этой дряни. От мысли, что его могут снова использовать, продавать, как мать, меня колотило. Гад просил уколоться, бормотал мне какие-то гадости, как драл нашу мать, но я не слушал. Просил побольше – я набрал побольше, там еще оставалось в посуде, и вкатил ему от души. Позже выяснилось, что тогда от передоза нарик и загнулся, но мне важно было брата оттуда утащить.

В сердцах Джеймс вскочил из кресла, отошел к окну, я смотрела в его обнаженную спину и видела, как расширяются ребра от сердитого дыхания. Он уперся руками в подоконник, склонил голову, а я не выдержала, подошла, обняла сзади. Он вздрогнул, но не оттолкнул меня как раньше, у озера, когда на плавающих детей показывала и успокаивала, просто остался стоять так.

– Я понимаю, почему ты это сделал, – вполголоса произнесла я, прижимаясь к его плечу щекой. – Ты многому хорошему научился от своего отца, не каждый может так принять и полюбить наполовину родного брата с тяжелым детством. И я даже могу понять, почему ты так хотел избавиться от Фэй. Чтобы защитить его снова, да? Как уже сделал с его отцом? Но еще мне кажется, что Кевин простил мать, а вот ты – нет. Ты, может, и любишь ее, но не уважаешь за то, как она поступила. А Фэй только добавила масла в огонь. Поэтому ты не веришь женщинам, да?

– Иди играй в психолога с Фоксом, – глухо пробормотал он, – со мной не надо. Зря тратишь силы.

– А мне не жалко этих сил, – я потерлась лицом о его спину, водя губами по гладкой коже. – Потрачу, сколько надо, чтобы доказать, что не все женщины такие, как ты думаешь. Моя мама ради папы пошла против своей родни, он был ее первым и единственным мужчиной. И я верю, что есть такие же, как она. Нас много.

– Нас? – он повернул голову к плечу. – Ты хотела сказать «их»?!

– Нас, – твердо повторила я. – У меня есть много версий того, что могло на самом деле со мной случиться, кто украл твой бизнес и испоганил нашу семейную жизнь. Есть невероятные версии и более-менее разумные. Я проверю их все до одной. И вот увидишь, Джеймс, я докажу тебе, что женщине можно верить.

В тот момент я говорила совершенно искренне. Да, пришлось умолчать о тайнике и о том, что на чердаке специально рылась в поисках архивов – но ведь есть такое понятие: «ложь во благо»? Если Джеймс по каким-то причинам больше не хочет или не готов бороться за наш брак, я и сама справлюсь. История с утоплением Фэй постоянно менялась в моих глазах. Сначала меня бросало в дрожь от одной мысли. Теперь я задумалась. Да, мой муж поступил жестоко. Вколоть наркоману чрезмерную дозу тоже жестоко, но что в нашем мире есть жестокость и где границы ее? Разве бросить ребенка на соседку и уехать с другим мужчиной – лучше? Но никто же не сажал за это Мадам в тюрьму, хотя, может, и следовало бы. Я не могла обвинять ее, потому что сама никогда, к счастью, не оказывалась на ее месте, но, как и Джеймс, в глубине души потеряла к ней уважение.

Да, я в который раз искала мужу оправдания. Может, в этом и заключается суть любви? Можно думать, что любишь человека, который осыпает тебя подарками, забирает из худшей жизни в лучшую, а затем, например, принимает и твоего ребенка, как своего, но на самом деле это самообман, банальная попытка выжить. Он-то тебя любит, скорее всего, раз так делает, а вот ты его? Ой ли? А можно понимать, что человек, который стоит перед тобой, и сам не подарок, что он еще не раз обидит тебя, заставит страдать, а, возможно, никогда ты не будешь с ним рядом ни в чем уверена – и все равно оставаться рядом, любить не за что-то, а вопреки, и бесконечно искать ему оправдания. Потому что не за подарки и не за деньги он тебе нужен, и не за возможность выйти в люди, прыгнуть в красивую жизнь. Может, любовь – это когда толком и понять причину не можешь?!

И в тот момент мне вдруг в который раз показалось, что и Джеймс так делает. Принимает меня за другую, но придирается к каждому жесту и выискивает двойной смысл в словах не потому, что хочет убедиться в правоте, а потому что ошибиться мечтает. И тоже ищет оправдания, в каждом слове и каждом жесте их высматривает. А обнаружив – сам поверить в них не может. Сначала мать пошатнула его веру в идеальную родительскую любовь, потом девушка – веру в партнерскую верность. А затем и женился он непонятно на ком…

Я обнаружила, что крепко прижимаюсь губами к плечу Джеймса, обхватываю его через грудь руками, а он стоит в прежней позе, закрыв глаза и опустив голову, и только тяжелое дыхание выдает, что на самом деле внутри у него все не так спокойно.

– А хочешь, – тихонько шепнула я, – я любить тебя буду, как моя мама папу любила?

– А если хочу, – тут же отозвался он чуть хрипловатым голосом, – надолго ли тебя хватит?

– На столько же, как и с приготовлением кофе… и еще чуть-чуть.

