6

Читая эти строки, вы наверняка уже думаете «вот это она попала». Не буду скрывать, той ночью, а вернее, в то утро, я и сама думала о себе так же. Я попала по всем фронтам с той самой секунды, как пришла в себя в больничной палате, и все, что делала с тех пор, было лишь жалкими попытками из этого «попадалова» выбраться.

Многими месяцами позднее, когда эта история закончилась, но еще до того, как мне вообще пришла в голову мысль ее описать и с кем-нибудь поделиться, я без конца обдумывала всю последовательность событий и приходила к одному определенному выводу: самое ужасное здесь в том, что на моем месте могла оказаться любая другая девушка. Как разряд молнии в грозу выбирает себе случайную цель, будь то дерево, столб или антенна, так и в жизни иногда можно «попасть», ничем этого не заслуживая. Можно быть прилежной паинькой или дрянной оторвой – и в конце концов это не сыграет никакой роли, потому что выбор случаен. И даже вы, да-да, вы могли бы оказаться героиней этой истории вместо меня – если бы в определенный день и в определенный час оказались на пути того человека, который и стал в моей жизни решающим «ударом молнии».

Но это прояснилось гораздо позже, а тогда, после бурной ночи, незадолго до рассвета, обнаружив переписку в лэптопе Джеймса, я едва ли могла рассуждать внятно. Нижняя ступенька лестницы только скрипнула под ногами моего мужа, а я уже вместе с сумкой стремглав метнулась в самую дальнюю комнату, единственную, где дверь запиралась на защелку. Видимо, раньше эта спальня принадлежала родителям мальчиков, но мне было не до логических умозаключений. Я захлопнула за собой дверь, дернула задвижку и надеялась лишь на то, что в лихорадочном пылу сумела замести следы: повернуть лэптоп в прежнее положение и оставить страницу Ромео с мигающим курсором в окошке «написать сообщение». Если в предыдущих главах я еще не успела признаться вам, какой на самом деле ужасной трусихой являюсь, то знайте: я – ужасная трусиха, просто кошмарная. Мне было страшно, что Джеймс меня раскроет.

Сначала за дверью было тихо (похоже, муж искал меня в других комнатах), но потом мне почудились шаги, и ручку аккуратно подергали. Я молчала, прижимаясь спиной к стене у входа, дрожа и кусая губы. Конечно, хлипкая задвижка не смогла бы сдержать силу моего мужа, который умел ломать людям руки, как спички, и неизвестно, на что я надеялась, – разве что на защиту самого Господа Бога, – но никаких других действий не последовало. Джеймс просто молча ушел. Мне оставалось рассчитывать лишь на то, что он списал все на женские капризы и подумал, что я обиделась. Наша короткая перебранка внизу у входа и последующее взаимное отчуждение этой версии лишь способствовали. Я молилась о том, чтобы он не заметил, что его «мышка-малышка» способна не только рыться на чужих чердаках без особого на то разрешения, но и внезапно заглянуть в столь тщательно оберегаемый им лэптоп.

На самом же деле сказать, что открытие меня ошеломило, – это не сказать ничего. Оставшись в одиночестве в просторной спальне, я снова никак не могла отделаться от ощущения запаха Джеймса на моей коже, его прикосновений к самым интимным частям моего тела, его шепота, волей-неволей проникающего глубоко в мой мозг. Как же хорошо мне с ним было! Каждый раз, когда мы ложились в постель (даже если по факту постелью нам служила какая-нибудь другая поверхность), я чувствовала, что это лучший секс в моей жизни. Он занимался со мной любовью, горячо, страстно, сводя с ума настолько, что я сама горела в его руках и хотела этого, сама доставляла ему удовольствие так, словно ближе него у меня никого никогда не было. В роли любовника он воплощал в себе все представления об идеальном мужчине, которыми успела набить себе голову двадцатилетняя Кристина, любительница чтения романтической литературы. Но что творилось в этот момент у него в голове? Мысль о том, что морально он искалечен гораздо больше, чем казалось, и что я спала с человеком, продолжая строить иллюзорные замки на совершенно бесплодной почве, убивала меня.

Мог ли этот же самый человек вести аккаунт под вымышленным именем Ромео? А почему нет? Разве Ромео не общался с Фэй так, словно на него накатывала то одна волна, то другая – то оскорблял, то вожделел? Разве Джеймс не демонстрировал мне схожее поведение – то грозился меня убить и говорил жуткие вещи, то накидывался с таким порывом, что я просто не могла ему противостоять? Меня, конечно, смущали некоторые фразы, например, то, что Ромео искренне полагал себя первым мужчиной Фэй, а я, как ни крути, выходила замуж точно не девственницей. Но кто сказал, что каждое написанное там слово – не очередной плод больной фантазии написавшего? Может, он хотел считать себя первым и единственным, не зря ведь так злился, когда собеседница это опровергала?! И как насчет упоминания секса в клубе? Джеймс лично повторял мне эту фразу, слово в слово, и не единожды, так что я хорошо запомнила ее, а написана она была не сегодня, а давным-давно, значит, он прекрасно помнил всю переписку.

И уж не эту ли переписку муж прятал от меня, захлопывая лэптоп? Или, ограниченная во времени, я просто не успела докопаться до чего-то еще более ужасного, проливающего свет на все, что со мной происходило, в самой полнейшей мере? Моя способность находить Джеймсу оправдания с каждой секундой иссякала, как пересыхающий в жару источник.

Окончательную точку здесь ставила все та же сигнализация. Если никто другой не мог проникнуть в дом, то кто же все-таки стоял у моей кровати? Кто фотографировал меня с расчетливым и болезненным пристрастием? Безумец ли? Человек ли, умеющий при необходимости хладнокровно держать себя в руках? Ведь я уже гадала о том, кем надо быть, чтобы вломиться в дом женщины, ночующей со своим мужем. Но действительно ли существовал некто третий? Было ли сложно выбежать из комнаты в полной темноте, выждать за дверью минуту и вернуться уже с другим выражением лица, смело включая яркий свет? Что случилось бы, если бы Джеймс вернулся после разговора с сотрудницей охраны не так скоро, и у меня нашлась бы возможность не только заглянуть в лэптоп, но и обыскать ту комнату, где он расположился, а при необходимости – и весь дом? Не нашла бы я фотоаппарат, а в нем – собственные снимки? И что бы стала делать, если бы нашла?!

Может, поэтому мой муж так не хотел звонить и будить брата – потому что не ожидал, что моя подозрительность вовлечет в историю и Фокса? Надеялся все списать на кошмарный сон, не зря же притворялся удивленным и смотрел, как на сумасшедшую? Или здесь более тонкий расчет? Расчет на то, что чем больше мне будут доказывать, что старший брат в этой семье – «светлое и ранимое существо», тем больше я начну в этом сомневаться?

Кевин не казался мне таким уж тонким и чувствительным. С самой первой секунды он выглядел в моих глазах обычным человеком со своей ревностью, своими тайными помыслами и интересами. Чего только стоит его попытка солгать мне насчет помощи с машиной брата? Беспомощное, зависимое от других существо вряд ли сумело бы в критической ситуации быстро принять решение, смело придумать, как помешать полиции легко найти виновника аварии. Но этот его поступок, кстати, казался мне вполне оправданным. Если бы мне пришлось спасать кого-то близкого, отца, например, я, пожалуй, поступила бы так же. Шокированная поначалу готовностью Кевина делить тело Фэй с братом, позже я поняла, что, возможно, оба они просто были сведены с ума ловкой искусительницей и использованы в своих целях. Но оба или один? Может, только Фокс стал влюбленной марионеткой в руках жены брата? Как и в первый раз, еще в школе, много лет назад? А у Хантера с Фэй всегда шла какая-то своя, им одним понятная игра?

