7

Нагуаль.

Как часто впоследствии и с какой разной эмоциональной окраской мне доводилось произносить это слово: страх, злость, отчаяние и даже жалость. Да и теперь, когда все осталось позади и кошмары, истязавшие меня на протяжении долгого времени, почти развеялись, мои пальцы все еще дрожат, складывая буквы именно в этой очередности. «Н», «а», «г», «у»…

И тем удивительнее, что впервые услышав это слово, я не придала ему никакого значения. Оно казалось мне лишь бессмысленным набором звуков, слетевшим с губ эксцентричной незнакомки, очевидно желавшей меня то ли шокировать, то ли подразнить. И только судьба, не иначе, решила второй раз ткнуть носом, как недогадливого котенка – в миску с молоком, и заставила сесть именно в тот автобус и увидеть именно тот выпуск новостей, где раздавленный суровым приговором осужденный в отчаянии прокричал всем вокруг: «Меня заставил нагуаль!»

А разве меня саму не заставили? Разве кто-то другой не распоряжался по-своему моей жизнью и моим именем на протяжении последних четырех лет? Застрелить мэра – преступление хуже некуда, но чем лучше не явиться к постели собственной умирающей матери? С этой точки зрения «нагуаль» стал неким ключом, которым я теперь могла исследовать окружающие меня многочисленные замочные скважины.

Но только не в одиночку. Кем бы ни являлась Фэй, по следу которой я намеревалась идти, как охотничья собака, она все равно превосходила меня в своих умениях. Она умела притворяться мной, а я ею – только пыталась. Она умела влюблять в себя и подчинять своей воле других людей, а я, похоже, едва с громким треском сама не влюбилась – в мужчину, который носил на груди самое ненавистное мне с некоторых пор имя. Она знала что-то такое, что было недоступно мне – до поры. Чтобы хоть как-то сравнять силы в этом неравном противостоянии, мне требовался друг, и вот тут начинается довольно трудная для меня часть истории.

Если бы я знала, что кое-кто из тех, кого попрошу о помощи в качестве друзей, в конце концов заплатит своей жизнью за благополучное разрешение моей проблемы – никогда не стала бы этого делать. Но с другой стороны, если бы я не начала искать тех, кто мог бы мне помочь – моя история о Фэй, возможно, имела бы иной финал, а, возможно, и вовсе осталась бы никому не известной, так как рассказать ее было бы уже некому. Этот вопрос до сих пор мучит меня, и однозначного ответа на него, видимо, мне уже не найти.

Так или иначе, тогда, в прошлом, я отправилась к единственному человеку, которого искренне считала мудрее всех вокруг. Именно так, «мудрее», потому что умный, знающий все и обо всем, – еще не значит способный найти правильное решение. Мой отец был образованным, начитанным человеком с широким кругозором, но все-таки ему не хватило мудрости, чтобы заглянуть в меня поглубже и понять, где заканчивается Кристина и начинается Фэй. Впрочем, как и многим другим. Я надеялась, что мой новый союзник так не поступит.

У меня были основания в это верить. Профессор Говард Хенли, преподававший в моем университете на историко-биологическом факультете и имевший за плечами диссертацию по нейролингвистике, заглядывал и к нам, чтобы прочесть курс лекций по второй сигнальной системе, а попросту говоря – речи, но даже довольно короткого времени знакомства с ним моим однокурсникам хватило, чтобы стать его преданными учениками. Он обладал той мудростью наставника, которая позволяла ему каким-то чудесным образом не впихивать знания в наши головы, а заставлять нас самих к нему за этими знаниями тянуться. Таким высоким искусством владеет отнюдь не каждый преподаватель. Он не нес в себе пафосный образ «великого профессора», не боялся выглядеть смешно или чудаковато. Если его лекцию не слушали – мог лечь прямо на стол, вынуть из кармана пиджака тетрис и с упоением предаться игре, не обращая внимания ни на кого вокруг. Обычно у всех открывались рты от подобной вопиющей наглости, на что профессор Хенли любил повторять с улыбкой: «Учитель приходит, когда ученик готов». Стоит ли говорить, что в итоге мы все были готовы? Хотя бы для того, чтобы разгадать, в чем кроется подвох.

Кто мог лучше помочь мне разобраться в значении непонятного слова «нагуаль», чем человек, всю свою жизнь посвятивший науке? Кто сумел бы пояснить причины всеобщей любви к Фэй, как не тот, кто сам изучал процессы в человеческой психике и управление ими? Я надеялась, что профессор Хенли не поскупится и даст мне самое мощное оружие в мире – знание. А еще – мудрый совет.

Тем не менее, шагая среди просторных зеленых газонов по вымощенным дорожкам студенческого городка, я испытывала подспудный страх от того, куда именно направляюсь. Мои последние воспоминания «докатастрофичного» периода обрывались здесь, и хотя пейзаж выглядел вполне мирным, а парни и девушки, выходившие из учебного корпуса, совсем не обращали на меня внимания, считая, видимо, одной из своих, мысль о том, что же случилось в тот день, который стерся из памяти, не давала покоя.

Если в амнезии виновато травмирующее событие, как утверждал мой лечащий врач, то связано ли оно с самим местом – то есть, зданием университета? Вдруг я зайду туда, начну подниматься по тем же ступеням – и все в моей голове снова перевернется? Или же стоит искать причину всех бед именно в человеке, чью протянутую ко мне руку я видела в полусне? Он окликнул меня из-за спины, значит, вошел в здание за мной следом. Был ли это кто-то из одногруппников, догнавший меня по пути на лекцию, на которую я опаздывала в тот день? Был ли это некто, не имеющий отношения к моему курсу, человек с улицы, со стороны? И что же случилось после того, как я к нему обернулась?!

Пересилив интуитивное нежелание, я стиснула кулаки, выдохнула и потянула на себя тяжелую входную дверь. После уличной жары внутри помещения ощущалась приятная прохлада, студенты сновали мимо меня, замедлившей ход, торопясь в аудитории или – с еще большей скоростью – обратно, на волю. Никто, пожалуй, не замечал, что со мной творится. Я поднялась на пару ступеней вверх, остановилась прямо посреди лестницы, закрыла глаза, будто на яву погружаясь в сон. «Кристина…» – снова зазвучал в ушах тот же голос. Я открыла глаза и обернулась, в точности копируя свои действия в прошлом.

И ничего. Мой взгляд наткнулся на выход, удивленное лицо какого-то парня, заметившего мое странное поведение. Он обогнул меня, наверняка борясь с желанием покрутить у виска, закинул на плечо рюкзак и отвернулся. Я только тряхнула головой. Пробел на месте последних четырех лет никуда так и не делся, и даже мой любительский «следственный эксперимент» не помог. Врач говорил, мол, оказавшись в схожей ситуации, можно вспомнить, так почему память не вернулась ко мне на этой же лестнице?! Или университет здесь вообще ни при чем, и до истинной причины я просто еще не докопалась?!

В учебной части, как и следовало ожидать, мне сообщили, что Кристина Романоф действительно являлась студенткой, но четыре года назад взяла сначала академический отпуск, а затем и вовсе забрала документы и отчислилась. Зимой, то есть, спустя каких-то три-четыре месяца после того, как перестала посещать занятия. А занятия она, то есть, я, перестала посещать после одного сентябрьского утра, когда кто-то окликнул ее на ступенях университета. Дальше в ее жизни все складывалось по заведомо известному сценарию – знакомство с братьями Уорнот, замужество, головокружительная карьера, правда, жизнь эта походила больше на привычный уклад для Фэй.

Секретарь, выложившая мне информацию, почитывала модные журналы и лица с обложек знала, поэтому ничуть не сомневалась, что я, то есть, Фэй, поступила совершенно правильно, променяв учебу на молодого, красивого и богатого мужа, а общество студентов – на высший свет. В глазах девушки светилась легкая зависть, когда она признавалась, что восхищается таким успехом. Впрочем, она заверила меня, что если появится желание – можно восстановиться вольным слушателем на том же курсе, а впоследствии – и перейти на полноценное обучение. По ее лицу я видела: она не верила, что мне захочется этого всерьез. На моем месте она бы такого не захотела. Чувствуя себя полной дурой, я снова завернулась в защитную броню образа Фэй и откупилась от нее автографом, благодаря которому получила еще и подсказку о том, что сегодня у профессора Хенли лекции уже закончились, но его можно успеть поймать в личном кабинете.

Двигаясь по огромному зданию университета в сторону северного крыла, где располагался историко-биологический факультет, я думала о своих бывших сокурсниках. Они все уже стали выпускниками, наверняка обзавелись семьями и работой, и где-то среди них – моя дорогая прежняя подруга Джесс. Она была второй в списке тех, кого мне хотелось рядом с собой видеть, но что-то подсказывало: вряд ли это желание окажется взаимным. Фэй решительно избавлялась от людей, близких Кристине, если судить по истории, приключившейся с родителями. Что же она натворила с Джесс?!

Мне еще только предстояло выяснить это лично, а пока что я добралась до двери с нужной табличкой и осторожно постучала. Ответа не последовало, и на какой-то миг стало обидно, что все впустую, профессор уже ушел домой или по другим делам, и мне придется снова возвращаться сюда, опять подниматься по лестнице, вызывающей в душе смешанные чувства, надеяться на помощь, прокручивать в голове мысленный диалог, и все время мучиться, думая о нагуале. Поэтому я не придумала ничего лучше, как потянуть на себя дверь, которая оказалась незаперта, и застала во всей красе то, что как нельзя лучше характеризовало профессора. Уткнувшись вместе с парнем в халате лаборанта в монитор компьютера, Говард Хенли был так поглощен спором, что, похоже, даже не слышал стука в дверь.

– Извините, – откашлявшись, прервала я их.