Он качнул головой, будто отвергая подобные мысли. А в следующую секунду повернулся, сгреб одной рукой, прижал к подоконнику, заставил захлебнуться собственным дыханием. Губы в губы, до искр ослепительных под закрытыми веками. Спина отозвалась болью от неудобной позы, но я едва ли отдавала себе отчет, что чувствую ее: так головокружительно быстро все случилось. Только ощущала пальцы его у себя в волосах, ладонь на пояснице, крепкую, сильную, вынуждающую прогнуться, подстроиться под крупное мужское тело. Джеймс толкнулся бедрами между моих распахнутых ног, не спрашивая – утверждая, покоряя, вновь заявляя права. Я ответила ему глухим стоном.

– Не знаю, почему я так хочу тебе верить, – прошептал он едва слышно, а у меня дрожь по позвоночнику прокатилась от какой-то глупой радости, от крохотного проблеска надежды.

– Потому что это правильно, – теперь уже я сама обхватила лицо мужа ладонями, целуя его приоткрытые твердые губы, подаваясь всем телом к нему, как будто это могло помочь с ним своей надеждой поделиться, – потому что твой внутренний голос тебя не обманывает. Мне можно верить.

– Внутренний голос?! – он отстранился, провел языком по губам, словно пробуя послевкусие моего поцелуя, жадно впиваясь в меня взглядом, и усмехнулся.

– Да, – с полной серьезностью кивнула я и приложила ладонь уже к его обнаженной груди, – то, что подсказывает тебе здесь.

Задыхаясь, как после быстрого бега, мы оба опустили глаза. «Фэй» как раз уместилась между моими большим и указательным пальцами. Меня сразу же будто из ведра ледяной водой окатили: всякий раз, когда я забывалась, она каким-то магическим образом умудрялась напомнить о себе. Джеймс медленно поднял взгляд обратно.

– Хочу, чтобы ты стер это, – процедила я сквозь зубы.

– Уже командуешь, малыш? Может, мне еще на колени встать и к твоей ноге пригнуться? – с нескрываемой иронией парировал он и тут же без всякой улыбки добавил: – Хочешь? Встану.

– А если хочу? – самонадеянно выпалила я, уверенная, что мы просто продолжаем эту игру, эту пикировку словами, которую он сам же и начал, откликнувшись на мое предложение приносить кофе до конца нашей жизни.

Но Джеймс, похоже, не шутил. Так же медленно, продолжая безотрывно смотреть мне в глаза, он опустился передо мной на одно колено, затем на другое. Широкие плечи были развернуты, спина гордо выпрямлена. На красивом лице застыла печать твердой решимости, и мне снова стало страшно от этой резкой перемены. Наконец он опустил взгляд, собираясь наклонить голову – я упала на колени рядом, не позволяя ему сделать этого. Слишком было больно внутри от мысли, что так поработила его Фэй.

– Не надо! Пожалуйста! Я пошутила. Мне неприятно, Джеймс.

Он посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

– Не нравится?!

– Нет, – отчаянно замотала я головой. – Я так не хочу. Я беру свои слова обратно.

Джеймс молча снял с себя мои руки, прижался губами к пальцам, закрыл глаза. Замер так, словно чутко прислушивался к чему-то. Мне очень хотелось верить, что мои слова о внутреннем голосе не пропали зря. Внезапно он рывком поднялся на ноги.

– А если я захочу, чтобы ты на коленях стояла? Встанешь?

Я подняла голову, глядя на него снизу вверх, затем обхватила его ногу и прижалась к ней щекой.

– А тебе приятно видеть меня униженной? – спросила негромко и невольно вздрогнула, когда он грязно выругался и подхватил меня, подтягивая к себе.

И снова заглянул в глаза, как уже много раз делал раньше:

– Неужели любишь?

– Учусь любить, – честно ответила я через плохо скрываемую дрожь в голосе.

– Почему?

Этот простой вопрос поставил меня в тупик. Я пожала плечами.

– Потому что мы связаны браком. Потому что у нас есть ребенок. Для меня это важно.

Он подхватил меня одной рукой, легко, как пушинку, усадил на край стола, небрежно сдвинув в сторону все бумаги вместе с лэптопом. Мои босые ступни повисли в воздухе. Нарочито неторопливо Джеймс провел указательным пальцем вдоль выреза моего халата, поднял темный взгляд, и с опозданием я сообразила, что полы внизу распахнулись, открывая бедра. Он тоже это заметил и плотно стиснул губы, шумно выдыхая через нос. Осторожно тронул узел на поясе моего халата, погладил, не развязывая, словно удерживая эту преграду между ним и мной. Я ждала, не делая попыток ему помешать.

– Клянись мне. Клянись снова… – он заставил меня откинуть голову, скользнул ладонью по горлу, сразу прижался к этому же месту губами. Я вздрогнула от горячей волны, прокатившейся по всему телу. – Клянись, мышка, что ты только моя. У тебя это хорошо получается.

– Я твоя, Джеймс, – прошептала я, окунаясь в какое-то дикое исступление от того, что он сам просит меня об этом.