Или же все это было просто кошмарным, чудовищным совпадением? Может, мне действительно только привиделся человек у кровати? Доктор предупреждал о том, что мне следует беречь голову и разум от сильных потрясений, но, едва выписавшись из больницы, я только и оказывалась раз за разом в ситуациях, которые потрясали все больше. Может, переизбыток эмоций после секса с Джеймсом, наложившийся на краешек неизвестно откуда всплывшего полувоспоминания-полусна, сыграл с моей фантазией дрянную шутку? А переписка в лэптопе мужа не значила ничего, кроме очередного плохого прикола? Может, они развлекались так друг с другом? Что-то вроде ролевой игры в изнасилование, которую любят некоторые пары? А что, после того, как Джеймс позволил Фэй вырезать на себе имя, никакие фантазии уже не кажутся странными. И, насладившись мной, он просто по привычке написал новую фразу, рассчитывая, что я подхвачу? А я, вместе с паролем от страницы забывшая и эту игру, не поняла намека? Не зря же переписка Ромео и Фэй была нерегулярной, перерывы иногда длились месяцами? Может, они играли только по настроению?

Но все же я, будучи, как вы теперь знаете, ужасной трусихой, так и не решилась выйти и задать эти вопросы Джеймсу. Просто потому что, во-первых, не была уверена, что если он кивнет, рассмеется и ответит «да, это игра», я смогу поверить и избавиться полностью от всех червячков сомнений, мелкими острыми зубками точивших мне душу изнутри. Ведь до сих пор так и не удалось до конца разобраться, что в наших отношениях ложь, а что – правда. А во-вторых, потому что я не представляла, что буду делать, если все окажется не игрой, и раскрытие настоящей личности Ромео станет последним опрометчивым шагом в моей короткой жизни. Ведь Джеймс сам признавался, как поступал с людьми, представляющими для него неразрешимую проблему, а переписка вряд ли случайно оборвалась фразой Фэй «я догадалась, кто ты такой», написанной совсем незадолго до моей катастрофы. Уж не в этом ли истинная причина их ссоры? Не в этом ли кроется его попытка ее убить?

Иногда возможность получить наконец ответ кажется страшнее самого ответа.

Естественно, ни о каком больше сне в тот короткий остаток ночи не шло и речи. Одно из окон моего нового убежища выходило к озеру, и я стояла там, не замечая бега минут, и смотрела, как постепенно светлеет небо, как проступают из сумерек очертания деревьев на берегу, как между стволами начинает проблескивать серебристая, как чешуя рыбы, вода. Могила неупокоенной по людским законам Фэй плыла перед глазами. Мои пальцы ужасно болели, и только когда руки начали неметь, я спохватилась и обнаружила, что так крепко впиваюсь ими в подоконник, что перенапрягла мышцы. Утро неумолимо вступало в свои права, и стены коттеджа иногда пропускали звуки шагов по лестнице или стука двери – мой муж тоже не спал. Мне предстояло присоединиться к нему за завтраком, «держать лицо», притворяться либо обиженной в продолжение легенды, либо остывшей и по-прежнему влюбленной – я не знала, какая из двух версий худшая, и не могла настроиться ни на одну.

Но когда я все-таки убедила себя, что бесконечно прятаться в комнате без воды и еды глупо и от судьбы не уйдешь, и, решительно выдохнув, вышла в коридор, дом встретил меня гулким безмолвием. Джеймс вместе с лэптопом исчез, а на входной двери висела приклеенная скотчем записка, в которой сухими деловитыми фразами мне давали инструкцию, как ввести код сигнализации и запереть за собой жилище. Выглянув в окно гостиной, я обнаружила, что машины мужа больше нет во дворе. Он уехал, не оставив мне даже денег, хотя прекрасно знал, что я остаюсь зависимой в материальном плане от него, лишенной телефона, банковских карт. Джеймс Уорнот в очередной раз демонстрировал мне нежелание заботиться и полное равнодушие, раз уж наши отношения дали трещину.

Уехал… или сбежал, тоже заподозрив во мне перемену?! И куда делось его жесткое намерение держать меня при себе, «пока не признаюсь»? Неужели месть за слив компании больше его не волновала? Он мне все простил? Или… насладился этой местью, напугав меня среди ночи до полусмерти? Я расхаживала по холлу и, кажется, трясла головой, разговаривая сама с собой вполголоса. Нет. Не мог один и тот же человек испытывать такую тоску и желание быть любимым, какую я увидела в Джеймсе, когда пришла к нему в кабинет, и в то же время так жестоко и расчетливо мстить мне после того, как мы мирно засыпали вместе в кровати. Не мог. Или мог? Почему он уехал? Почему передумал и от всех своих попыток вытащить из меня признание вдруг отказался?! Он не производил раньше впечатление человека, так же легко способного изменить решение, как меняется направление ветра.

Тем не менее, какой-то частичкой души я испытала облегчение. Своим отъездом Джеймс развязал мне руки, и они буквально чесались от желания продолжить раскапывать все, что связано с историей Фэй, пока до самого донышка не докопаюсь. Поэтому я вымылась и привела себя в порядок, сняла с двери записку и сложила ее в тот же кармашек сумки, где хранила уже добытые улики: испорченную газетную вырезку и приглашение Кевина. Теперь в моей коллекции имелись образцы почерка обоих братьев и оригинал, написанный рукой таинственного преследователя. Оставалось лишь найти того, кто непредвзятым профессиональным взглядом поможет мне с ними разобраться.

Но, помимо удачи, поджидало, как обычно в жизни и бывает, разочарование: книга с вложенной в нее фотографией Фэй под руку с Хантером и Фоксом бесследно исчезла. Я перевернула весь дом, даже снова заглянула в тайник в полу, сетуя на то, что минувшей ночью вовремя ее не прихватила. На моей памяти роман Достоевского оставался лежать на краю стола, когда Джеймс уносил меня в своих объятиях в спальню. Судя по тому, какой бедлам мы вчера устроили в кабинете и какой порядок царил там теперь, мой муж успел прибраться и распорядился судьбой нежелательной улики по-своему. И снова это показалось мне подозрительным: если фотография не представляла угрозы, почему он не оставил ее на месте? Почему просто не «сунул книгу на полку», как советовал мне вчера?

Собравшись, я захлопнула дверь и вышла на крыльцо, чтобы остановиться, глубоко вдохнуть свежий утренний воздух, не загазованный выхлопами мегаполиса, и подумать, что делать дальше. Взгляд мой, бесцельно блуждающий по окрестностям, тут же выхватил голубое пятно в дальнем конце улицы. Сердце застучало быстро и гулко. Тот же самый кадиллак или мне показалось? Я напрягала зрение, но листва раскидистого клена, как назло, мешала четко увидеть. К тому же, не стоило сбрасывать со счетов тот момент, что из-за постоянных волнений и потрясений у меня возникла мания преследования, когда и в тени от вешалки видится страшное чудовище.