Профессор оторвался от монитора, снял очки, его суровое лицо потомственного скандинава чуть смягчилось, ежик серебристо-седых волос выглядел точно так же, как и четыре года назад. Сам он, крупный мужчина в годах, поднялся из-за стола, изучая меня взглядом.

– Вы на пересдачу? – требовательно осведомился он.

– Нет, – от волнения я мгновенно забыла все стройные диалоги, в которых так красиво излагала суть проблемы, а профессор Хенли терпеливо отвечал. – Я… мне… нам нужно поговорить.

Мужчины обменялись взглядами, после чего профессор слегка кивнул, а лаборант, пробормотав напоследок что-то вроде: «Все равно так не получится», отбыл восвояси, оставив нас наедине.

– Ну проходите, – предложил Говард Хенли, вновь усаживаясь за стол и подзывая меня жестом руки. – И чего же хочет от меня такая красивая дама?

Он улыбнулся знакомой обаятельной улыбкой, и мне, как и раньше, подумалось, что в свои пятьдесят два профессор легко даст фору многим молодым людям по части успеха у женщин. Интересно, Джеймс с годами станет таким? Его мужественность сейчас напоминала сексуальность молодого сильного хищника, в профессоре Хенли же таилось нечто, ассоциирующееся у меня с дорогим сандаловым деревом или закаленной дамасской сталью. Тот случай, когда годы не портят, а лишь добавляют ценности и раритетности предмету.

– Вы меня не помните? – поинтересовалась я, нерешительно заняв кресло под прицелом смеющихся голубых глаз бывшего наставника.

– У меня фотографическая память на лица, – кивнул он, – чего не скажешь о памяти на имена и даты. Вы пишете у меня курсовую? Точнее, должны писать, но еще не брались, а защита через два дня? Ну расскажите хоть, какую тему взяли, попробую помочь.

– Я училась здесь четыре года назад, – выдохнула я… и неожиданно для самой себя разрыдалась.

К чести профессора нужно сказать, что он повел себя как истинный джентльмен: налил в стакан воды из стоявшего на столе графина, подал бумажный платок и терпеливо ждал, сцепив в замок пальцы на столешнице, пока я выплачусь на его воображаемом плече. Наверное, именно этого мне не хватало в минувшие три дня: чтобы кто-то просто сидел, молчал и слушал, как я рыдаю. Не смотрел на меня с подозрением в притворстве или сумасшествии, не вываливал на меня чужие семейные тайны, а просто слушал о моей беде.

– Легче? – с сочувствием поинтересовался он, когда мои рыдания чуть-чуть поутихли.

– Угу, – кивнула я и высморкалась в скомканный платок.

– А теперь рассказывайте, – профессор расслабленно откинулся на высокую спинку кожаного кресла, – только уже без эмоций, по порядку.

Я действительно не ошибалась, надеясь на его мудрость и умение понять. Профессор Хенли слушал мой сбивчивый рассказ очень внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы, и я сама не заметила, как мы перешли на беседу о моем детстве, о родителях, о том, почему мне захотелось выбрать свою профессию и до сих пор есть желание к ней вернуться. Во мне будто душа распахнулась, и в тот момент я нигде не чувствовала себя так дома, как в этом просторном, хорошо проветренном кабинете с массивной добротной мебелью, где все стены занимали полки с учебной и профессиональной литературой, а за столом сидел человек, готовый поставить себя на мое место и только после этого о чем-то судить. Я любила своих родителей, жалела и продолжала тянуться сердцем к папе, но тогда, на тот короткий миг, мне отчаянно захотелось, чтобы мой отец был таким, как Говард Хенли, или вовсе, чтобы этот профессор и был моим отцом.

– Вы хотите знать мое мнение? – заключил он после того, как я выложила все, что могла, и умолкла. На столе перед ним к тому времени появилась газетная вырезка с надписью, которую мне пришлось показать, рассказывая о преследователе-маньяке.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – помогите мне понять, как действовать дальше! Мне больше не к кому обратиться, кроме вас.

Глядя прямо перед собой, Говард Хенли пожевал губами, словно собираясь с мыслями и тщательно подбирая слова.

– Видите ли, Кристина… – начал он, – если вам интересно мое профессиональное мнение, я считаю, что в этой истории нет ни капли мистики, и ваша Фэй была обычной девушкой, не более того.

– Вы можете найти всему логическое объяснение? – пролепетала я, в волнении стискивая в ладонях ремешок сумки и испытывая волну невероятного облегчения.

– Вам ведь нужен скептик? – успехнулся профессор. – Вы ведь за этим пришли ко мне? Фантазеров вокруг вас, насколько я понял, и без меня хватает.

– Наверно…

– Значит, как скептик, я могу твердо сказать: да, у меня есть возможность найти всему логическое объяснение. Другой вопрос: готовы ли вы будете принять его?

– Я уже ко всему готова, – только и покачала я головой, – но если есть шанс доказать, что Фэй не была феей на самом деле, буду только за него.

– Значит, слушайте. Во-первых, вот это, – он приподнял газетную вырезку и слегка помахал ею, – писал не маньяк и не психопат, как вы подумали. Это писал человек, который хотел, чтобы вы думали, что ее писал маньяк и психопат. Кто-то намеренно сводит вас с ума, Кристина.

– Почему вы так решили?

– Во-первых, – Говард Хенли снова мягко усмехнулся, – люди, психика которых доведена до подобного бредового состояния, до навязчивых маниакальных идей, при которых исторгается уже чистый поток сознания, как например, в этих бессмысленных угрожающих фразах, редко могут скрывать свое состояние от посторонних. Это поведение просто не стыкуется с поведением преследователя, которого вы описываете, достаточно умного и хитрого, чтобы не попадаться на глаза в довольно сложной ситуации, как например, с проникновением в жилище.

– Он притворяется?!

– Он или она, – профессор развел руками, – то, что написано от мужского лица, еще ничего не значит, если, как мы поняли, это фальшивка.

– Но…

– Истории и медицине известны случаи, – перебил меня профессор Хенли, загоревшись идеей, – когда серийные убийцы и психопаты долгое время жили в обществе и считались отличными мужьями и отцами, почетными гражданами. Даже близкие, живущие бок о бок, не догадывались о том, что за человек находится рядом с ними на самом деле. Их мозг мыслит извращенно в нашем понимании, да. Но он мыслит по-своему {гениально}. Они могут играть с полицией и жертвой, оставлять зацепки, которые скорее дразнят, чем выводят на их след, им интересно посостязаться умами. Но вот этот откровенный бред, – он фыркнул, – до такого уважающий себя маньяк не опустится. Или ищите человека, у которого было тяжелое детство, в основном, отношения с матерью, но при этом в настоящем нет никаких поводов считать его больным, или… знайте, что с вами играют.

– Но зачем кому-то пугать меня так?!

– Ищите мотив, – пожал Говард Хенли плечами. – Я бы поставил на деньги. Деньги правят миром после секса. Сексуальный мотив, как мне кажется, здесь слишком наигран, чтобы считать его подходящим.

– Это может быть мой муж? – с трудом заставила себя произнести я: даже теперь мне не хотелось верить, что тот Джеймс, которого чуть не полюбила, мог злонамеренно мстить.

– Это может быть кто угодно, – решительно отрезал профессор. – И этот кто-то уже почти добился своего. Посмотрите на себя. Сколько вы в общей сложности спали за последние дни? Недосып крайне вреден для любого, даже молодого человека. У вас расширены зрачки, дыхание и пульс учащены, артериальное давление наверняка подскочило сверх нормы. У вас уже развивается невроз, это очень опасно, потому что заработать его легко, а вот вылечить потом невозможно, можно лишь снять острый период, загнать вглубь. То напряжение, которое вы испытываете сейчас, еще немного и доведет вас до панической атаки. Постоянное ощущение «преследователя за спиной» – это один из признаков, вот вам и автомобиль, который всюду мерещится. Дальше вы начнете задыхаться, потеряете связь с окружающей реальностью, можете наделать бед.

– Я не сумасшедшая! – запротестовала я. – И если мне действительно сегодня утром показался похожий автомобиль, припаркованный дальше по улице, согласна, пусть это будет неврозом. Но что вы скажете о кадиллаке, который я видела очень близко, да еще на лесной просеке, где он никак не мог быть!

– Вы так же видели похожий автомобиль, – заговорил профессор более мягким, успокаивающим тоном, и я напомнила себе, что допустила ошибку, забылась, слишком рьяно доказывая, что «в себе». – В первый раз вы с супругом ехали домой из больницы, он упомянул о слежке, вы видели машину мельком, в боковое зеркало, ведь так?

Удрученная, я кивнула.

– Возможно, это и в самом деле были репортеры. Вряд ли тут можно точно рассмотреть и запомнить детали, особенно, если вы не рассчитываете увидеть машину еще раз потом. Вы запомнили цвет, марку, затем в лесу наткнулись на похожий автомобиль, и фантазия сыграла с вами злую шутку. Вы говорите, что внутри кто-то сидел, вам открыли дверь, но сами не выходили. Но представьте, что вы ехали бы за рулем, а перед вами на дорогу из лесной чащи выскочила бы полуголая девушка. Кто поручится, что это не западня? В наше время за каждой несчастной беглянкой из-за кустов может выпрыгнуть целая банда, работающая на приманку. Что, если в кадиллаке сидела женщина, но она сама побоялась выйти к вам?

– Машина уехала обратно, когда появился грузовик.

– Вы же упомянули, что дорога была узкой. Возможно, водитель понял, что им не разминуться, а так как вы не торопились сесть в салон, решил, что люди в грузовике вам помогут, а сам сдал назад, чтобы вернуться позже. Вы же недолго оставались там?

– Муж увел меня почти сразу, – глухим голосом призналась я, ощущая неуютную дрожь в плечах.