Джеймс рванул пояс моего халата, провел рукой по оголившемуся животу, поднялся выше, сжал грудь, стиснул мой беспомощный сосок между пальцами. Порывисто нагнулся, накрыл его влажным ртом, перекатывая уже языком, покусывая зубами. Меня выгнуло дугой.

– Безумие какое-то, – поднял он голову, снимая халат с моих плеч, – ведь не хотел больше к тебе прикасаться… не могу вынести мысли, что ты снова…

Я закрыла его рот ладонью, не менее безумная, потому что начала целовать его губы через собственную руку, боясь, что если отниму ее, он продолжит говорить то, что не нужно слышать нам обоим. Джеймс издал короткий приглушенный стон, толкнул меня на спину, прямо на его деловые бумаги, навалился сверху, прижимая к этому шуршащему покрывалу, сдавив запястья по обе стороны от головы, осыпая ответными поцелуями. Выдохнул в шею:

– Ты лежишь на наших документах о разводе.

Не в силах оторваться от его сумасшедшего, полного секса взгляда, я вывернула руку из его хватки, вслепую пошарила по столу, нащупала органайзер, неловко перевернула его. Карандаши и ручки поскакали по полу, я поднесла руку к лицу, продемонстрировав Джеймсу, что успела добыть наугад одну из них. Сердце бешено колотилось от собственной смелости, все мое тело, прижатое мужем к столу, продолжала сотрясать дрожь.

– Ты хотел, чтобы я их подписала сегодня?

Он выхватил у меня ручку, отшвырнул прочь так, что она ударилась о стену и отскочила, покатившись куда-то в угол. Стальной хваткой подтянул на себя мои бедра, рванул пуговицу на джинсах, высвобождая напряженный член. Провел головкой по моей влажной плоти, сжимая другую руку на моем горле и глядя в лицо бешеным взглядом.

– Подпишешь, когда скажу. Или никогда. Просто задушу тебя, если еще раз изменишь.

– Задуши, Джеймс, – я закусила губу, накрывая обеими руками его пальцы, сомкнутые на моем горле и надавливая на них сильнее, – прямо сейчас. Потому что постоянно жить в недоверии гораздо хуже.

Он снова застонал, проникая в меня членом, и на какое-то мгновение все так поплыло перед моими глазами, что я не была до конца уверена, что в самом деле не умерла. Тело Джеймса, тренированное тело успешного игрока в лакросс, двигалось надо мной, то прижимаясь крепче, то отстраняясь, руки уже давно оставили мое горло, они то ласкали грудь, то до синяков впивались в бедра, чтобы мужской орган мог увереннее и резче вторгаться в мою истекающую желанием плоть.

– Клянись, мышка, – вкрадчиво проникая в сознание, прошептал голос Джеймса у самого уха, – клянись, что я у тебя один… клянись так, чтобы я поверил…

Он приподнял меня, отрывая от стола, глубоко вонзился внутрь, и я взорвалась, прогибаясь в его руках обратно, сбрасывая на пол бумаги движением ладоней, безуспешно ищущих опору, крича пересохшим горлом. Чтобы убить меня, в тот момент Джеймсу требовалось лишь пошевелиться – казалось, я не перенесу второго такого оргазма. Но он дождался, пока сладкие мучительные спазмы оставят меня, а затем бережно уложил на столешницу. Нежно огладил ладонью мое мокрое от пота лицо, влажную грудь и улыбнулся:

– Тише, маленькая. Я поверил.

Но теперь уже мне было этого мало, теперь я требовала большего, оттолкнув от себя мужа, скользнув вниз, в свободное пространство между ним и столом, опускаясь на колени. В голове гудела такая пустота – не передать словами. Будто издалека раздался сдавленный стон Джеймса, я услышала, как скрипит край стола, стиснутый его сильными руками, и запоздало ощутила, как сокращаются мышцы мужского пресса. Муж согнулся надо мной, пока я плавно погружала в рот его перевозбужденный член, проводила языком по чувствительной бархатистой коже, ласкала пальцами его бедра.

Безумие. Мне нравился вкус этого слова. Как заниматься сексом на столе – только еще лучше. Казалось, терпко-сладкий цветок раскрылся где-то у горла, и тягучий медово-пряный нектар медленно стекает вниз. Я проглотила все до капли, вытерла губы тыльной стороной ладони, попыталась подняться на онемевшие ноги, но не удержалась. Джеймс успел меня подхватить.

– Зачем ты это сделала? – удивился он, отводя пряди моих волос, а я смущенно спрятала лицо на его плече.

– Хотела тебя. Сильно. Ты говорил, что противно… а нет, не противно. Нисколечко.

– Мышка моя маленькая, – нежно прошептал он, – малышка моя.

Наконец-то я снова была «не-Фэй». Мне нравилось быть маленькой мышкой Джеймса, нравилось, как он несет меня на руках вверх по лестнице, как бережно прижимает к груди, и даже грубоватые рубцы на его коже, ощущавшиеся под моей щекой, уже не так сильно меня раздражали. Мне нравилось думать, что он по-прежнему голый, и я могу трогать его тело без всяких ограничений и наслаждаться этим. В такие моменты, как теперь, я снова понимала, почему так тянулась к нему и хотела полюбить. В моменты «не-Фэй» Джеймс был, в общем-то, замечательным человеком.