Пока я топталась на месте, на улице показался большой желтый школьный автобус. В соседнем дворе залаял пес, тот самый, что уже отреагировал ночью на мое появление, затем дверь того дома распахнулась и во двор выбежали, на ходу застегивая ранцы, два мальчика лет десяти, по виду – близнецы. Их мать вышла на крыльцо следом, наблюдая, как они садятся в автобус. Когда двери с шипением захлопнулись, и транспорт двинулся дальше собирать урожай школяров, женщина обратила внимание на меня. Она спустилась с крыльца и с улыбкой подошла к забору между дворами, который по высоте доходил ей до подбородка. Правила вежливости требовали от меня сделать то же самое.

– Наступило мамочкино время, – сообщила она, кивнув вслед удалившемуся автобусу. На вид ей было лет тридцать, светлые волосы давно нуждались в свежей окраске, на воротнике халата я заметила логотип «Топ хом»: товары этой фирмы продавались в телемагазине и пользовались популярностью у домохозяек, моя мама в последние годы тоже была одной из таких. – Завидую тем, кто может позволить себе спать до восьми. Я в шесть уже на ногах, сначала приготовь всем завтрак, потом этот завтрак еще попробуй в них запихни, а ведь от правильного начала дня зависит мозговая активность на уроках, – и так каждый день, кроме воскресенья.

Я выдавила улыбку, делая вид, что знаю, что сказать. Соседка окинула меня критическим взглядом.

– Хотя, мне кажется, ты сегодня спала еще меньше, чем я. Ну и шуму вы наделали, Джек лаял всю ночь, как оголтелый.

Тот самый Джек, звеня цепью, продолжал подгавкивать из конуры и теперь, но я бы не сказала, что это длилось «всю ночь». Ну подумаешь, один раз зазвучала сирена.

– К нам кто-то пытался залезть в дом, – пояснила я, сама не зная, зачем пытаюсь оправдаться в глазах незнакомого человека.

– Да? – приподняла брови собеседница. – Ну и как, ничего не украли? А я уж подумала, что это твой муж приехал и застал тебя… ну ты понимаешь. – Она хихикнула. – Видела мигалки у дороги, думала, приехали разбираться из-за драки. Но черт… знаешь, я ужасно тебе завидую на самом деле.

– Да?! – настал черед удивляться мне. – И в чем же?

– Братья Уорноты… – она закатила глаза и покачала головой, – и оба сразу. А ты смелая девчонка, вот что я скажу. Я давно мечтаю завести себе кого-нибудь, кроме Стива, но все никак не решусь. Только смотри, это между нами.

– Конечно, но почему оба? – продолжила я инстинктивно косить под дурочку. – Только один. Мой муж.

– Но вчера-то ты была не с мужем, – с видом заговорщицы закивала соседка и тут же всплеснула руками. – А кстати, не хочешь заглянуть ко мне на чаек? Давно мечтала поболтать с тобой, но ты всегда казалась такой букой. Проходишь мимо, не здороваешься. Приятно видеть, что я в тебе ошибалась.

Скорее всего, ей, скучающей без ярких впечатлений домохозяйке, хотелось вытянуть из меня еще какую-нибудь пикантную информацию о «братьях Уорнотах», очень уж легко эта заинтересованность читалась на лице. Но, во-первых, она не знала, с кем столкнулась, потому что я с не меньшим желанием хотела бы выведать что-нибудь о них же у нее, а во-вторых, голубое пятно в конце улицы, которое вполне могло все-таки оказаться кадиллаком, действовало мне на нервы, а приглашение оказалось удобным поводом задержаться. Может, машина уедет, и мои подозрения улягутся сами собой. Ну и наконец, что там насчет того, что я вчера была не с мужем?!

Пока мы заходили в дом, я успела узнать, что соседку зовут Кейти, ее муж Стив работает дальнобойщиком и появляется раз в две недели на несколько дней, чтобы затем снова отбыть в рейс, а все ее внимание целиком сосредоточено на воспитании сыновей и поддержании бытового порядка. Как и любой молодой женщине, запертой на долгое время в четырех стенах без мужского внимания, ей хотелось любви – даже если эта любовь случалась с кем-нибудь другим в соседнем доме.

– Ну давай, рассказывай мне, как ты на это решилась, – потребовала она, разливая нам чай в гостиной и выставляя на столик вкуснейшее ванильное печенье собственной выпечки.

– Приехать сюда с Джеймсом вчера? – намеренно поддразнила я ее. – Да знаешь, навещали моего папу, задержались, ехать обратно было уже поздно…

– Да ты знаешь, что я имею в виду! – как и следовало ожидать, заверещала Кейти. – Где в это время был Фокс? Как вам удалось от него улизнуть? Он ничего не подозревает?

– Да при чем здесь Фокс? – возразила я, попутно отметив, что она называет его не по имени, а той же, что и Фэй, кличкой. – Мой муж – Джеймс. С чего ты взяла, что может быть по-другому?

– Да? – она осела на диванчик, сжимая в руке чашку, но не делая глотка, и задумчиво уставилась в пространство перед собой. – Значит, я ошиблась… Значит… – глаза Кейти зажглись какой-то новой мыслью, и она резко повернулась ко мне. – Ах ты, хитрюга! Ведь вы всегда приезжали сюда с Фоксом, то на уик-энд, то просто среди недели, и я точно видела вас! Видела, как вы…

Она осеклась и умолкла, видимо, сообразив, что сболтнула лишнее, но я уже мысленно представила окна кабинета, выходившие точь-в-точь на соседний дом, и не задернутые шторы… Мы с Джеймсом даже не подумали об этой мелочи в пылу страсти, кто знает, сколько раз прежде точно так же попадалась здесь Фэй?

– Значит, ты видела, как я приезжаю сюда с Кевином и никогда – с Джеймсом? – уточнила я, делая вид, что ни о чем не догадалась.

– Ну да, – кивнула Кейти, – а миссис Уорнот говорила, что ее сын женился. Правда, не уточнила, какой…

Она покачала головой, обескураженная собственной ошибкой. Я же размышляла о другом. Похоже, что в старом родительском доме Фэй и Фокс свили романтическое гнездо. Отличная возможность сбежать подальше от обманутого мужа, особенно, если он днями пропадает на работе. Судя по словам наблюдательной соседки, Джеймс не приезжал сюда давно – и возможно, не приехал бы, не случись между нами лесной погони и моего желания попрощаться с мамой. Он навещал моего отца, но, похоже, посещением нашего дома и ужином в ресторане все и ограничивалось. Мадам тоже не очень-то стремилась общаться с соседями, поэтому приезд парочки для окружающих выглядел не более чем «Уорноты снова вернулись на отдых». Интересно, чья это была идея? Фокса, который умел найти логичное решение для проблемы или предприимчивой Фэй?

– И все-таки, как я тебя понимаю! – выдохнула Кейти, уже оправившись от огорчения. Она весело засмеялась. – Братья Уорноты! Да по ним полшколы с ума сходило!

Тут, наконец-то, для меня все встало на свои места. Фэй, стоявшая на фотографии между Хантером и Фоксом, одетыми в куртки школьной сборной, ее известная всем привычка давать прозвища другим…

– Ты тоже с ними училась? – сообразила я.