Как и обещал, профессор Хенли с безжалостностью прирожденного скептика рубил в пух и прах все домыслы, которые так прочно успели укорениться в моей голове. Что, если все это время я ошибалась? Когда мы с Джеймсом ехали из госпиталя и заметили автомобиль, мне было не страшно. Но позже, после найденной в прикроватной тумбочке газетной вырезки, я как раз и начала бояться. И там, на лесной дороге – боялась уже всерьез. Не этого ли и добивался человек, записку написавший? А чего стоит напугать среди ночи, а затем бросить одну? Может, голубой автомобиль, припаркованный в конце дороги у дома Уорнотов, был просто соседским голубым автомобилем? И лишь в моей голове он приобрел другие, пугающие черты?

– А Фэй, – уцепилась я за другую загадку, – та Фэй, которая утонула много лет назад? Почему все любили ее?

– Харизма, – просто ответил профессор, – я прожил уже достаточно, наблюдая за людьми. Многие женщины без ума влюбляются и выходят замуж за горбоносых, лопоухих, волосатых, маленьких, щуплых и бедных мужчин и всю жизнь хранят им верность. Многие мужчины женятся на толстых безобразных бесприданных женщинах, боготворят их и активно занимаются с ними сексом. И знаете, как они объясняют этот феномен? Харизма. Их цепляет в избраннике нечто, что они не могут объяснить. Редкий дар, а в совокупности с соответствующими условиями в детстве – почти смертельное оружие. Вы знали, что многие дети уже в возрасте двух-трех лет виртуозно манипулируют родителями и бабушками-дедушками, добиваясь от них всего, чего нужно? Мы же ничего не знаем о детстве вашей Фэй. Ищите причину там.

– А почему тогда никто не помнит ее лица?

– Это еще одно доказательство моей правоты. Люди настолько очаровывались ее харизмой, что переставали видеть ее настоящие черты. Это фокус нашей с вами психики. Большинство людей мыслят шаблонно, и в их голове не укладывается, что приятный и красивый душой человек может быть уродлив внешне, поэтому со временем, при частом и близком общении, они перестают видеть его внешние недостатки. «Глаз замыливается». А учитывая, сколько лет прошло с тех школьных времен, только впечатления замыленного глаза и остались.

– Но соседка, с которой я общалась, говорила, что Фэй была совсем не милой девочкой… – попробовала возразить я. – Злобной и высокомерной.

– А еще она упоминала, что та увлекла за собой самых завидных мальчиков класса, не так ли? – рассмеялся профессор. – Кристина-Кристина, неужели вы сами так плохо знаете женщин?!

– Думаете, это зависть? – рассеянно предположила я.

– Вряд ли злонамеренная. Скорее, подсознательная. Девочкам часто хочется подражать более успешной подруге, особенно, в подростковом возрасте, когда сильна тяга создать себе кумира, но при этом они могут так же сильно ненавидеть свой идеал. Именно за ее недостижимую идеальность. И говорить о ней за спиной гадости другим подругам по несчастью.

– Подождите, – я сжала виски, ощущая, как начинает раскалываться голова, – то есть, вы считаете, что Фэй была не особой красавицей, но умела обаять харизмой, и, возможно, была не такой уж злобной стервой, какой ее считали завистливые девочки?

– Я бы вообще не стал верить чужому мнению, если не видел человека своими глазами, – криво усмехнулся профессор. – Людская молва – слышали про такое? Оговорить можно любого. Так же как и вознести до небес.

– Но как же тогда случай в душе, когда Фэй царапала фотографию?!

– Думаете, она не догадывалась, что говорят о ней за спиной? Вам хватило угрожающей записки, чтобы впасть в невроз. Думаете, она находилась в лучшей ситуации?

– А фотография, которую я нашла в доме мужа?!

– Да-да, его прошедший через насилие старший брат. Вы, собственно, с тем братом-то разговаривали об этом? В любом случае, если мальчики какое-то время встречались с Фэй, они могли тоже видеть такое ее поведение. И кто-то из них мог зачем-то повторить ее поступок.

Я покусала губы.

– А то, что после ее смерти городок наполнили федеральные агенты? А родители девочки, которых никто не видел?

– А ваши собственные глаза? – на губах профессора продолжала играть жалостливая улыбка. – Вы пробовали представить собственное лицо, когда скучающая в одиночестве соседка рассказывала вам это? Иногда ради реакции слушателя рассказчик готов как угодно приукрасить историю. Трепет и шок – очень сладкая награда за старания.

– Дом продавали анонимно…

– После потери дочери? Хм, я бы тоже предпочел, чтобы кто-то другой занялся домом, где она провела последние дни жизни, если меня изнутри съедало такое горе. И чтобы мне не задавали личных вопросов.

– То есть, все, что мне рассказывали до этого про Фэй – неправда?!

– Люди любят страшные сказки. Особенно, если их слушают с открытым ртом.

Я выдохнула и покачала головой.

– Вы и правда скептик, профессор…

– Ну уж какого просили, такого и получили, – с довольным видом хлопнул в ладоши и рассмеялся он.

– А что же тогда со мной? Как объяснить тот факт, что в последние четыре года я вела себя, как девочка из той самой сказки, и даже называлась так же – Фэй? И вы мне так и не сказали про нагуаль? Вы когда-нибудь встречали такое слово?

Смех Говарда Хенли резко оборвался, сменившись тяжелой задумчивостью. Профессор поднял на меня взгляд, затем опустил его, будто увлекшись тем, что поигрывал лежавшей на столе серебряной ручкой.

– Встречал, – наконец отозвался он, – но в очень узких кругах. В профессиональных кругах, если вернее. Вы точно готовы к тому, что ответ может вам не понравиться?

– Точно, – кивнула я, отсекая себе все пути к отступлению.

Профессор стрельнул в меня глазами.

– Я буду говорить простым языком, без терминов, чтобы вам легче было понять. Но, пожалуйста, выслушайте меня внимательно, прежде чем о чем-то спорить. Я могу ошибаться. И даже настаиваю, что ошибаюсь со своим предположением в вашем случае. Но если меня просят высказать мнение, я его высказываю, так что не обессудьте.

– Хорошо, – едва слышно прошептала я.

Он тяжко вздохнул и поморщился.

– Вы, наверное, ничего не слышали о мифологии индейцев?

– Мало что, – пожала я плечами.

– Они называли нагуалем двойника, в которого человек, якобы мог превращаться. Пре-вра-щать-ся – вы обратили внимание на это слово?

– Обратила, – заверила я и поежилась.

– Но это только одно из значений, и я думаю, что в вашем случае здесь ближе толкование Кастанеды, потому что именно из его теории и выросло то, что мы в современном научном мире называем тоналем и нагуалем. Впрочем, это всегда называлось по-разному. Сознательное и бессознательное, например.

– Как у Фрейда? – нахмурилась я, а профессор, наоборот, казалось, слегка расслабился, видимо, обрадованный тем, что со мной удается вести беседу на эту тему.

– Не совсем. Но близко. Видите ли, если мы будем говорить обо мне, как мы назовем вот это? – он похлопал себя по лацканам хорошо скроенного пиджака.

– Одежда? – принялась гадать я. – Оболочка?

– Оболочка близко, – согласился он и с многозначительным видом пояснил: – Говард Хенли. Видя меня, вы знаете, что перед вами Говард Хенли собственной персоной.

– Логично, – с осторожностью согласилась я.

Профессор прижал пальцы сложенных ладоней к губам.

– В детстве, играя, я представлял себя Индианой Джонсом, и это мне так нравилось, что иногда я просил родителей и друзей называть меня Индианой. Иногда я искреннее верил, что я – это Индиана, а никакой не Говард Хенли. Говард Хенли был тоналем, видимой, осознанной личностью, если хотите. И является им до сих пор. Индиана был, грубо говоря, моим нагуалем. Моей полной противоположностью, но мало кто знал, до какой степени я желал в него превратиться. Он воплощал в себе все то, чем я никогда не мог стать. Он был ловким и смелым, а я был тихим мальчиком, погруженным в книжки. Он рисковал жизнью, исследуя опасные гробницы, я даже не карабкался по деревьям, опасаясь упасть и сломать руку. Он был моей темной стороной, моей чертовщинкой. В которую я пре-вра-щал-ся в игре.

– О чем вы говорите?! – уставилась я на него.

Профессор Хенли вздохнул еще тяжелее.

– Я не случайно спрашивал вас о вашем детстве, Кристина. Если я все правильно понял, вы родились поздним ребенком, в семье, где очень тяжело пережили потерю первой дочери.

– Да, это так. Но…

– Значит, с самых ранних лет вы ощущали на своих плечах тяжесть смерти своей старшей сестры, которую даже не знали.

– Почему вы…

– Ваши родители очень боялись второй потери – тут я могу вам хоть руку, хоть голову дать на отсечение. Они боялись потерять вас, как и первую дочь. Это боль, от которой нет спасения. Поэтому могу предположить, что с первых дней жизни вы находились под гиперопекой.

– Я не помню такого…

– Подсознательно родители тряслись над вами, но в то же время хотели вылепить из вас точную копию ушедшей первой дочери и даже лучше – особенность нашей психики, которая всегда стремится найти замену, чтобы залечить брешь. Вы были обязаны стать умницей, красавицей, высокодуховной начинанной личностью, твердо чтящей истоки и корни своей семьи.

– Да, но разве это плохо?!

– Я не сужу, что хорошо, а что плохо, Кристина. Я вижу, что ваши родители добились успеха, и девушка, которая сидит передо мной, на самом деле выросла очень достойным человеком, – профессор умолк, переводя дыхание. – Но вы – девушка. Молодая. А были еще моложе. И в вашем возрасте так не бывает, чтобы вы любили только классику, культуру, правильные книги и поступки. В вашем возрасте всем людям нужны простые удовольствия. Драйв, секс и рок-н-ролл, как говорили в мое время.

– Вы думаете, я не знаю, что такое секс и рок-н-ролл?! – возмутилась я.