Он внес меня в спальню, уложил на кровать и хотел уйти, но я успела поймать его руку и скорчила жалобную гримаску:

– Останься, пожалуйста.

– Мне надо закончить дела, – с некоторым, как мне показалось, сожалением, ответил Джеймс.

– А моя мама всегда говорила «утро вечера мудренее», – еще жалобнее насупилась я, и он, поколебавшись, уступил. Лег рядом, обняв меня руками, позволив положить голову себе на грудь. Нет, определенно, в моменты, когда Фэй не стояла между нами, я таяла от счастья в его обществе.

– Хочу, чтобы теперь все было по-другому, – прошептала я, и Джеймс легонько провел ладонью по моим волосам. – Можно, мы больше не будем жить в особняке?

– А где ты хочешь жить? – поинтересовался он с улыбкой.

– В городской квартире тоже не хочу… – вслух размышляла я, – здесь хочу. Поближе к папе. Давай заберем маленького Джейми и сюда переедем. Я понимаю, у тебя работа, но ты можешь приезжать на выходные, а я пока займусь хозяйством и буду больше времени проводить с отцом.

– А как же твоя карьера?!

Я легонько провела пальцем по груди мужа.

– А это не моя карьера, Джеймс.

– Хорошо, – вздохнул он после некоторых раздумий, – я поговорю с няней.

– О, только не надо няни! – я быстро приподнялась на локте. – Мне кажется, малыш достаточно натерпелся чужих женщин. Я хочу сама быть с ним. – Устроившись на плече мужа снова, я с трудом отогнала тяжелые мысли. – Наш сын совсем не любит меня…

– Я думал, что и ты его не любишь, – ровным голосом заметил Джеймс.

Не скрою, слушать такое было тяжело, к тому же реакция малыша на мое появление до сих пор бередила в душе рану.

– Фэй обижала его?

– Фэй… – Джеймс помолчал, – это было что-то вроде ситуации с твоим отцом.

«Или даже хуже». Я не стала обращать внимание мужа на то, что он сам не очень-то в курсе страданий ребенка. Решила обсудить этот вопрос с Мадам, которая наверняка проводит больше времени неподалеку от Джейми.

– Хочу помириться и с ним, – вместо этого сказала вслух, – хочу купить ему какую-нибудь игрушку. Может, он простит меня. Как твой брат простил вашу маму.

Джеймс хмыкнул, повернулся на бок, провел ладонью по моей щеке, поцеловал в губы сладко-сладко. Засыпала я в ту ночь совершенно счастливая и удовлетворенная нашим примирением. Мне снился странный сон. Будто бы я вернулась в прошлое на четыре года назад, в тот самый день, который последним сохранился в памяти. Как и в тот день, я снова толкнула дверь учебного корпуса, вошла в университет, начала подниматься по ступеням. «Кристина», – окликнул меня чей-то голос. Мужской голос. Я обернулась на зов, узнав его. В своем сне я не видела этого человека, но ощущала душевный подъем от встречи. Я была рада его видеть. Он протянул мне руку – даже во сне было понятно, что это мужская ладонь. Он приглашал меня пойти с ним. Куда?

«Травмирующее событие, – вдруг вспомнился другой голос, принадлежавший врачу из моей больничной палаты, – возможно, ваша психика просто боится вспомнить».

Я проснулась и резко села на постели в полной темноте, дыша, как загнанная лань, ощущая, что вся покрыта липким холодным потом. Неужели завеса беспамятства чуть колыхнулась, приоткрываясь для меня? Почему именно теперь? Может быть, из-за того, что я немного расслабилась, доверилась наконец-то Джеймсу? Или это вообще не связано ни с какими событиями моей нынешней жизни, а просто наступила пора? Кто был тот человек, который поднялся следом за мной по ступеням университета? Почему я так обрадовалась ему? Куда он звал меня? И почему я, черт возьми, не помню, что случилось дальше?!

Нуждаясь в утешении, я провела рукой по постели, но место мужа пустовало. Он покинул мою кровать давно – простыни совсем остыли. Внезапно я ощутила, что в темной комнате вместе со мной дышит кто-то еще. Будто откликаясь на догадку, едва различимый во мраке силуэт медленно приблизился к кровати. Мужской силуэт – мои глаза выхватывали очертания головы, широких плеч, узких бедер.

– Джеймс?! – позвала я, уже сотрясаясь от страха, а собственный голос казался жалким блеянием в темноте.

Силуэт пошевелился, будто поднимая руки, – и резкая вспышка ударила меня по глазам. От неожиданности я вскрикнула, защищая лицо ладонью, но в следующую секунду вспышка угасла, лишь на моей обожженной сетчатке остался образ, как на пленке негатива: темная фигура на белом фоне комнаты. Сообразив, что происходит, я дернула на себя простынь, прижала к обнаженной груди, но безжалостный свет вспыхнул и снова погас, ослепляя повторно. Кто-то фотографировал меня. Фотографировал прямо в кровати, наслаждаясь видом нагого тела и полной растерянности и беззащитности застигнутой врасплох жертвы. Но собирался ли этот кто-то ограничиться только съемкой?