– С первого до последнего класса, – кивнула Кейти, подтверждая догадку. – Да мы и жили всю жизнь по соседству, так что, можно сказать, я знаю их еще с тех времен, как все мы ходили на горшок.

– Почему тогда «братья Уорноты»? – выразила я недоумение. – Фокс же, вроде как, не Уорнот…

– А, да, та неприятная история с его папашей… – личико Кейти на короткое время сделалось сочувствующим и печальным, – но, знаешь, мы не особо вникали тогда по молодости лет. Он жил в семье Уорнотов, значит, был Уорнотом для всех.

«Был Уорнотом»… я задумчиво кивнула, вспоминая слова мужа: «Потому что Кевин – не Уорнот». Интересно, кем же все-таки считал себя сам Фокс?

– А ты тоже знаешь эту историю? – спросила я вслух. – Фокс, наверное, жутко переживал, когда все открылось?

– А что открылось? – тут же с любопытством парировала Кейти, впиваясь в меня взглядом. – Вроде как папаша у Фокса был нариком и скопытился сразу после его рождения, а мистер Уорнот его воспитал. Печально, конечно, и неприятно знать, что у тебя отец такой, но мы как-то не терли эту тему. Да и не было нужды, Фокс всегда был классным парнем. Как и его брат.

– Ну не знаю, мне показалось, что он переживает, что у него другая фамилия, – пожала я плечами, неуклюже, как разморенная солнцем улитка, сползая с опасной темы.

– Фокс? Переживает?! – Кейти снова расхохоталась. – Слушай, да у него нервы как канат! Я тебе вот что расскажу. Был у нас в школе такой случай. Одна девчонка, Шенон, воспользовалась тем, что ее родители куда-то уехали, и позвала к себе целую толпу. Ну и как водится, все напились, а потом она, как самая бухая, утащила Фокса к себе в спальню, пыталась заняться с ним сексом, но вместо этого его обрыгала.

– Фу! – тут же скривилась я, сама не зная, то ли смеяться, то ли передергиваться от отвращения.

– Вот именно, что фу, – согласилась Кейти, – да еще как назло в тот момент кто-то из парней к ним ввалился и увидел все это. В общем, позора не избежать, сама понимаешь. Но когда над Фоксом начали ржать, он сам принялся смеяться громче всех, и короче, это было так смешно в итоге, что мы все уже изгалялись не над ним, а над этой пьяной дурочкой Шенон, которая уснула, ничего не подозревая. Через полчаса кто-то из девчонок уже стирал его рубашку, другая полезла к нему в душ… Да, веселое было время…

Кейти оставила чашку и с мечтательной улыбкой подперла подбородок рукой, погрузившись в сладкие детские воспоминания. Я не стала ей мешать, предаваясь собственным мыслям. Да уж, слабое ранимое существо на месте Фокса наверняка бы заработало себе кучу комплексов в той ситуации, если вообще с плачем не вылетело в дверь. Он действовал как вполне уверенный в себе человек, что не вязалось в моей голове с образом ребенка, избитого и изувеченного морально, каким Уорноты взяли его к себе в дом. Или лечение у психологов помогло ему укрепиться? Но как же тогда случай с порванными альбомами, о котором рассказал мне Джеймс? Как объяснить расцарапанное лицо Фэй на фотографии? Или Кевин впадал в истерику только в том, что касалось его близких людей, а в компании не чувствовал себя уязвимым? И бывает ли вообще такое?

– А откуда вообще это пошло – Фокс, Хантер? – спросила я, стараясь выглядеть как можно более беззаботной. – Я вроде слышала, кто-то из компании…

– Ты, наверное, слышала о Фэй, – лицо Кейти из мечтательного в мгновение ока стало серьезным и даже суровым. – Она любила придумывать всем в нашей компании клички.

– А у тебя тоже была кличка? – продолжала упорно улыбаться я. – Что-то типа… Кэт? Кошка?

– Ага. Если бы, – Кейти поджала губы: эта часть воспоминаний, похоже, не вписывалась в категорию «сладких». – Девчонкам она давала всякие мерзкие прозвища, типа «жиробас» или «лошадь». Да и подружек особых не заводила. Больше предпочитала общаться с парнями. Не знаю, что они находили в ней. Что все в ней находили? Она была какой-то… заколдованной, что ли?! Не любила никого, но ее любили все. Но это сейчас я уже это понимаю, у меня самой, слава Богу, растут дети и ума прибавилось, а тогда… тогда мы все хотели дружить с ней.

– Но почему? Значит, было в ней что-то привлекательное, интересное? – отпив чай, поддержала тему я.

Кейти нахмурилась.

– В том-то и дело, что ничего особенного в Фэй не было. Злюка и задавака, вот и все. Говорю же, прямо волшебство вокруг нее витало какое-то. Ну вот сама посуди: она пришла в наш класс в выпускном году, осенью. Что обычно делают с новенькими в таком возрасте?

– Гнобят, – пожала плечом я.

– Вот именно, – подтвердила Кейти, – все уже давно друг к другу привыкли, у всех свои компании по интересам, а тут свежее пушечное мясо, грех не развлечься. И ее пытались гнобить, ну, по крайней мере, первые два дня. А потом… мы сами не заметили, как стали заглядывать ей в рот при каждом слове и мечтать потусоваться вместе. То же самое с учителями. Был у нас математик, мы все его ненавидели, злой как тысяча чертей, чуть немного недоучишь – или на внеклассное занятие останешься до вечера или родителей в школу. Но даже он перед ней растаял. Фэй у него любимая ученица была.

– Она хорошо отвечала на уроках?

Кейти с растерянностью развела руками.

– Нет, не лучше, чем другие, я думаю. Помню, что обычно мы с девчонками даже дрались за право дать Фэй списать. Это считалось большой честью, если она выбирала именно твою тетрадку, почему – теперь уже и сама не могу понять. Но вряд ли она корпела над учебниками, раз с такой охотой использовала нашу помощь.

– Может, ее любили, потому что она была очень красивой? – предположила я. – Красивые люди, как правило, всем нравятся.

И снова моя собеседница меня удивила, потому что долгое время тянула паузу, покусывая печенье и запивая чаем, а затем неохотно, даже робко отвела взгляд.

– Я почему-то вообще не помню, как Фэй выглядела… она так мало с нами проучилась… вроде кажется, что мы ей так поклонялись, будто много лет провели бок о бок, но по факту все случилось за такое короткое время… она ведь даже до фотографирования на выпускной альбом не дожила…

– Ну были же наверняка какие-то фотки с общих вечеринок? – подалась я вперед в попытке помочь ей вспомнить. – Знаешь, как бывает: всем весело, все начинают друг с другом фоткаться. Или просто на память, для подружек.

– Говорю же, не было у нее подружек, – резко отмахнулась от меня Кейти. – И на вечеринки Фэй не ходила. Никогда. Мы виделись с ней только в школе, когда она проходила по коридору и разрешала кому-нибудь из нас идти за ней, нести ее сумку или дать списать. Она всегда была очень ухоженной, очень дорого и модно одетой – это я помню. А вот лицо… мне кажется, оно было из тех лиц, которые не замечаешь в толпе.

– А на меня? – решилась я задать вопрос. – На меня Фэй похожа?!

– На тебя?! – Кейти уставилась так, словно в эту секунду мы в первые в жизни увидели друг друга. – Ну да, что-то общее есть, наверно… но у вас есть одно большое отличие.