Профессор вновь пожевал губами.

– Хотите знать, что я думаю, Кристина? Я думаю, что, будучи на самом деле хорошим человеком и искренне желая только радовать своих родителей, внутри вы испытывали адское напряжение от их гнета. Я думаю, что, оставаясь для всех понятным и разумным тоналем – Кристиной Романоф, где-то внутри вы испытывали невыносимое желание стать кем-то другим. Я думаю, что ошибаюсь, но предположу, что где-то в то время и появился нагуаль – свободная в своих желаниях девочка, независимая от родительского мнения и их авторитетов. Я думаю, что услышав, по вашим же словам, от брата будущего мужа о Фэй, вы узнали точное описание того образа, в который всегда мечтали пре-вра-тить-ся. Яркого образа, который смог свести с ума двух братьев сразу и в котором, чего греха таить, очень любопытно побывать. И вы ею стали… а возможно, становились и раньше, просто в иных ситуациях и не меняя имен.

– Да о чем вы говорите?! – воскликнула я, не сдержавшись. – О раздвоении личности?!

– Кастанеда утверждал, что тональ – это то, что мы точно знаем, – невозмутимо продолжил профессор, словно и не слышал меня, – а нагуаль – это то, что лежит за пределами нам известного. Среди личностей одного человека бывает не только раздвоение, но и растроение, расчетверение и так далее. И каждая из этих личностей даже не подозревает о наличии другой в этом же теле. Она искренне считает себя тоналем – единственным известным и разумным вариантом себя, а все другие, которые уживаются с ней в одном теле – остаются нагуалями, о которых тоналю ничего не известно. Фокус в том, что каждый из тех нагуалей тоже уверен, что он – единственный тональ.

– О чем вы говорите? – простонала я, без сил откидываясь в кресле. Боль в висках достигла такой силы, что, казалось, трещит черепная коробка.

Говард Хенли посмотрел на меня, и в его взгляде больше не было осторожности или смущения. Только чистая жалость.

– Я говорю о том, что вы, Кристина Романоф, прожили всю жизнь, считая себя тоналем, единственным существующим вариантом личности. Но, возможно, вы – нагуаль, который просто об этом не знает.

Думаю, любой человек на моем месте испытал бы шок, если бы ему сказали такое, и, конечно, я не стала исключением. Потребовалось достаточно времени, чтобы мой разум согласился хотя бы принять сам факт, что такое теоретически возможно в природе, и все это время стрелки часов в настенной декоративной рамке, окруженной портретами семьи профессора Хенли, равнодушно отбивали такт. Я настолько погрузилась в мысли, что не заметила, как прошло десять минут, а хозяин кабинета продолжал поигрывать ручкой, ожидая моего ответа.

Что я могла ему ответить?! Представьте сами, что вам сообщили бы о чужаке или даже чужаках, занявших без спроса ваше тело. То тело, которое с детства вы считали безраздельно своим. Тело, которое по всем законам природы и человеческим было рождено для единственной уникальной личности. И чужаки эти – не духи, не демоны, да по большому счету и не чужаки вовсе. Вы сами себя у себя украли.

Звучит уму непостижимо, правда? Я готовилась признать, что Фэй каким-то образом пользовалась моей жизнью, именем, документами, и собиралась с помощью профессора найти объяснение, как она вытворяла это. Но признать, что Фэй – это я… точнее, та часть меня, которая однажды решила отделиться и жить собственной жизнью… Это казалось мерзко и неестественно, как родиться с двумя головами или лишней парой ног, подобно уродцам из цирка фриков, чье тело еще в утробе матери вобрало в себя фрагменты тела неразвившегося близнеца, и я совсем не чувствовала, что готова к подобному исходу, хоть и уверяла профессора в обратном.

Впрочем, ему хватило чуткости понять все без слов.

– Я же ошибаюсь, Кристина, – мягко нарушил молчание он, – сто двадцать процентов из ста, что ошибаюсь. Я всего лишь скромный теоретик, увлекающийся эзотерикой, а не практикующий психиатр. Поэтому моим словам веры нет. Но я могу порекомендовать по-настоящему опытного в таких делах специалиста…

С этими словами он полез было рукой во внутренний карман пиджака и вынул визитницу, но я наконец опомнилась:

– Нет. Я не буду обращаться к врачам. Даже не пытайтесь. Этому должно быть другое объяснение. И оно найдется.

– Хорошо, конечно, – примирительно улыбнулся Говард Хенли, и его рука скользнула обратно в карман.

– Но зато понятно, что имел в виду убийца мэра, – продолжила я размышлять вслух, потому что звук собственного голоса помогал немного привести мысли в порядок.

Профессор кивнул.

– Собственно, вы сами меня на теорию о нагуале и натолкнули, пересказав репортаж из суда. Я тоже следил за процессом, пока его освещали в прессе. Сторона защиты всеми силами старалась переложить вину на душевную болезнь, подсудимого наверняка напичкали разной информацией, нагуалями и прочим. Но почему все думают, что специалистов так легко обмануть, стоит лишь начать нести бред? Это не так. Я не удивлен, что медицинские тесты показали полную вменяемость того человека. Уверен, они бы так же показали и вашу.

Я вздрогнула, на миг почувствовав, будто меня опять ткнули носом в визитку психиатра.

– Только непонятно, зачем девушка мне об этом сказала…

– Какая девушка?! – удивился профессор.

– Жена писателя, я, кажется, забыла ее имя. А писатель известный, «Пять тысяч дней до восхода» или что-то такое написал. Вчера я столкнулась с ними на фотосессии, и тогда его жена тоже произнесла: «Нагуаль».

– Она пыталась вам что-то рассказать?

– Нет, – я покачала головой, жалея о том, что теперь уже сложно вспомнить эпизод, который тогда казался незначительным, – просто пошевелила губами перед тем, как двери лифта закрылись.

– А вы уверены, что это было то самое слово? Может, вам послышалось? – продолжал играть скептика Говард Хенли.

– Как могло послышаться мне слово, которого я не слышала никогда раньше?! – возмутилась я.

– Действительно. Тогда почему бы вам еще раз не спросить ее об этом?

Настроение у меня окончательно испортилось, голова ныла так, что тошнило от боли. Если вначале беседы профессор казался мне добрым душевным другом, то с тех пор, как мы заговорили о нагуале, он стал все больше походить на моего собственного отца в момент, когда тот сжимал в руках телефон, намереваясь звонить специалистам. Я опасалась, что если мы продолжим спорить, Говард Хенли так и поступит – очень уж красноречиво в его лице боролись сочувствующий наставник с неподкупным профессионалом.

– Просто помогите мне все вспомнить, – прошептала я, массируя пальцами виски и наклоняясь вперед. – Вы же наверняка знаете, как это сделать.

– Знаю, – спокойно ответил профессор, – некоторые мои коллеги прибегли бы к инъекциям, но это очень грубый, травматичный метод. Вы и так едва держитесь. Я уверен, что причина вашей амнезии отнюдь не требует медикаментозного вмешательства. Вам достаточно просто захотеть.

– Меня пугает какое-то травмирующее событие…

– Вас пугаете вы сами. Дайте себе установку захотеть. Вы же слышали о технике аутотренинга? О самовнушении, если говорить простыми словами? Попробуйте. И вот увидите, дело сдвинется с мертвой точки.

На прощание, провожая меня до двери кабинета, Говард Хенли придержал мою руку и заглянул в глаза.

– Кристина, – произнес он твердым голосом уверенного в своей правоте мужчины, – я должен сказать вам правду. То, о чем мы беседовали с вами, со стороны звучит очень странно. Я, конечно, скептик, но за свою жизнь видел всякое, поэтому привык смотреть на проблему со всех сторон. Увы, не все вокруг так могут. Будьте осторожны, поверяя еще кому-нибудь свою историю о Фэй.

«Вас будут считать сумасшедшей». Воспитанный по-джентльменски профессор, конечно, не высказал этого вслух, но на обратном пути эти слова так и звенели у меня в ушах. Я понимала, что он прав, и испытывала благодарность за предостережение. Да и сама уже приходила к подобному выводу, еще в самый первый день, когда решила притворяться Фэй вместо того, чтобы упорно доказывать окружающим правду. Пока что тактика работала, но в образе жизни моей «альтер-эго» оставались вещи, с которыми я, как ни крути, не могла заставить себя смириться. И исправлением их как раз и собиралась заняться.

Сидя у окна в вагоне подземки я долго вглядывалась в собственное отражение в полутемном стекле и радовалась, что все-таки обрезала волосы. Это служило мне якорем, напоминанием о «не-Фэй», особенно теперь, когда моя уверенность в себе поугасла. Неужели причина моего беспамятства на самом деле крылась в нагуале? Может, поэтому даже эксперимент на лестнице не помог: травмирующее событие не было связано с каким-то определенным местом? И действительно ли можно вспомнить все, если захотеть очень сильно?

Я отвернулась, разглядывая своих попутчиков. Все они сидели в полудреме или уткнулись в экраны гаджетов. Симпатичный мужчина поймал мой взгляд, подмигнул и улыбнулся, а перед моими глазами на его месте тут же возник Джеймс. Может, он тоже считает меня сумасшедшей, просто, как и профессор, не высказал этого вслух? А может, ему и на руку мое сумасшествие? Ведь Говард Хенли был уверен, что преследует меня отнюдь не псих, а Кевин утверждал, что его брат давно стремится к разводу. Или я опять накручиваю себя, как и в случае с голубым кадиллаком?!

А если на крохотную долю секунды допустить, что Кристина Романоф, в замужестве – Уорнот, это лишь нагуаль, то как мой муж отнесется к брачным узам со столь глубоко больной женщиной? Он тут же разведется со мной по «медицинским показаниям»? Запрет в психушку? Я не нужна ему и сейчас, без всяких нагуалей, а в виде помешанной – и подавно. Я не нужна ему… и Фэй на моем месте наверняка бы ответила улыбкой тому красавчику в вагоне подземки, а может, даже с ним бы заговорила.