– Джеймс! – закричала я изо всех сил, пока вспышка вновь и вновь выхватывала из мрака мое наверняка перекошенное лицо. Силуэт двигался вдоль изножья кровати, менял ракурсы, молчаливо занимаясь делом, будто сосредоточенный на работе фотограф в студии. – Джеймс! На помощь!

Но на помощь никто не пришел. В голове пронеслись тысячи пугающих версий. Что если кто-то вломился в дом? Что если мой муж первым услышал шум и пошел проверить? Что если его оглушили и оставили лежать там? Что если… его убили?! И сейчас убьют меня? Вот только съемку на память закончат, чтобы потом пересматривать снимки испуганной до икоты жертвы, и убьют. Или растянут удовольствие, для начала попользовавшись моим телом…

Говорят, в минуту опасности у людей проявляются нечеловеческие способности. Неповоротливые увальни совершают спринтерский бросок, слабаки забираются по отвесной скале в мгновение ока, тугодумы умудряются решить сложную задачу, которую не осилили бы в другой ситуации. Примерно то же случилось и со мной. Сработал инстинкт самосохранения, и почти не раздумывая, я схватила с прикроватной тумбочки тяжелую ночную лампу в виде мраморной статуэтки, увенчанной абажуром, и швырнула ее в незнакомца, по пути вырвав из розетки электрический шнур. Бросок оказался достаточно метким, фигура, получив удар, покачнулась и отступила назад, а кусок мрамора с грохотом обрушился на пол.

Тень метнулась к дверям, а я перекатилась по кровати, схватила вторую лампу и запустила вслед. Незнакомца уже и след простыл, но кто-то кричал, дико, истошно и очень долго, и только когда над головой вспыхнул верхний свет, до меня дошло, что эти звуки издаю я сама. Джеймс, успевший снова облачиться в джинсы, замер на пороге, оглядывая разрушения в комнате, затем бросился ко мне.

– Что здесь произошло?

Заикаясь, путаясь в мыслях, всхлипывая, я пыталась рассказать ему о нападении, тыкала пальцем в сторону двери, не в силах отделаться от мысли, что в любую секунду жуткая тень вернется. Затем спохватилась:

– А ты где был? Я звала тебя!

– В соседней спальне, – растерянно указал он рукой. – Решил все-таки еще немного поработать, но не хотел тебе помешать. Ты так сладко спала.

– И не слышал, как я кричала?

Джеймс посмотрел на меня долгим взглядом, и его брови слегка сдвинулись к переносице.

– Я музыку слушал громко, чтобы взбодриться. Только когда вибрацию почувствовал по полу, понял, что упало что-то. Снял наушники и услышал тебя. Ты уверена, что все это тебе не приснилось?

– Приснилось?! – воскликнула я в сердцах. – Да я видела его своими глазами. Кто-то проник в дом! Кто-то стоял вот здесь, в двух шагах от меня! И я не спала, и знаю это совершенно точно!

– Ну хорошо, хорошо, – он прижал мою голову к своему плечу, поцеловал в макушку, успокаивая, погладил по волосам ладонью. – Но если бы кто-то проник в дом, мы бы об этом знали. Сработала бы сигнализация.

– Сигнализация! – я резко выпрямилась, сообразив, что совершенно о ней забыла. Вскочила с постели, лихорадочно натягивая на себя халат. – Ты прав. Ее взломали.

Джеймс остался сидеть, его взгляд стал усталым.

– При любой попытке взлома на пульте охраны получили бы сигнал и уже приехали бы, чтобы разобраться.

– Значит, ты забыл ее включить, – стояла я на своем. – Когда мы вошли, ты ввел какой-то код.

– Да, – согласился он, – код отмены, потому что мы открыли дверь. Если бы я этого не сделал, через несколько секунд поднялась бы тревога. Но код отмены не отключает ее полностью, лишь дает понять, что это хозяева вернулись домой. Затем сигнализация включается снова. Автоматически.

– Значит, она не сработала, – потуже затянула я пояс халата, раздосадованная тем, что Джеймс не хочет верить на слово. – Или кто-то разбил окно и влез так.

– На окнах тоже установлены датчики.

Махнув рукой, я поняла, что спорить бесполезно, и побежала прочь из комнаты. Джеймс бросился за мной, но мне удалось быстро спуститься по лестнице, первой добраться до входной двери, повернуть ручку и распахнуть ее. Я выскочила на крыльцо как была, босая, оглядела погруженные в предрассветный сон двор, улицу, соседние дома. Вдалеке, над верхушками деревьев, светлела полоска неба, означающая грядущий восход.

– Видишь, – с торжествующим видом обернулась я к мужу, который стоял в холле, мрачно глядя на меня, – дверь была не заперта. И сигнализация не работает.