– И какое? – затаив дыхание, поинтересовалась я.

– Фэй никогда не разговаривала так долго о других. Вот мы с тобой о ней уже минут десять разговариваем. А она могла говорить только о себе. Какая она крутая, какую одежду она себе купила, как хорошо у нее получается танцевать, бегать, кататься на коньках, как она скоро вырастет и уедет в большой город и чего там добьется. А мы сидели и просто слушали ее часами. Как дурочки.

– Да уж, не лучший вариант для дружбы, – согласилась я, вымучив улыбку.

– А я знаю, почему ты спрашиваешь, – вдруг погрозила мне пальцем Кейти, заставив вздрогнуть от неожиданности. Даже мурашки по рукам побежали, несмотря на теплую погоду и горячий чай.

– И почему? – осторожно поставила я чашку на край стола.

– Переживаешь, что муж до сих пор ее тоже помнит? – Кейти ядовито усмехнулась. – Ревнуешь к его прошлому? К этой теме меня подвела. Молодец, хитрюга!

– А думаешь, он помнит? – с невинным видом добавила и помешала я ложечкой сахар, решив не гасить в собеседнице огонь интереса к чужим любовным перипетиям. – Я у него недавно старое фото девушки нашла…

– Честно? Да. Думаю, помнит. Фэй знала, как прославиться, даже умерла громко, чтобы все запомнили. Ты ведь знаешь, что она утонула?

– Угу, – я кивнула.

– Это было эпохальное событие по меркам нашей деревни, – покачала Кейти головой. – Гражданскую панихиду устроили, сбор пожертвований в школе проводили. А сколько федералов тут крутилось! Озеро прочесывали вдоль и поперек, что только там не нашли, кучу костей всяких, даже жертву какого-то серийного маньяка, который промышлял тут, как выяснилось, лет за двадцать до того, как мы родились. А саму Фэй – нет. Все, как она и хотела: стать известной, прославиться, чтобы о ней говорили. Тьфу, не хорошо так о покойных, прости Господи.

На моих изумленных глазах Кейти осенила себя крестом, как ревностная католичка, а затем продолжила:

– Девчонки все, конечно, вздохнули с облегчением, потому что парни наши после этого будто ото сна очнулись и снова начали нас замечать. До этого ведь только за Фэй и бегали. Хантер, кстати, не исключение. Он же за год до выпуска начал встречаться с Салли Квинт, а так как мы с Салли дружили, я точно знаю, что у них все было всерьез. Она, глупышка, уже представляла, как после выпуска он наденет ей кольцо на пальчик… но тут наступил выпускной год, и в школе появилась Фэй.

– Он бросил Салли? – догадалась я.

– Бросил? – Кейти фыркнула и откинулась на спинку дивана. – Он перестал ее замечать. Будто они вообще никогда не знали друг друга. Открыто, конечно, с Фэй за руку не гулял, но, сама знаешь, со стороны всегда видно, у кого на кого глаза горят. У него горели. На Фэй. Бедная Салли, как назло, еще и от него залетела…

– Ого, – покачала головой я, – и чем все закончилось?

– Она вскрыла себе вены и умерла, – закончила Кейти и вздохнула. – Вот поэтому я бы на твоем месте выбрала Фокса. Он – хороший парень. По крайней мере, он не разбил ничье сердце, когда, как и все, приударил за Фэй. Той-то, само собой, льстило, что оба Уорнота, оба лакомых кусочка – и все ей одной.

«Ничье, кроме сердца Хантера», – подумалось мне, но вслух, конечно же, я ничего такого не произнесла. Судя по тому, что рассказала Кейти, вокруг первой Фэй и правда образовался некий ореол волшебства. Как ей удалось за такой короткий срок подчинить себе буквально всю школу? Уж не вампир ведь она из детских сказок, умеющий гипнотизировать других? Почему девочки терпели от нее унижения, но все равно продолжали добровольно составлять ей «свиту»? Почему мальчики, все как один, теряли голову от нее? Что за неконтролируемый поток флюидов она источала? Обычная ученица обычной старшей школы?

И до чего этот образ опять же напоминал мне Фэй, за которую принимали меня. Собственная свекровь преклонялась перед ней в священном ужасе, Фокс и Хантер запутались с ней в клубке интимных отношений, владелица популярного издания считала ее персоной грата и приглашала «засветиться» среди писателей и политических деятелей. Журналисты интересовались ее жизнью, на социальной странице кипели страсти поклонников. И только два человека на моей памяти демонстрировали к ней яркую неприязнь: полуграмотная домработница Роза и маленький Джейми… И еще мой собственный отец, раздавленный глубокой обидой за маму. Старики и дети? Самые слабые, но, может, и самые искренние?

– Кто же она такая?! – воскликнула я, в ту минуту напрочь забыв о том, что собиралась скрывать свой повышенный интерес к истории. – Как ее настоящее имя? Откуда она перешла в вашу школу?

– Имя? – Кейти почесала затылок и встряхнула плохо прокрашенными светлыми волосами. – Странно, я не думала об этом. Все называли ее Фэй, даже учителя. Нет, конечно, в первый день в школе нам ее представляли по имени… но потом все так привыкли. Да и много лет уже прошло… а насчет остального…

Она хитро прищурилась, и я тут же насторожилась, потому что почувствовала, что мне готовы поведать нечто интересное.

– Фэй переехала к нам откуда-то издалека. Моя тетка занимается недвижимостью, и я помню, как она говорила, что какие-то богачи вздумали поселиться в нашей деревне. В те годы-то здесь еще тише и малолюднее было, чем теперь. Дом они купили через посредника по доверенности. И знаешь, что самое интересное? Никто никогда не видел родителей Фэй. Подразумевалось, что они были, ведь не могла же несовершеннолетняя путешествовать по стране и устраиваться в школу сама, но только ни разу мы не видели их во дворе или на прогулке. Отец никогда не приходил на ее выступления, а мама не посещала родительские собрания и благотворительные вечера. Странно, да?

– Очень… – не могла я не согласиться.

– И дом они потом продавали так же. Ну, после смерти Фэй. Моей тетке прислали доверенность, адвокат представлял интересы, в общем, все через третьи руки и четвертое лицо.

– Понятно, – качнула я головой, подумав о том, что если все сказанное правда – даже разговор с папой о покупке дома не поможет. Заключая сделку, он наверняка общался с посредниками. Ниточка к Фэй обрывалась и здесь.

– И еще, – все больше входя в раж, взмахнула руками Кейти. – Федералы. Когда до этого у нас местный парень утонул, его искал пожарник с багром и трое местных полицейских. Вытянули тело, увезли в морг и дело с концом. А здесь… ты бы видела. И вертолет прилетал, и группа каких-то специально обученных водолазов с техникой, и толпа крепких парней в куртках без опознавательных знаков, но с очень важными лицами.

– Может, потому что не нашли тело сразу, их столько собралось? – потерла я лоб.

– Ну и что? А до этого сколько тел не находили? Говорю же, кучу разных костей со дна нашарили тогда. А если б не утонула Фэй – и тех костей бы никогда не нашли, – решительно отсекла мои соображения Кейти.

– Но… как?.. – аргументы у меня закончились, и я в бессилии тоже откинулась на диване.