Но мне все еще хотелось верить, что я – не Фэй.

В Центральной Галерее Современного Искусства царило оживление, не похожее на суету обычного дня. Через зеленые парковые аллеи, окружавшие кирпичное трехэтажное здание в форме квадрата, к дверям со всех сторон стекались люди. Из Галереи тоже выходили, парами и группами, но уже неспешно, покачивая головами и с видом знатоков что-то между собой обсуждая. Я поняла, что выбрала не лучшее время визита, когда от группы толпившихся у входа людей отделился парень в лимонного цвета пиджаке и со всех ног понесся ко мне навстречу, бешено вращая глазами.

– Фэй! – орал он, как одержимый, надвигаясь на меня. – Фэй! Эксклюзивное интервью для наших зрителей! Пару слов о вашем разрыве с мужем? Что вы чувствуете при этом?!

Я понятия не имела, с чего этот тип считает себя таким осведомленным о моей личной жизни, поэтому без зазрения совести отпихнула его, чтобы не лез в лицо. Его напарник с камерой пытался перегородить мне дорогу, пришлось низко опустить голову, чтобы не попасть в объектив в каком-нибудь глупом ракурсе, и юркнуть вбок, а затем очень быстро побежать к дверям, пока не догнали. В который раз я гадала, что за удовольствие Фэй получала от всего этого повышенного внимания. Меня оно лишь раздражало.

Едва я пробралась в переполненный людьми коридор и замерла в растерянности, не зная, куда двинуться дальше, как из дальнего угла, приветственно махая рукой и улыбаясь, ко мне поспешила девушка в строгом костюме и с гладко стянутыми в узел на затылке волосами.

– Фэй, пойдемте, я провожу вас к мистеру Янгу. Он предупреждал, что если вы появитесь… – она успела перехватить мой взгляд, взгляд растерянной Кристины, до того, как я сообразила его спрятать за снисходительным выражением Фэй: – Вы меня не помните? Я работаю здесь смотрителем.

– Конечно, я помню вас… э-э-э… – я скосила глаза на бейдж, укрепленный на лацкане ее пиджака, – Корал.

– Оливия, – усмехнулась она, – это запасной бейдж моей подруги, он обязателен по форме, а я где-то посеяла свой.

Мне оставалось лишь мысленно выругаться. Впрочем, Фэй на моем месте лишь пожала бы плечами.

– Ничего страшного, что вы меня не помните, – продолжала беззаботно щебетать Оливия, утаскивая меня под руку вглубь коридоров, – у вас же такой насыщенный ритм жизни! А я здесь работаю всего каких-то пять лет…

Я взглянула на нее повнимательнее. Скрытый сарказм? Издевка, которую Фей не должна была бы заметить, не окажись вместо нее издерганная и чересчур подозрительная ко всем Кристина? А девчушка не так проста. Она решилась показать зубы той, у которой все прочие обычно просили автограф. Почему?

Ответ стал понятен, как только мы вошли в зал, наполненный людьми еще больше, хотя больше, казалось, уже некуда. Еще с порога я увидела скульптуру «Летящей». Из информации с сайта Галереи было известно, что она не продается и является постоянным выставочным экспонатом. Если на экране лэптопа она выглядела просто достойным произведением искусства, то вживую потрясала. Складки ткани, очертания тела и общая динамика образа завораживали взгляд. Девушка, запечатленная в камне в момент, когда ей оставалось жить лишь несколько минут… На ее образ приходили посмотреть снова и снова, но мало кто знал, что же на самом деле случилось с ней в тот день на том озере. Даже мои поиски пока мало что прояснили. Я остановилась, как вкопанная, не сводя с нее глаз, ощущая знакомый трепет, который появлялся в груди каждый раз при мысли, что именно так выглядела настоящая Фэй.

– Это триумф, – мечтательно вздохнула у меня под боком Оливия.

Я стряхнула с себя оцепенение, огляделась… и пришла в ужас. Все остальные скульптуры, выставленные на постаментах вдоль стен и в центре зала, были мной. Они носили мое лицо, то самое, которое мне доводилось видеть в зеркале каждое утро. Меня изобразили в образе римской богини Венеры, в важной позе королевы Английской, в простом одеянии селянки. Десятки вариантов, и все – с четко прорисованным лицом. Только «Летящая» стыдливо пряталась, отворачиваясь от взглядов. Единственная девушка без лица среди прочих себе подобных.

– Это что, моя персональная выставка? – пробормотала я в изумлении, забыв о спутнице.

Оливия позволила себе ироничное фырканье.

– Это персональная выставка мистера Янга. Мы вчера до пяти утра последние штрихи наводили. Рада, что вам нравится.

– До пяти? – я мгновенно переключилась на эту важную информацию. – И мистер Янг тоже был тут?

– Конечно, – округлила глаза Оливия, – выставка открылась сегодня утром. Он хотел убедиться, что все в идеальной готовности. Очень волновался. Только съездил домой переодеться, и снова здесь с первой секунды открытия.

Я надеялась, что ей нет смысла врать. Но если девушка права, то Кевин никак не мог минувшей ночью пробраться в мою спальню, чтобы напугать. Он просто не успел бы преодолеть столько километров. Оливия, скорее всего, сама того не подозревая, только что обеспечила ему алиби. Но точно ли случайно? Я снова покосилась на нее. Глаза девушки, устремленные куда-то в толпу, восхищенно сияли, и, проследив за этим взглядом, я увидела, кто стал предметом ее обожания.

Кевин стоял к нам спиной, его темно-каштановые, чуть светлее, чем у брата, волосы были тщательно уложены, рукава легкого трикотажного свитера поддернуты до локтей, открывая крепкие предплечья. Только теперь мне подумалось, что у скульпторов наверняка сильные руки, ведь им приходится работать с неподатливым порой материалом. Странно, что прежде я не ощущала этой силы в прикосновениях Кевина. Зато в прикосновениях Джеймса – с лихвой.

Оливия указала на его собеседника – долговязого мужчину с редкой темной бородкой и круглыми очками на носу, одетого в черный деловой костюм.

– Даже сам мэр Гольденберг пожаловал, – вполголоса поделилась она. – Теперь можно надеяться и на спонсорский взнос для галереи от его имени.

Гольденберг. Меня будто молнией пронзило. В последнее время я столько слышала о нем, но еще не видела воочию, и вот возможность появилась. Дорогой костюм на его фигуре сидел несколько мешковато, на лице лежала печать высокомерия. Что же могло связывать такого человека с Мадам? Какую тайну они оба хранили?

Словно почувствовав на себе мой взгляд, Кевин обернулся. Его лицо тут же просветлело, он направился ко мне, даже не извинившись перед собеседником, будто все вокруг в тот же миг перестало для него существовать. Люди на его пути расступались, но сама я никак не могла переключить на него внимание, потому что за спиной Кевина Гольденберг тоже впился в меня глазами. Более того, он отсалютовал мне бокалом шампанского, которое раздавали на выставке гостям.

И это означало, что он тоже меня знает.

– Эй, я здесь, – мужские пальцы тронули мой подбородок, заставляя чуть повернуть лицо. – Кого ты там увидела? Привидение?

Я поморгала, с усилием отворачиваясь от мэра. Кевин смотрел на мои губы, легкая щетина на его скулах выдавала, что побриться с утра он не успел.

– Господи, как я счастлив, что ты пришла, – выдохнул он вполголоса. – Лучший подарок в такой важный для меня день.

Оливия, все еще маячившая возле нас, пробормотала под нос что-то возмущенное, а мне вспомнились слова профессора о завистливых девочках, которые сплетничали за спиной Фэй, окруженной вниманием братьев Уорнот. Интересно, что станет говорить Оливия обо мне после этой сцены?

– Я не могла не прийти, – сглотнув, соврала я прямо в лучистые глаза Фокса.

Он улыбнулся, взял меня за руку и повел за собой прямо в центр зала, а я едва переставляла ноги, осознавая, что с каждым шагом приближаюсь к Гольденбергу, как малек – в акулью пасть. Все-таки судьба в тот день расщедрилась на «подарки», и если Магомет никак не мог дойти к горе, гора сама явилась пред его светлые очи. В каком случае простая девушка Кристина сумела бы поговорить с мэром лицом к лицу? Для Фэй же все двери мира стояли распахнутыми настежь.

Люди вокруг, конечно, узнали во мне прообраз всех скульптур, сотни глаз взяли меня на прицел получше любых фотокамер. Я видела, как они сравнивают меня, переводя взгляды с каменных лиц на мое, живое, и перешептываются, обсуждая сходство, и размышляла, что точно так же мне в последнее время приходилось искать различия между собой и Фэй.

А профессору Хенли – определять грань между тоналем и нагуалем.

– Ну все, секрет раскрыт, теперь вы знаете, кто моя муза, – шутливо бросил в толпу Кевин, подталкивая меня вперед, и все в ответ зааплодировали.

Овации мигом отразились от стен, накатывая на меня мощными волнами. Я стояла перед незнакомыми людьми, а они мне рукоплескали, ни за что, совершенно незаслуженно, словно моя фотогеничная внешность значила для них гораздо больше, чем многочасовой кропотливый труд создателя всех этих скульптур. Мне стало неловко, я сжала руку Кевина и наклонилась к его уху.

– Ты очень талантлив. Очень.

В ответ он наклонился ко мне.

– Я влюблен. И меня адское вдохновение накрывает, стоит лишь вспомнить твое голое тело у стены, мои руки на твоей коже, мои губы на твоих. Лизать тебя хочу. Внизу. Чтобы ты кричала.