Будто нарочно, именно в этот момент над нашими головами заунывно засвистел сигнал тревоги. Джеймс поморщился, подошел к панели на стене и ввел код. Сирена умолкла, но в соседнем дворе сердито залаяла разбуженная собака, а в окнах дома напротив зажегся свет. Муж схватил меня за руку, втащил обратно и захлопнул дверь.

– Убедилась? Я ничего не забыл включить. Никто не смог бы войти сюда так просто.

Обезоруженная аргументом, я прислонилась к стене и медленно сползла на пол, обхватив руками голые, исцарапанные еще во время лесной пробежки колени. Затем схватилась за голову, сжав ладонями виски. Джеймс не верил мне, он смотрел на меня, как на сумасшедшую, я прекрасно видела огонек недоумения в его глазах. Он позволил мне открыть дверь и активировать сигнал тревоги, только чтобы дать успокоиться и убедиться в собственной неправоте, действуя по принципу «лучше уступить, чем продолжать спорить». И да, я убедилась. Но точно так же я была убеждена, что не спала в момент, когда кто-то стоял рядом с моей кроватью в полной темноте. Это не могло быть продолжением сна. Несмотря на травму головы, я еще не настолько выжила из ума, чтобы не отличить кошмар от яви. Я не сумасшедшая!

– Я не сумасшедшая! – повторила вслух, отталкивая руку Джеймса, когда он присел рядом и попытался меня обнять. Слезы так и текли по лицу: закономерное последствие пережитого сильного испуга.

Муж шумно втянул носом воздух, выпрямился, взъерошив темные волосы. Его лицо казалось изможденным, глаза покраснели после бессонной ночи.

– Кристина, – тяжело вздохнул он, – пойдем спать.

– Кто еще знал код?! – вскинула я голову. – Если сигнализация в порядке, значит, сюда могли войти, просто отключив ее, как ты сам сделал! Кто это мог быть?!

Джеймс пожал плечами.

– Женщина, которая убирает здесь…

– Это была не женщина, – забормотала я, лихорадочно качая головой, вспоминая очертания фигуры в момент вспышки света, – точно не женщина…

– Тогда больше никто.

– Совсем никто?! Даже твой брат?!

– Ну естественно, все члены нашей семьи его знают, – скептически поджал губы мой муж, – и мама, и Фокс. Может, Роза. Мама всегда берет ее с собой, когда приезжает на летний отдых.

– Где сейчас Фокс? – пронзила я Джеймса взглядом.

– Господи, я откуда знаю?! – иронично рассмеялся он, впрочем, скорее со злостью, чем с весельем. – У себя дома. Ты что, его подозреваешь?!

– Позвони ему, – я очень жалела, что до сих пор так и не обзавелась собственным мобильником, – позвони и спроси, где он сейчас.

– Да не буду я этого делать! – вдруг рявкнул Джеймс, нахмурившись. – Четвертый час ночи! Фокс наверняка дрыхнет без задних ног! И нам с тобой тоже давно пора!

Наш спор грозил перейти в ссору, но в это время в дверь постучали. Смерив меня раздраженным взглядом, Джеймс открыл ее. На пороге стояла женщина средних лет с туго стянутыми в пучок светлыми волосами, кобурой на бедре и рацией. Ее плечи обтягивала легкая форменная куртка. За воротами мелькали огни проблесковых маячков служебного автомобиля. Похоже, патруль оказался неподалеку, раз так быстро приехал. Я тут же поднялась на ноги.

– Поступил сигнал, что две минуты назад в этом доме сработала тревога, – ответила она, представившись. – Я могу увидеть хозяина и его документы?

– Да, конечно, – вздохнул Джеймс. – Это я. Простите за недоразумение. Тревога была ложной, жена забыла ввести код, когда решила выйти на улицу. Сейчас принесу документы.

Он скрылся за дверью кабинета, а женщина перевела на меня взгляд светло-голубых внимательных глаз. Видимо, от нее не укрылись царапины, покрывающие мои руки.

– Семейная ссора? – с понимающим видом поинтересовалась она.

У меня не было ни времени, ни желания рассказывать о цепком лесном кустарнике.

– К нам в дом кто-то проник, – я вдруг подумала, что уж представительница закона должна с более трепетным вниманием отнестись к моей проблеме. – Это нарушение границ частной жизни. Кто-то преследует меня.

– Это только ваши подозрения, мэм? Или есть факты? – спросила она, но на лице не было недоверия, как у Джеймса. Скорее, спокойное, деловитое желание разобраться в вопросе.

– Подождите, я сейчас кое-что вам покажу, – с этими словами я бросилась наверх, в спальню, и вернулась обратно, неся в руке свою сумку. Сотрудница охраны натолкнула меня на здравую мысль. Джеймс уже успел выйти из кабинета, но, игнорируя его присутствие, я прямо в холле перевернула все содержимое, разбрасывая вокруг себя вещи, пока не обнаружила то, что искала: – Вот. Этот снимок я нашла в своей комнате.

Я протянула женщине ту самую газетную вырезку, на которой поверх изображения Фэй кто-то приписал фломастером гадкое послание. Она быстро пробежала его глазами, затем взглянула в сторону лестницы, невольно приложив ладонь к кобуре.