Некоторое время мы сидели так вдвоем, в полном молчании, и только слабый шум стиральной машины, работающей в кладовке, разбавлял повисшую над нами гнетущую тишину.

– А я думаю, что ее отец был религиозный фанатик, – заговорила наконец Кейти тем самым голосом, каким размышляющие вслух люди разговаривают сами с собой. – Это все объясняет. Во-первых, это объясняет, почему Фэй никогда не ходила на вечеринки. Ее просто не отпускали. Она сама не раз повторяла, что у нее строгие родители. В основном, мальчикам так отказывала, когда на свидание приглашали. Мы думали, врет. Но вдруг не врала? И она никогда не приглашала никого к себе домой. Никто из нас ни разу не был у Фэй в гостях. Может, у них там все крестами внутри было завешано? Или какой-нибудь каббалой? Может, у нее родители дома в таких одеяниях ходили, что она их стеснялась?! А еще она постоянно хвасталась, что никогда не умрет, что после смерти все равно вернется обратно и будет жить вечно. Разве не библейские штучки, а?

Я молча пила чай и слушала Кейти, не делая попыток высказаться.

– Во-вторых, если родоки сектанты – они могли научить Фэй своим фишкам. Ты же знаешь, как опасно ходить на собрания сект? Они там зомбируют как-то, все деньги отдашь, все с себя снимешь и не очухаешься до последней минуты! Может, поэтому она так всех парней наших заворожила? Ну не настоящая же она фея, в конце-то концов?

– Надеюсь, что не настоящая, – эхом отозвалась я.

– И в-третьих, может, это и не были ее родители вовсе?! Может, ее заманили в секту? Главы сект очень богаты и у них подвязки по всей стране. Тогда понятно, откуда столько федералов – это они нам говорили, что ищут ее тело, а сами шли по следу этих самых сектантов. А что? Я видела в сериале «Секретные материалы», нам никогда правду ни об одном расследовании не говорят! Может, пара важных сектантов всегда хотела себе дочь, и они ее заставляли жить с ними и притворяться их дочерью? Тогда это объясняет, что…

В свойственной ей манере Кейти снова осеклась и умолкла, и я не выдержала, сильно тряхнула ее за руку:

– Что? Ну договаривай же!

– Это объясняет, что Фэй на самом деле не была такой крутой и счастливой, как хотела казаться, – прошептала Кейти помертвелым голосом, глядя в одну точку. – Я вот что тебе скажу. Однажды мы ездили на соревнования по чирлидингу между школами. Мы выступали, делали башню, и Фэй, как обычно, стояла в ней на самом верху. Но когда она спрыгивала, ей под ногу попал камень. Поле для выступлений было гостевое, и мы не знали, откуда тот камень оказался там на траве. Но Фэй приземлилась неловко, больно вывихнула ногу и сбила нам победные очки. Мы не злились на нее. Сложно было злиться на Фэй…

Кейти слабо улыбнулась.

– Но вечером, когда мы отдыхали в корпусе, я допоздна засиделась перед теликом и самая последняя пошла в душ. Он был общим, и когда я вошла, то услышала, что в самой дальней кабинке бежит вода. Я подумала, что там тоже кто-то моется, и хотела уже раздеться, когда услышала странные звуки. Будто кто-то скребся, как мышь. Честно говоря, мне стало не по себе, но я пошла посмотреть. И там увидела Фэй. Она сидела голая на полу под душем, рыдала и скребла осколком какого-то стекла какую-то мокрую бумажку. Уже успела порезаться, пальцы были все в крови, жуткое зрелище.

Кейти заметно передернулась и посмотрела на меня в поисках поддержки.

– И что? Зачем она это делала? – подхватила я.

– Это был акт самоуничижения. Она рыдала и повторяла, какое она ничтожество, что у нее никогда ничего не получается хорошо и так, как надо, что ей надо быть совершенной во всем, а она не смогла. Я, конечно, ее обняла и успокоила, пожалела. Фэй потом взяла с меня страшную клятву, что никому не расскажу о том, что видела ее такой. И я честно никому никогда не говорила, но теперь, после ее смерти, наверное, уже можно… – Кейти смущенно покосилась на меня. – Но она точно была тогда не в себе. Эти проклятые религиозы, видимо, мозги ей свихнули. Я успела разглядеть ту мокрую бумажку. Это была наша общая с девчонками фотка, сделанная днем после соревнования, где мы заняли второе место. Ее должны были повесить на доску почета. Наверное, Фэй стащила ее перед тем, как пойти в душ. И тем куском стекла она полностью сцарапала с фотки себя.

В этот момент меня, внимательно ловившую каждое слово из воспоминаний Кейти и уже поверившую, что ничего более не сможет меня шокировать, даже передернуло.

– Содрала свое лицо с фотографии?! – перед глазами моими так и стоял снимок Хантера, Фокса и Фэй. С пробелом на месте лица последней.

– Напрочь! – торжественно подтвердила Кейти, довольная, что сумела произвести на меня такое впечатление. – Разве это не признак того, что у нее было все плохо с головой? Ее довели! Разве нормальный человек будет так делать?

– Не будет… – вяло пробубнила я, размышляя об истории, которую поведал мне Джеймс о своем брате.

Случайное ли это совпадение, что и Фокс, и Фэй одинаково откликались на неприятные события в жизни? Для Фокса потрясением стало повторное знакомство с биологическим отцом, Фэй же, судя по всему, очень нервно реагировала на любые неудачи, мешавшие ей выглядеть идеально. Как там сказал мой муж, забирая меня из больницы? «Тебе же не нравится, если тебя видят больной». Я помнила, как удивилась его словам в свой адрес, но если бы подобное услышала о настоящей Фэй… – разве это вызвало бы удивление? Нет, послужило бы лишь дополнением к сложившемуся образу.

Ну почему, почему я была такой непредусмотрительной, что позволила себе забыть о находке в тайнике, занимаясь любовью с Джеймсом! Почему упустила такую важную улику из рук! Объединяет ли Фокса и Фэй какой-то общий психоз, признаком которого и являются испорченные лица на фото? Похоже, мне требовался не только почерковед, но и психолог, чтобы разобраться. И вообще… дело ли это рук Фокса?

Подумав так, я даже холодной испариной покрылась. Призрак в темноте у кровати, загадочный фотограф, без взлома проникнувший в дом и растворившийся без следа, снова напомнил о себе, заставив задуматься, под какими масками прячутся окружающие меня люди. Ну ладно Кейти, она не знала, что мой интерес к персоне Фэй продиктован отнюдь не ревностью к мужу, я не признавалась ей, что моя собственная личность отличается от той, которую мне приписывали в последние четыре года. Но Джеймс! Ему-то я рассказывала все искренне с самой первой минуты! И про того, кто испортил их совместное с братом фото, знаю лишь с его слов. Но что бы вспомнил сам Фокс? И кто на самом деле одержимо испортил их снимок?

Прощаясь с гостеприимной и разговорчивой соседкой, я продолжала прокручивать эти мысли в голове и, видимо, выглядела такой удрученной, что Кейти даже расстроилась со мной за компанию.

– Да не переживай ты так, – попробовала она утешить меня, когда мы уже стояли на крыльце, – ну подумаешь, даже если Хантер о Фэй и вспоминает! Она давно умерла, а ты, молодая, красивая, здоровая, рядом с ним! Детей вам надо, вот что. Тогда и на всякие дурные переживания времени не останется.