Я отпрянула, задыхаясь от его слов. Слишком много людей окружало нас, и казалось, они тоже слышали все сказанное. И хоть все продолжали улыбаться и рукоплескать, теперь я ощущала себя так, словно они делают это в моей спальне. Кевин дернул меня за руку, вынуждая вернуться обратно.

– Что с твоим чертовым телефоном? Я звонил тебе… ночью… ты была нужна мне.

– Он у Хантера, – мне оставалось лишь догадываться, почему сам Джеймс не сказал брату об этом. Из ревности? И действительно ли тот не догадывается, где и с кем я провела минувшую ночь?!

– Вот сукин сын, – все так же жарко прошептал мне в ухо Кевин, и вспышка фотографа сразу же ослепила нас обоих.

Думать о реакции мужа на очередную фотографию в газете было некогда, потому что на горизонте возник Гольденберг. С приторно-змеиной улыбкой он взял мою руку, приложился к ней губами, затем выпрямился.

– Приятно видеть вас, Фэй. Вы с Кевином – отличная пара. Галатея и ее Пигмалион. Как поживает ваш отец?

– Спасибо, нормально, – ответила я единственное, что могла по ситуации.

– Что ж, – хмыкнул Гольденберг, – передайте батюшке, что скоро у меня появится к нему дело.

Меня так и подмывало пуститься в расспросы. Какое дело может быть у мэра Карлстауна к одинокому пожилому пенсионеру из Гринхиллз? Откуда Гольденберг вообще знает моего папу?! Что у него за шашни с Мадам? Но предупреждающий голос профессора – «вас будут считать сумасшедшей» – зазвучав в голове, помог вовремя остановиться. Мэр общался со мной так, словно я должна понимать, о чем идет речь. Не спугнут ли его необдуманные вопросы? Есть вещи, в которых лучше придерживаться мудрого изречения «торопись медленно», и интуиция подсказывала, что здесь как раз такой случай.

– Что ты сделала со своими волосами? – прошептал мне Кевин, как только Гольденберг отвернулся, чтобы поболтать с кем-то другим. – Я думал, тебе по контракту еще какое-то время нельзя ничего менять.

Догадка пронзила меня сильнее любой молнии. Черт! Контракты. Съемки. Карьера Фэй. Там, на залитой солнцем улочке возле крохотной парикмахерской, мне совершенно не пришло в голову, что нужно спрашивать разрешения перед тем, как что-то с собой сделать. Ну и ладно. Мое тело принадлежало мне, и я имела на него полное и безраздельное право!

– Тебе не нравится? – пожала я плечом без особого энтузиазма.

– Не нравится?! – хмыкнул он. – Подожди меня пару минут у служебного выхода. Я только устрою так, чтобы мое отсутствие не бросалось в глаза, и отведу тебя поужинать. И буду долго-долго рассказывать, что и как мне нравится в тебе, детка.

С этими словами Кевин махнул рукой, указывая мне, в каком направлении искать служебную дверь, а сам удалился в компании пускающей на него слюни Оливии. Я задумчиво огляделась. Вообще-то, направляясь из университета в Галерею, я искала возможности поразмыслить в уединении, надеялась, что в тишине выставочного зала, стоя лицом к лицу с «Летящей» – единственным физическим воплощением Фэй, смогу подметить какие-то детали, сосредоточиться на ней, сопоставить факты, которые ускользали от внимания раньше. Но раз уж все мои планы сорвались, и ажиотаж вокруг выставки не давал спокойно заняться самокопанием, осталось попробовать извлечь максимальную выгоду из разговора с Кевином.

Все же перед уходом я пробралась поближе к скульптуре, коснулась ее рукой, пытаясь вновь, хоть и безуспешно, заглянуть в лицо, скрытое взметнувшимися волосами. Девушка примерно моего роста и комплекции… мышцы напряжены, и это чувствуется даже в холодном камне. Я закрыла глаза, стараясь отключить разум и отдаться во власть ощущений. Моя ладонь перестала скользить по рельефным складкам одежды и наткнулась на что-то влажное и ровное. Стекло. Я будто бы стояла возле покрытого инеем окна и пыталась разглядеть что-то по ту сторону. Силуэт. Среди морозных узоров чья-то темная фигура так и приковывала взгляд. Кто-то смотрел на меня оттуда. И внезапно я ударила в стекло уже обеими ладонями. Еще и еще. Оно даже не задрожало, хотя била я сильно – заболели руки. Мой рот распахнулся в беззвучном крике, пузырьки щекотали лицо, совсем как в моих кошмарах об утоплении.

Это было не стекло! Лед. Я смотрела снизу вверх через толщу льда, я задыхалась, я билась в обжигающе холодной воде, умоляя, чтобы меня вытащили обратно, а мужчина, остававшийся на поверхности, просто наблюдал за мной, неподвижный, как статуя.

– Предметы коллекции нельзя трогать руками! – строгое лицо пожилой смотрительницы с точно так же затянутыми в пучок, как и у Оливии, волосами, ворвалось в мои грезы и развеяло их.

– Извините, – я отшатнулась, пытаясь унять бешено скачущее в груди сердце.

Женщина продолжала коршуном следить за каждым моим шагом, видимо, опасаясь, что вновь начну «портить» предметы искусства своими прикосновениями, поэтому я поспешила в сторону выхода, подальше от нее. Гольденберг, поигрывая бокалом шампанского, смеялся в компании других мужчин над какой-то шуткой, его очки блеснули, когда он чуть повернул голову, провожая меня взглядом. Я толкнула дверь с табличкой «Для персонала» и попала в прохладный пустой коридор.

Что мне привиделось минуту назад? Почему прикосновение к статуе запустило цепочку непонятных картинок перед глазами? Было ли это буйством разыгравшейся фантазии? Или я ощутила то, что испытывала сама Фэй в последние минуты перед смертью? Кто смотрел на нее по ту сторону ледяной стены? Джеймс, который хотел, чтобы ее «не стало»?! Может, поэтому я в последнее время считала, что боюсь плавать? Этот страх утопления перешел ко мне вместе с личиной Фэй? Или профессор Хенли прав, и я просто на краткий миг сейчас стала нагуалем?!

Головная боль накрыла меня с такой силой, что я упала на колени, выронив сумку и согнувшись. Казалось, в виски кто-то вставил огромные шурупы и проворачивает их, стремясь расколоть пополам череп. Таких адских мучений я не испытывала даже после катастрофы, просыпаясь в больничной палате со слезящимися глазами и звоном в ушах. На миг мне привиделась страшная картина – хрупкая оболочка Кристины рассыпается черепками от глиняного горшка, и из нее, влажно шлепая мокрыми ладонями по плиткам пола, выбирается утопленница Фэй…

– Фэй! Фэй! – моих ноздрей коснулся запах мужского парфюма, что-то на миг заслонило собой свет, принеся облегчение глазам. Кевин. Он сидел на полу, держа мою голову у себя на коленях, бледный, с перекошенным лицом. – Что? Врача?

Вспомнилась рука профессора Хенли, которая тянулась в карман за визиткой психиатра. Нет, врачи меня определенно с некоторых пор пугали.

– Ничего не надо, – я попыталась сесть, правда, не без помощи Кевина, – голова закружилась. Просто не позавтракала с утра.

– Точно? – в его зеленых глазах сквозила тревога. – Я подумал, у тебя приступ эпилепсии или чего-то такого. Ты лежала тут и дергалась. В судорогах.

Он нежно провел тыльной стороной кисти по моим губам, и, скосив глаза, я увидела на его коже блестящий след собственной помады и крохотные хлопья пены. Тут же схватилась за рот, вытирая остатки, и отползла от Кевина к стене. Если память не подводила, то подобных приступов никогда не случалось за всю мою предыдущую жизнь.

– Просто съела что-то не то. Надо попить воды…

– Хорошо, – он помог мне подняться на ноги, подал сумку, приобнял за талию, предоставляя опору в виде своего тела, – я все устроил. У нас есть час, чтобы спокойно поужинать. Ты точно уверена, что не нужно в больницу?

Я еще раз заверила его, что не нужно. Головная боль отступила, словно, дойдя до апогея, утратила всякую силу. Мы выбрались из служебных коридоров на задворки Галереи, затем пересекли зеленую парковую зону и оказались в небольшом французском ресторанчике, утопающем в зелени. Официант усадил нас за столик у окна, и Кевин первым делом заказал для меня бутылку «Перрье». Глотнув чистой воды, я с облегчением откинулась на обернутую белоснежной тканью спинку стула.

– Фокс, зачем ты создал «Летящую»?

Он удивленно поморгал, недоверчиво улыбнулся.

– Странный вопрос. Зачем художники пишут картины, а композиторы сочиняют музыку?

– Это понятно. Но она же олицетворяет Фэй, которая утонула? И если кости Фэй не нашли, тебе не кажется, что «Летящая» – это что-то вроде надгробия для отсутствующей могилы?

– Нет, не кажется, – Кевин тряхнул головой, потянулся к моей руке. Пальцы у него были теплые. Мягкие. Совсем другие, нежели у его брата. – Фэй, ты меня пугаешь. Что Хантер сделал с тобой?

– А Гольденберг? – продолжила я, пропустив его вопрос мимо ушей. – Ты давно его знаешь?

– Какое-то время, – он пожал плечами. – Вообще-то, Гольденберг был когда-то другом нашей семьи… еще когда папа был жив.

– Отец Хантера, – вставила я, потягивая воду мелкими глотками.

По лицу Кевина пробежала тень.

– Да, Фэй, – ответил он с металлом в голосе. – Мистер Уорнот, если тебе будет угодно. Когда он был жив, Гольденберги дружили семьями с нашей. Но потом они с женой развелись, а папа… мистер Уорнот погиб, и дружба распалась.

– Но твоя мать… она ведь до сих пор общается с Гольденбергом?