– О нет, это я нашла не здесь! – поторопилась объяснить я. – В особняке, где живет семья мужа. Но человек, который проник ко мне сюда, фотографировал. Понимаете? А еще за мной постоянно ездит незнакомый автомобиль. Это какой-то одержимый психопат, играющий со мной в кошки-мышки!

Присутствие рядом Джеймса оказалось, наверное, даже к лучшему: я чуть было не выдала сотруднице охраны свои истинные мысли о его брате. Из-за тяжелого детства Фокс и прежде срывался в припадки. Испорченная им фотография Фэй так и оставалась лежать в найденной мной книге. На что мог толкнуть его мой очередной отказ? Он приглашал меня на свидание, а я сбежала из особняка. Искали ли меня после этого? Я ведь никому не сообщила, что не вернусь ночевать. Может, Джеймс, как послушный сын, уже отзвонился матери и успокоил, что мы вместе? А та, следуя их внутрисемейной традиции «испорченного телефона», передала все Фоксу? И тот знает, что ветренная Фэй снова предпочла ему брата? А может, пока я исследовала чердачные архивы, между братьями уже состоялся личный телефонный разговор? Джеймс сообщил, что я чуть ли не в любви ему признавалась? Не толкнуло ли это Кевина на какой-нибудь безумный и ревностный поступок?

Одно оставалось ясным: мое хрупкое примирение с мужем пошатнется, если начну открыто обвинять его брата. Он не скрывал негативной реакции, когда я просила узнать, где Фокс сейчас, упрекал в излишней подозрительности. Тут нужно выбирать: или пускать полицию по следу, в чем-то обезопасив себя, но вновь потерять доверие мужа, или молчать и продолжать попытки самостоятельно разобраться во всем. Пока я колебалась, Джеймс успел показать служительнице правопорядка документы и расписаться в составленном ею акте.

– На всякий случай я проверю дом, – сказала она и, вынув оружие, начала обход комнат.

На какое-то время мы с Джеймсом остались вдвоем. Он молча нагнулся, поднял с пола небольшой темный прямоугольник, не замеченный мной в ворохе прочих разбросанных вещей. Я едва не застонала, увидев надпись на внешней стороне: «Амальгама». Глаза моего мужа в этот момент читали другие строчки: «Ты вдохновляешь. Поужинай со мной. Ф.» Все так же безмолвно Джеймс протянул мне приглашение. Его лицо оставалось бесстрастным. Я взяла карточку и положила обратно в сумку, куда, присев на корточки, начала запихивать и остальное. Если за короткое время мне удалось правильно понять мужа, оправдываться тут бесполезно. Он должен сам признать, что если я здесь, с ним, то никакие другие приглашения меня не волнуют. А если признать не способен – никто не сможет заставить его это сделать.

Вернувшаяся сотрудница охраны сообщила, что все в порядке. Выход на задний двор и все окна оставались запертыми и не несли следов взлома. Никто не проникал в дом силком, не отключал сигнализацию, это можно было сделать лишь при введении кода.

– Что касается вашего вопроса, – обратилась она ко мне напоследок, возвращая газетную вырезку, – то вам следует написать заявление в полицию. Мы обеспечиваем лишь охрану поставленных на пульт домов, а вот они уже будут обязаны вплотную заняться подобным делом. Удачи, мэм. Всего хорошего, мистер Уорнот.

Я запоздало подумала, что Джеймс тоже видел вырезку в моих руках, но отреагировал сдержанно. Подозревает ли он сам, что это мог сделать его брат? Или теперь, после того, как нашел визитку ресторана, решил, что я специально нагнетаю обстановку, придумываю себе какого-то преследователя, чтобы надавить на жалость и отвлечь его от главной проблемы – моей интрижки с Фоксом?! Смешно, конечно, но кто знает, что творится в его измученной ревностью и подозрениями голове? Или мой муж так хладнокровен по другой причине? Может, он уже видел подобные послания ранее? Может, он уже в курсе, что кто-то преследовал Фэй? Просто из-за ссоры с ней предпочитал не вмешиваться в ее проблемы?

Джеймс пошел вместе с сотрудницей охраны, желая из вежливости проводить ее до автомобиля, а я в полном унынии, прижимая к груди сумку, поднялась наверх. Ну неужели и правда ошиблась? Неужели нападающий мне почудился?

И неужели Джеймс не мог услышать моих криков, пока тяжелый светильник не грохнулся на пол? Дверь в соседнюю спальню стояла распахнутой, экран открытого лэптопа, брошенного на кровать, освещал комнату голубоватым сиянием. К нему были подключены наушники, даже из коридора я слышала, как в них грохочет тяжелый рок. Мой муж бросил все, даже музыку не успел выключить, когда поспешил ко мне на помощь.

Но если бы он не ушел, если бы не оставил меня одну в постели, может быть, все обернулось бы по-другому? Может, загадочный преследователь не решился бы на такой смелый шаг? Насколько надо быть хитрым, смелым и отчаянным человеком, чтобы решиться напугать женщину, когда в соседней спальне находится ее муж? Может, дверь была закрыта, и он не видел Джеймса?