Помахав мне напоследок, Кейти так и осталась в неведении, что у меня есть маленький Джейми, а Фэй, похоже, раньше времени записали в мертвецы.

Зато подозрительный голубой автомобиль, если он и стоял в конце улицы прежде, уже уехал, и я вздохнула с облегчением. Купив в подвернувшемся по пути цветочном магазинчике букет, я отправилась в колумбарий, посещение которого подробно описывать здесь не буду: ничего знакового для истории с Фэй там не случилось, а мои тихие монологи перед табличкой с именем мамы и так наверняка понятны каждому, кто хоть раз терял родного человека. Тем же, кто еще не испытал этого, лучше как можно дольше оставаться в счастливом неведении.

На обратном пути мое внимание привлекла сияющая витрина крохотной парикмахерской, буквально на два кресла. Остановившись на залитом солнцем тротуаре, я выгребла из сумки тощую стопочку наличных, которые у меня еще оставались, сравнила с ценой, указанной под надписью «Модельные стрижки на любой вкус», и пришла к выводу, что вполне могу себе это удовольствие позволить. В чем прелесть салонов красоты в таких городках, как Гринхиллз, – их персоналу совесть еще не позволяет драть с вас втридорога, а мне вдруг нестерпимо захотелось хоть как-то выйти из образа Фэй не только внутренне, но и внешне.

Если бы я умела предсказывать будущее, то, конечно, не стала бы стричься, зная, что потом как минимум раз об этом пожалею. Но, с другой стороны, если бы я умела предсказывать будущее, этот рассказ вышел бы гораздо, гораздо короче. В общем, как вы уже поняли, дар предвидения обошел меня стороной, поэтому примерно через час я выпорхнула обратно на солнечный тротуар, лишившись хорошей длины своих ухоженных гладких волос и став обладательницей стрижки, которую колдовавшая надо мной мастер обозвала чем-то вроде «удлиненное каре». Она заверила, что мне очень идет, и, глядя на отражение в зеркале, я без проблем с ней согласилась, радуясь, что больше не похожа на Фэй. По крайней мере, на тот образ девочки с длинными темными волосами, который лицезрела на утерянном вместе с книгой снимке.

Стопочка наличных поредела еще немного после того, как я заглянула в пекарню. Когда с коробкой, полной сладких пирожных, подходила к родительскому дому, папа сидел на веранде, читал книгу и пил чай. Запах душистого чабреца разлетался до самой подъездной дорожки. При моем появлении отец отложил книгу и встал, плотно стиснув челюсти, но тот факт, что меня сразу взашей не погнали, уже обнадеживал. Приоткрыв коробку, я показала ему угощение, затем поставила ее на столик рядом с книгой и чашкой и отступила на шаг, рассчитывая, что такой сладкоежка, как он, не останется равнодушным к подарку.

– Я была у мамы сегодня утром, – тихо призналась я, глядя себе под ноги, – у нее там очень красиво.

– Это Джейми, – сурово отчеканил отец, – все организовал.

Я кивнула, не находя слов и снова остро ощущая свое одиночество. В мире не существовало человека, с которым я могла бы поделиться всеми мыслями о своем муже. Всеми подозрениями. Всеми разочарованиями. Всем трепетом, который он во мне вызывал. Уж точно не с отцом, потому что мне он был не сторонник. Оставалось лишь надеяться, что со временем это изменится.

Понимая, что сразу ничего не добьюсь, я развернулась и сбежала с крыльца, когда меня остановил отцовский голос:

– Ты приходила зачем-то, Фэй? Чего ты хотела?

Я сглотнула и покосилась на дом, на который после рассказов Кейти стала смотреть другими глазами.

– Я – Кристина, папа. Просто хотела помириться.

– Нет, – тряхнул он головой, – я что, не знаю свою дочь? То, что ты обстригла волосы и принесла мне мой любимый бисквит, еще ничего не значит. Ты что-то хотела.

Говорить о дочери, попутно называя меня «Фэй», было жестоко с его стороны, но я находилась не в том положении, чтобы обижаться. Несколько мгновений два противоречивых намерения боролись во мне с неистовой силой, пока не победило одно – худшее, естественно.

– Можно мне кое-что поискать в доме? – спросила я.

– Интересно, что же? – с подозрением спросил отец, но жестом показал, что разрешает.

Не заставляя себя ждать, я бросилась обратно по ступенькам. Как и в случае с обыском дома Уорнотов, я и сама не понимала, что собираюсь искать, действовала исключительно по наитию. Сначала проверила нашу домашнюю библиотеку, убедившись, что экземпляр русского романа, правда, в другой обложке, имеется и у нас, и никакой фотографии в него не вложено. Затем прошлась по комнатам, трогая все, к чему тянулась рука. Отец ходил за мной следом, явно не понимая, что происходит, и это отнюдь не работало на укрепление наших отношений, но я уже не могла остановиться. На вопросы о покупке дома он развел руками и ответил недовольным голосом:

– Прошло уже достаточно лет. Да, мы покупали его у человека, пожелавшего остаться анонимным. Но этот дом был в хорошем состоянии, хоть и долгое время стоял на продаже. Мы догадались, что именно этим объясняется его невысокая цена. Но район тут отличный, в доме никого не убивали – я поспрашивал по соседям заранее – так почему бы не приобрести?

– Почему бы не приобрести, – эхом отозвалась я, быстро спускаясь по холодным ступенькам в подвал и дергая за шнур, ведущий к электрической лампочке.

Как и многие другие люди, мои родители имели привычку складывать сюда все, что входило в категорию «нести тяжело, а выкинуть жалко», поэтому раскидывая коробки и раздвигая стройматериалы, я потратила достаточно времени, прежде чем докопалась в самом дальнем углу до предмета, который показался незнакомым. По большому счету, вокруг лежало много незнакомых на первый взгляд или позабытых с детства вещей, потому что при переезде я с беззаботностью юных лет была занята лишь переносом своих пожитков, а на остальные не обращала тщательного внимания, и что именно сложили грузчики в подвал, не разбиралась.

– Папа, мы когда-нибудь держали рыб? – крикнула я, показывая ему на огромный пыльный аквариум, обитый железом и прочно вмонтированный в пол на толстых металлических подпорках. Верх его накрывала такая же стеклянная, окованная железом крышка с многочисленными дырочками по всей поверхности.

– Он прикручен, ты разве не видишь? – сварливо заметил отец. – Штука осталась здесь от прежних хозяев, ее не вынести и не выкинуть. Да пусть стоит, она мне тут все равно не мешает.

Ничего другого, как бы я ни просила, он вспомнить не мог, да и вряд ли аквариум мог иметь какое-то отношение к Фэй, она же считала себя феей, а не русалкой. Но зато находка натолкнула меня на другой вопрос, который тоже не давал покоя.

– Папа, а в каком возрасте я тонула? – спросила я, пробираясь обратно к лестнице и по возможности аккуратно возвращая на место коробки за собой.

– Тонула?! – он фыркнул. – Слава Богу, не при жизни твоей матери, иначе бы еще раньше в могилу ее свела.