– Мама? – Кевин тоже откинулся на спинку стула, поглаживая кончиком пальца блестящую ручку вилки. – Видишь ли… и мама, и Хантер считают, что убийство папы было заказным. И что именно мистер Гольденберг был заказчиком. Так что нет, единственная связующая ниточка между нашими семьями – это Мадлена.

Я кивнула. Про Мадлену слышала еще на фотосессии, когда мне поведали, что красавица, оперная певица и по совместительству дочь мэра размещала на своей странице фото с намеком, что ей нравится мой муж. Впрочем, у меня сейчас хватало и другой головной в прямом и переносном смысле боли, чтобы еще заниматься дележкой Джеймса с какими-то девицами. Больше волновала история с заказным убийством мистера Уорнота и отношениями Гольденберга и Мадам. Уж не поэтому ли моя свекровь переживала, что ее увидят с мэром? Боялась, что расскажут сыну, как она встречалась с бывшим другом, а теперь врагом семьи? И что все-таки эти двое скрывают?

– А ты? – обратилась я к Кевину. – Ты не считаешь, что мэр мог заказать смерть мистера Уорнота? И зачем ему делать это?

Принесли наш заказ, и пока официант расставлял на столике блюда, Фокс как-то загадочно улыбался.

– Говорят, из-за бизнеса. Гольденберг имеет связи в Кремниевой долине, а его собственная компания развивается на том же рынке, что и «Уорнот Инкорпорейшнс», но не так успешно. Собственно, это многолетнее соперничество теперь мог бы примирить лишь брак Хантера и Мадлены и последующее слияние двух компаний.

– Но ты не веришь, что из-за бизнеса? – прищурилась я.

– Я не знаю, Фэй, – лучезарно улыбнулся он в ответ. – Мне нет дела до «Уорнот Инкорпорейшнс», у меня свои заботы имеются. Гольденберг иногда заглядывает в Галерею, ему нравится то, что я делаю. Он даже покупал у меня одну или две работы из тех, что я делал на продажу, а не для себя. В конце концов, тот лихач, сбивший папу, мог оказаться просто пьяным лихачом. Обратное пока не доказано.

Я пожевала немного салата, размышляя над сказанным.

– А Мадлена? Она правда хочет выйти замуж за Хантера?

– Все хотят выйти замуж за Хантера, – ровным голосом ответил Кевин, продолжая улыбаться. – Правда, Фэй?

Я покачала головой и отвернулась. Не следовало забывать, что разговариваю не просто с человеком, который мог немного пролить свет на интересующие меня вопросы. Двое братьев соперничали из-за Фэй. И братской любви в них кипело не меньше, чем братской ревности.

– А напомни, откуда Гольденберг знает моего отца?

– Понятия не имею, – развел Кевин руками. – Может, на вашей с Хантером свадьбе познакомились.

– Мой отец не приезжал на мою свадьбу…

– Хватит о мэре, – неожиданно оборвал меня он и перестал улыбаться, – поговорим о нас. Я забронировал билеты на выходные. Полетим в Венецию, хочу отпраздновать. Только ты и я, как раньше. Будем кататься на гондолах, целоваться на мосту Поцелуев или, как вариант, просто не вылезать из люкса. Все будет, как тебе нравится, Фэй. Вот увидишь.

Его глаза снова горели, рука поглаживала мои пальцы, лежавшие на столе, а я осторожно облизнула губы и поерзала на стуле. Предложение посетить одно из самых романтичных мест на Земле выглядело заманчивым… если бы я отправлялась туда с любимым человеком. Но как донести это до Кевина? Как дать ему понять, что я – не Фэй, и мне отнюдь не нравится быть игрушкой сразу двух братьев или держать своими игрушками их? Мне нужен мужчина, один, но на всю жизнь, и что делать, если Хантер не хочет, а Фокс не может стать таким для меня?

– Я не полечу, – тихо, но твердо произнесла я.

– Не полетишь?! – кадык на горле Кевина подпрыгнул, а пальцы стиснули тканевую салфетку и бросили на стол. – Проклятье, Фэй, ну ты и сука. Ты приходишь на мою выставку, зная, что твой приход будет значить для меня, после того, как сама тысячу раз говорила, что я уделяю тебе мало внимания из-за своей работы, и жаловалась, как Хантер тебя обижает! И я посвящаю этот день тебе, все, что у меня есть, тебе посвящаю, вместо того, чтобы стоять там и наслаждаться праздником.

– Мне было очень приятно… – пробормотала я, отводя взгляд.

– Хочешь, я скажу, что тебе было приятно? – прошипел он, резко подаваясь вперед. – Тебе было приятно позлить Хантера, потому что мы с тобой прекрасно знаем, что он давно изменяет тебе с Мадленой. Они должны были пожениться, если бы не появилась ты, и если бы ты не появилась, Гольденбергу не пришлось бы заказывать убийство папы, потому что их компании стали бы не конкурентами, а партнерами. Как тебе такой расклад, а? Но ты вмешалась, хотя это я нашел тебя, я создал тебя по образу и подобию Фэй, как ту гребаную Галатею, а ты воспользовалась этим, чтобы увести у Мадлены Хантера! Правда, потом он, видимо, опомнился, хоть и было поздно.

Люди за соседними столиками начали на нас оборачиваться, а мне ужасно не хотелось публичного выяснения отношений. Более того, я даже не ожидала, что Кевин может так разозлиться. С другой стороны, то, что он вышел из себя, играло мне на руку. Привычная улыбка Фокса казалась маской, за которой он прятал истинную натуру, а люди, сбросившие маски, имеют обыкновение не следить за словами и говорят то, что думают.

– А может быть, есть другой расклад? – холодно парировала я, глядя ему в глаза. – Может, это ты заказал убийство мистера Уорнота? Тебе ведь не досталась доля акций в «Уорнот Инкорпорейшнс», как твоему брату? Почему ему все, а тебе ничего? Почему тебя взяли с улицы, как щенка, пригрели из жалости, но, видимо, недостаточно для того, чтобы считать полноценным членом семьи? Мамочка просто усыпляла свою совесть за то, что бросила в детстве.

Я бросала колкие, хлесткие фразы в лицо Кевина, стараясь вывести из себя еще больше, и, наверное, у меня получилось, потому что он снова побледнел, отвел взгляд и поджал губы, резко перестав нападать на меня.

– Господи, ты с ума сошла, – покачал он головой, – ты знаешь, сколько Уорноты платили за мое обучение? Да я им по гроб жизни обязан! Ты знаешь, что я был учеником у самого Фокини, которого считают признанным скульптором современности? Да зачем мне дурацкий белый воротничок и душный офис? Еще пару лет – и я сам смогу купить «Уорнот Инкорпорейшнс» целиком и со всеми потрохами! Только я – вольный художник, мне этого не надо. Ничего не надо было, кроме тех слов, которые ты мне говорила, когда мы сидели ночью на крыше Галереи и смотрели на звезды. Я поверил тебе, Фэй. Поверил, что Хантер тебе нужен, чтобы проучить его. Разыграть. За то, как он поступил с первой Фэй. Что ты не любишь его. Впрочем, похоже, меня ты тоже не любишь.

Он отбросил салфетку и вскочил на ноги, а меня задушил просто дикий приступ совести. Я действительно повела себя, как последняя сука. Мне хотелось скорее докопаться до правды, и все вокруг казались слишком подозрительными, замешанными в чем-то нехорошем, знающими тайну последних четырех лет, когда моим телом управляла Фэй, и в погоне за ответами я забыла о том, что нужно щадить человеческие чувства. Может, Кевин был такой же жертвой обстоятельств, как и Кристина? Может, он не виноват, что красивая девушка планомерно говорила ему то, что хотелось услышать, и всячески поощряла его порывы? Ведь Фэй на моем месте наверняка бы улетела с ним в Венецию, точно так же, как охотно уединялась на выходные в старом родительском доме в Гринхиллз.

– Фокс, – позвала я, подавшись за ним следом, – сядь. Пожалуйста. Прости меня, я сорвалась. И сядь обратно.

Он скрипнул зубами, обвел взглядом ресторанный зал и поднял ладони в примирительном жесте.

– Семейная ссора. У нас это бывает.

Многие люди понимающе заулыбались и вернулись к еде. Кевин тоже опустился на свой стул, и только дыхание выдавало, что пару мгновений назад он находился на грани бешенства. Меня поражало, как быстро он умеет взять себя в руки. Хантер бы на его месте бушевал еще несколько минут, а то и вовсе не прислушался к моим попыткам извиниться.

И мне вдруг подумалось, что продолжать играть с Кевином в Фэй – жестоко. Дарить надежду, что любимая вот-вот смягчится и будет безраздельно с ним, постоянно уворачиваться от предложений заняться сексом, но не отрицать, что все впереди – жестоко. Потому что я, вернувшаяся вновь в свое тело, этих отношений не хочу. И только если профессор не оказался прав, и мой нагуаль вновь не вернется – ничего у нас с Кевином больше не будет. И лучше сделать больно один раз, чем постоянно бередить рану, не позволяя ей понемногу затянуться.

– Прости, – повторила я, стараясь говорить как можно мягче, – то, что я сказала о твоем детстве, было грубо и неправильно. Мне не следовало лезть в то, чего не знаю.

Кевин глубоко вздохнул и провел ладонями по лицу.

– Я правда очень много работал, Фэй. Ради нас. А мое детство давно осталось в прошлом. Я забыл его. Удивлен, что ты вдруг вспомнила.

Я тряхнула головой, испытывая неловкость, и попыталась сменить тему.

– А что ты там говорил насчет Галатеи? Можешь повторить?

Он усмехнулся.

– У Гольденберга очень острый глаз. Видимо, это моя судьба – постоянно создавать женщин, правда, они потом выбирают кого-то другого. Моего брата, например.

– Женщин?

Кевин залпом допил воду в стакане.