Но узнал же как-то, что я нахожусь именно тут, хотя, надо признать, попасть в старый дом Уорнотов совсем не входило в мои планы? Все случилось непреднамеренно, по воле судьбы. Значит, за мной не прекращалась слежка? Такая, что мы с Джеймсом даже вдвоем ее не заметили? И насколько важны дела моего мужа, если вместо уютного сна после секса со мной он все-таки выбрался из постели и вернулся к работе? Вспомнилось, каким резким движением Джеймс захлопнул лэптоп, когда я принесла ему в кабинет кофе.

Я еще обдумывала эти мысли, а ноги уже сами несли к кровати, руки поворачивали к себе лэптоп. Где-то там, внизу, уже слышался звук отъезжающей машины, и проводивший охранницу муж должен был с минуты на минуту вернуться назад, но теперь я не могла оторваться от экрана. Забывая глотать воздух, судорожно стискивая пальцы, я читала переписку в социальной сети. То, что не удалось мне раньше – подобрать пароль, открыть страницу Фэй, посмотреть, общался ли с ней ее фанатичный поклонник под ником Ромео, – по причудливой насмешке все той же судьбы приплыло в руки иначе. Это была страница Ромео, его переписка с Фэй. Открытая на лэптопе Джеймса, с крохотным зеленым значком «онлайн», означавшим, что владелец в сети. Я подкрутила бегунок на самый верх и начала сначала:

Р. Привет, фея! Добавишь в друзья?

Ф. Ну привет. А я тебя знаю?

Р. Ты знаешь меня даже больше, чем думаешь. Что, если я скажу тебе, что мы знакомы очень давно?

Ф. Хм…

Фэй добавляет Ромео в друзья.

Ф. Доволен?

Р. Еще как, сладость моя. Ты сделала меня самым счастливым человеком в мире. Теперь я буду твоим рыцарем. Пусть только кто-то попробует тебя обидеть. Твой муж тебя не обижает?

Ф. Пф-ф-ф. Не будем о тех, кого нет рядом.

Р. А его нет рядом с тобой сейчас?

Ф. Нет.

Р. А тебе скучно?

Ф. Очень.

Р. Я знаю один способ не скучать.

Ф. Какой?

Р. Какая ты хитрая, фея. Сама увидишь.

Дальше переписка возобновилась только через несколько месяцев:

Р. Привет, фея! Скучала?

Ф. Нет. А кто ты?

Р. Твой первый.

Ф. Ха-ха. Очень смешно.

Р. А я не смеюсь.

Ф. Тогда ты, кажется, адресом ошибся.

Р. Ты уверена в этом?

Ф. Назови свое имя или я тебя забаню.

Р. Хочешь его узнать? Просто вспомни, как я имел тебя двумя пальцами в туалете ночного клуба.

Ф. Ты офигел?!

Ф. Я не помню такого.

Ф. Эй, ты тут?!

Ф. Все. Пошел в бан.

Но на самом деле Фэй никого не отправила в бан, потому что еще несколько месяцев спустя переписка снова продолжилась:

Р. Привет, фея.

Р. Обиделась?

Р. Мне тоже обидно, что ты меня не узнала. Ты меня, сука, с дерьмом пыталась смешать, а теперь делаешь вид, что не помнишь своего первого мужчину?

Р. Ты шлюха, а не фея. В твоей киске побывало так много мужиков, что всех и не упомнишь, правда?

Р. Я накажу тебя, грязная стерва, если не ответишь мне сейчас же.

Ф. Отстань. Это уже не смешно. Я звоню в полицию.

Р. Уже позвонила?

Р. Мне кажется, нет.

Р. Мне нравится кончать на твое лицо.

Ф. Ты больной?

Р. На твое лицо в журнале. Тогда я представляю, что ты только моя.

Ф. Хорошо. Я разрешаю тебе делать с моими журналами все, что хочешь. Только отстань, ладно?

Р. Не ладно. Даже твоя смерть не разлучит нас.

Я прокручивала и прокручивала их переписку, но дальше все шло в том же духе – Ромео то запугивал Фэй, то писал ей откровенный больной бред, она то проявляла некоторый интерес к беседе, то пыталась от него отвязаться. Но не банила его, несмотря на угрозы. Почему? Догадывалась все-таки, кто за этим стоит? Или тоже испытывала некоторый извращенный интерес к одержимой ею персоне? Наконец, всего каких-то несколько месяцев назад, еще до моей катастрофы, она написала:

Ф. Игры кончились, Ромео. Кажется, я поняла, кто ты такой.

Ее брошенная в пустоту отчаянная фраза осталась без ответа. Отклик пришел лишь сегодня. Не в силах поверить собственным глазам, я смотрела на дату и время, обозначенные над репликой собеседника. Полчаса назад. Всего полчаса назад. А сколько времени прошло с тех пор, как я кричала от ужаса, запертая наедине с тенью у своей кровати?

Р. Привет, фея. Ты права. Игры кончились. Ты готова? Скажи, как меня зовут.