– В смысле? – не поняла я и даже остановилась на полпути. – Я точно помню, что упала в воду и тонула. Может, мы приезжали куда-то отдыхать? Я могла быть школьницей, мне кажется, это еще в детстве случилось. Знаешь, страх водоемов немного меня напрягает, вдруг мне придется поехать куда-то с маленьким Джейми, он захочет купаться, а я так боюсь воды, что даже не могу заставить себя к ней подойти. Надо понять, как перебороть себя, я должна быть в состоянии помочь ребенку, если что. Надо бы мне самой для начала научиться плавать.

В этот момент отец как-то странно на меня посмотрел – я уже видела такие взгляды. Видела, когда ляпала окружающим что-то, свойственное не Фэй, а Кристине. Папа постоял немного в некотором ошеломлении, затем, не говоря ни слова, стал подниматься наверх, тяжело хватаясь рукой за перила. Увидев, как он потирает грудь, я бросилась за ним.

В гостиной он первым делом отыскал в аптечке таблетку нитроглицерина, сунул под язык и опустился на диван, сильно сжимая пальцами подлокотник. На меня он смотреть избегал, зато поглядывал на телефон, лежавший на столике у дивана.

– Папа?! – едва ли не закричала я, не понимая, что происходит.

– Альбомы… – подняв дрожащую руку, он указал на книжный шкаф, – за дверцей.

Я послушно открыла дверцу и достала наши семейные фотоальбомы. Смотреть на улыбающееся мамино лицо было физически больно, но отец, морщась, потребовал найти другие. Наконец, я отыскала и подала ему нужный. Пролистав страницы, он молча ткнул в разворот, где маленькая я, счастливая и мокрая, по пояс в воде поднимала в небо фонтан брызг ладонями.

– Ты плавала как рыба… – пробормотал он, отворачиваясь.

В моей памяти на этом месте зияла пустота. Как так получилось, что я забыла целый кусок собственного детства? Даже теперь, глядя на смеющуюся девочку, на собственное лицо, я испытывала ощущение, словно смотрю на какого-то чужого ребенка. Попыталась представить, как плаваю, как брызгаюсь – но вместо этого ощутила лишь жуткий мороз по коже, тяжесть в груди, булькающие пузырьки воздуха в носу, которые покидают легкие и ничем не восполняются, вселяя ужас скорой смерти…

– Они говорили мне, – донесся приглушенный голос отца.

– Говорили что, папа?

Он вздрогнул и покосился на меня, затем схватил телефон, покрутил его в руках, будто бы не решаясь набрать номер.

– Кому ты собрался звонить? – потребовала я ответа.

Папа сжал телефон крепче.

– Не знаю. Врач говорил, что ты можешь быть опасна.

– Какой врач?!

– Не знаю, – снова повторил он, и в глазах блеснули слезы. – Врач, с которым я разговаривал после твоей аварии… когда ты стала совсем другой… забыла о маме… мне говорили, что тебе нужно лечиться… наблюдаться у специалиста…

– Папа, я не сумасшедшая! – воскликнула я, сообразив, о чем идет речь, но он лишь больше отшатнулся от меня. – Папа, ну как ты можешь так обо мне думать!

Схватив сумку, я в сердцах вылетела за дверь, смахивая собственные слезы. Ситуация просто превысила все допустимые границы для моих нервов. Я ожидала от отца если не поддержки, то хотя бы какого-то крохотного шажочка навстречу, намерения хоть немного помочь, банальной терпимости. Куда он порывался звонить? Бригаде психиатров?! После ночной ситуации с проникновением в дом Джеймсу оставалось бы только подтвердить, что у меня съехала кукушка, и кто знает, не заперли бы они меня далеко и надолго? Проблема заключалась в том, что я сама не до конца знала, не сошла ли с ума. Удивление отца, его слова о том, что я любила плавать, напугали меня. Почему до последней секунды я считала иначе? Почему допустила, что все называли меня Фэй? Почему нигде нельзя найти ее лицо? Почему никто кроме меня ничего подозрительного не замечает?!

Я поймала себя на мысли, что шагаю по улице, плачу и задаю себе эти вопросы вслух, только когда несколько встречных прохожих обернулись. Пришлось присесть на скамью, отдышаться, взять себя в руки и успокоиться, ведь в ситуации, когда тебя считают, мягко говоря, «не в себе», самое худшее – это поддаться справедливому гневу, бунтовать против окружающих и еще больше казаться невменяемой. Поэтому, поднявшись, я тряхнула своим новым «удлиненным каре», подняла как можно выше нос и отправилась на станцию покупать билет на обратный автобус. Меня вновь ждала семья и жизнь, приобретенная Фэй, но только теперь я переполнялась спортивной злостью и желанием сделать это все своим собственным.

Видимо, ради восстановления баланса справедливости удача решила в тот день держаться на моей стороне, потому что мне не только достался билет на самый ближайший рейс, отходивший через пятнадцать минут, и никем не занятое соседнее место, что позволило устроиться по-королевски, но и в салоне работал портативный экран. Водитель включил центральный канал, по которому показывали конец какого-то фильма, а затем появилась заставка новостей. После информации о встрече мировых лидеров и вновь принятом дорожном законе включили репортаж с места событий.

– Сегодня, после долгого рассмотрения дела Патрика Брауна, – заговорила в микрофон молоденькая репортер, и за ее спиной камера выхватила вход в здание суда, – ему наконец-то вынесен обвинительный приговор. Напомним, Патрик Браун, коренной житель Карлстауна в возрасте сорока восьми лет, обвинялся в преднамеренном заказном убийстве бывшего мэра этого города, Роберта Рамзи, чей пост теперь занимает Изекиил Гольденберг. Патрик Браун совершил пять выстрелов в грудную клетку Роберта Рамзи, подкараулив того у собственного дома, после чего был арестован полицией, но до сих пор отрицал вину. Некоторое время назад медицинская комиссия всерьез рассматривала возможность признать Патрика Брауна невменяемым, но после освидетельствования суд все-таки вынес решение, которое стоит считать финальным. Патрику дан пожизненный срок. Вот как он отреагировал на вынесение приговора.

Дальше включилась запись съемок из зала суда. Скрученный под руки дюжими охранниками, рыжебородый несчастного вида мужчина сопротивлялся и орал, что есть силы: «Это не я! Я не виноват! Я никого не убивал! Меня заставили! Меня заставил нагуаль! Нагуаль! Нагуа-а-аль!»

Что-то обожгло мне голые колени, оказалось, что это выплеснулся горячий кофе, пластиковый стаканчик с которым я купила перед самой посадкой и взяла с собой в салон. Женщина, занявшая место на другой стороне ряда вровень со мной, сочувственно подала мне салфетку от своего бутерброда.

– Было сразу понятно, что невменяемым его не признают, – вздохнула она, пока я вытиралась, пребывая в полнейшем оцепенении. – Это ж надо – мэра застрелить! Да если ему такую поблажку дадут, все начнут косить под невменяемых. Так что, может он и больной, но в воспитательных целях, чтобы другим не хотелось повторять, ему только строгая мера и светит.

Я наконец-то сумела открыть рот, поблагодарить ее за салфетку и отвернуться к окну, чтобы притвориться спящей. Мне не хотелось вступать в разговоры, потому что требовалось подумать. Подумать, как себя вести и что говорить, потому что к кому идти за помощью – я поняла в ту же секунду, как второй раз в жизни услышала это странное, незнакомое уху слово «нагуаль».