– С той Фэй, настоящей, тоже так было. Можно сказать, это я ее создал. Она только пришла к нам в школу, и остальные ребята пытались ее, как новенькую, заклевать, а я сразу понял, что она – та, кто мне нужен, – он задумчиво посмотрел в окно. – Влюбился с первого взгляда. Боготворил ее. У меня было много друзей, я использовал весь свой авторитет среди них, чтобы убедить, что Фэй – крутая. Я не позволял никому слова плохого в его сторону вякнуть, глотки затыкал за нее. И все получилось. Она была так счастлива, что ее приняли среди нас! А я был счастлив просто смотреть на нее, разговаривать с ней, видеть ее улыбку.

Я слушала его, затаив дыхание. Неужели тот магический ореол, окружавший Фэй, был выдумкой, как и считал профессор Хенли? Она была всего лишь милой девочкой, а Фокс, один из популярных мальчиков школы, немного помог упрочить ее положение? Значит ли это, что и в остальном профессор прав? И мистики в этой истории нет ни капли?!

– Я ждал выпускного, чтобы предложить ей встречаться, – с кривой ухмылкой вспоминал Кевин, будто теперь язвил над тем собой, молодым и наивным, – раньше не мог, думал, что такая, как она, быстро на отношения не согласится. Она была неприступной, знаешь ли. С виду. А потом узнал, что Хантер меня опередил. Фэй уже переспала с ним. Ей не требовалось ни цветов, ни ухаживаний, ни обещаний. Она просто влюбилась в него и переспала.

– Как ты это узнал? – осторожно поинтересовалась я.

Он перевел взгляд на меня.

– Догадался. Фотки увидел. У Хантера нашлось много ее обнаженных фоток в тайнике, где он прятал сигареты от отца. Я иногда залезал туда втихаря за сигареткой, он не знал. Похоже, ей нравилось, что он снимал ее во время секса, а потом хранил ее фотки.

Я прикрыла глаза рукой, стараясь этого не представлять.

– Тебе стало обидно?

– Обидно?! – он рассмеялся. – Нет. Мне стало понятно, что женщины любят активные действия, а не томные вздохи. И когда Хантер заболел, а Фэй пришла к нам в гости, я сам ее поцеловал. Она не возражала. Мы переспали, и она поклялась, что теперь у них с Хантером все кончено. Что он надоел ей. Мне не хотелось переходить дорогу брату, но, знаешь, в любовных делах каждый сам за себя. Кроме того, это я должен был быть с ней. Это он первым перешел мне дорогу. Я сделал для нее все, а он – ничего. Он просто пользовался готовеньким, тем, что само плыло к нему в руки. Впрочем, как и теперь. Видишь ли, когда мы с тобой познакомились, история, вроде как, повторилась, ты не находишь?

Я не ответила на вопрос, потому что мою голову занимали другие мысли. Джеймс тоже признавался, как узнал об измене двуличной Фэй, и по его рассказу выходило, что невинный старший братишка и не подозревал, как был обманут девушкой. Но если Фокс знал об интимных отношениях Хантера с Фэй еще до того, как сам начал с ней встречаться…

– Подожди, – пробормотала я, – ты же признался брату в итоге? А том, что вы с Фэй вместе?

– Она любила его, – поджал губы Фокс, – она продолжала его любить даже в отношениях со мной. Я надеялся, что мои слова заставят его уйти в сторону. А он ее утопил.

По моей коже побежал морозец. «Я хотел, чтобы ее не стало, – говорил мне Джеймс, – чтобы Фоксу не пришлось пройти через то, что испытывал я. Чтобы он не узнал…» А Фокс прекрасно все знал с самого начала.

– Может быть, твой брат не утопил бы Фэй, если бы ты ему не признался? – выпалила я против воли.

– Думаешь, я виноват? – уточнил Кевин, отводя взгляд. – Впрочем, да, я и сам так считаю. Я виноват, поэтому, встретив тебя, мне захотелось обрести собственную Фэй, с которой у нас все будет правильно. Но не получилось. Не получилось, как видишь, и поэтому теперь я снова опасаюсь повторения истории. Что теперь, когда Хантер все знает, он найдет способ тебя убить.

Я схватилась за виски. «Родители пытались вылепить из вас подобие утерянной старшей дочери, – вновь зазвучал голос профессора Хенли, – такое уж свойство у человеческой психики: искать замену, чтобы залечить брешь». Да что это такое с моей жизнью происходит?! По какой такой внезапной причине окружающие люди вдруг решили, что могут лепить меня, менять меня и видеть во мне совершенно другого человека – в угоду себе? И почему я не имею право на существование просто как я, Кристина Романоф, человек со своими вкусами, привычками и мечтами?! И может ли хоть кто-то на этой Земле увидеть во мне Кристину и любить меня, как Кристину?! Или я настолько ничтожна, что сама по себе не заслуживаю ничьей любви?!

– Нам надо расстаться, – выпалила я прежде, чем успела даже эти слова обдумать. – Взять паузу. Перерыв. Дело не в тебе, поверь. Я просто не хочу сейчас никаких отношений. Мне нужно разобраться в себе.

Я осознавала, что говорю Кевину какие-то банальные, дежурные фразы, которые говорят в девяносто девяти случаях расставаний из ста, и что он тоже это осознает и ему особенно больно, что мне не удалось даже подобрать какие-нибудь личные слова для разрыва с ним. Почему люди никогда не говорят личных слов в такой момент? Почему люди постоянно пытаются разглядеть друг в друге кого-то иного?

Кевин помолчал, глядя в одну точку на накрахмаленной скатерти, затем словно бы очнулся, сделал знак официанту нести счет. Расплатившись, он убрал бумажник и вынул из кармана джинсов бархатную коробочку. Я отшатнулась, мгновенно сообразив, что в ней.

– Хотел сделать тебе предложение в Венеции. На мосту Поцелуев, – его светлая прежде улыбка теперь казалась искусственной и плоской. – Забери себе, оставь здесь, выкинь, мне, в принципе, уже все равно.

– Я замужем за Джеймсом, – проговорила я почему-то онемевшими губами.

Он посмотрел мне в глаза, в глубокой зелени пульсировал черный кружочек зрачка.

– Ненадолго.

С этими словами Кевин порывисто поднялся из-за стола, с грохотом отодвинув стул, и пошел к выходу. Я проводила его взглядом, потом все-таки решилась, приоткрыла коробочку. Тонкий платиновый ободок был усыпан бриллиантами, женщина за ближайшим столиком восхищенно втянула носом воздух. Я захлопнула футлярчик и убрала в сумку.

Все сокровища мира не сравнятся с подарком, купленным на последние деньги.

Получила ли я такой подарок сейчас?

До загородного особняка Уорнотов мне пришлось добираться на автобусе, а затем долго идти пешком, и все это время мою душу сжирала черная тяжелая гадливость из-за разрыва с Кевином. Я сделала это в день открытия его выставки, с каким настроением ему пришлось возвращаться к гостям? Мне не хотелось причинять ему такую боль, просто в момент, когда поняла, что в истории с Хантером, Фоксом и Фэй никто не оказался невинной жертвой, не смогла больше вынести мысли, что Кевин останется со мной рядом. Останется ли со мной Джеймс? В этом тоже заключался огромный вопрос.

Столь благосклонная ко мне прежде, судьба вновь спрятала улыбку и сделала резкий оборот. Уже в особняке, потратив много времени на то, чтобы выяснить номер писателя и дозвонившись, наконец, его секретарю, я выяснила, что мистер Смагински с супругой уехали на отдых и не вернутся в ближайшие две недели. Его контактный номер секретарь категорически отказался сообщать, мотивируя тем, что творческая личность нуждается в покое и никакие срочные дела не должны этот покой нарушать. «Спросите ее еще раз сами», – предлагал мне профессор Хенли, обсуждая странные слова девушки о нагуале. Но, похоже, сказать здесь было проще, чем сделать.

Ночью, засыпая в постели Фэй, я вновь думала о том, что в последнее время со мной приключилось. Я так запуталась! Кто мне друг, а кто враг? Кто говорит правду, а кто ее скрывает? Есть ли хоть кто-то, по-настоящему невиновный в делах, касающихся истории с Фэй? Простая ли девочка сама она или какой-то демон?

Я крепко зажмурилась, убеждая себя, что совсем не боюсь правды и очень хочу вспомнить. Мне придется вспомнить, иначе так и буду блуждать в лабиринте лжи без надежды на выход.

И знаете, профессор Хенли был в чем-то прав. Именно в ту ночь я и вспомнила. Мне приснился сон, довольно странный, потому что во сне мы обычно остаемся безвольными наблюдателями того, что происходит вокруг, а тут я чувствовала, что могу его контролировать. Я вновь стояла на лестнице университета, затаив дыхание и не оборачиваясь. Мимо меня поднимались другие студенты, но я стояла и ждала того момента, когда меня окликнут. И, конечно, это произошло. «Кристина!» – позвал меня знакомый голос, и все внутри поднялось радостной волной. «Папа! – обернулась я и бросилась ему на шею. – Папа?! Почему ты приехал? Что-то случилось с мамой?!» «Нет, нет, не волнуйся, пойдем, – он оперся на мою руку, пока мы вдвоем спускались обратно. – Я просто не знал, где еще тебя искать, ты же не сообщила, где именно снимаешь квартиру. Мне нужна твоя помощь в одном деле, доченька». «Конечно, но мои лекции…» «Сегодня их придется пропустить. Давай выйдем на воздух».

И мы вышли из здания, и я четко осознавала, как в этом сне переставляю ноги. И ощущала удивление и страх, когда нас окружили люди с суровыми минами, одетые в санитарную форму. Они схватили меня под руки, я дернулась и закричала, надеясь на помощь отца. «Прости меня, доченька… – проговорил он, и по его изборожденному морщинами лицу текли слезы. – Они говорят, ты можешь быть опасна…»