8

На следующее утро я долго валялась в постели, не желая вставать, не желая даже просыпаться, и руководила мной отнюдь не блаженная нега и лень. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что заставляет нас поднимать после сна свое тело с кровати? Вынужденые обязанности – «душ, кофе, без пятнадцати надо быть на работе»? Приятные хлопоты – «сварить кашу к пробуждению малыша»? Радостные ожидания – «ну вот и наступил этот день»? Все это, несомненно, но с учетом одного небольшого дополнения – желания жить. Мы не любим работу, но ходим на нее, потому что она дает нам средства к существованию – а мы хотим существовать. Мы хотим видеть, как растут наши дети. И иногда мы просыпаемся с ощущением чуда, которое кто-то вот-вот подарит нам в этот новый день.

Но у меня не было обязанностей – по крайней мере, я не ведала, ждут ли меня на работу. Моего малыша наверняка уже кормила няня. И новый день если и обещал мне сюрпризы, то вряд ли такие уж радостные. В то утро я всерьез задумалась о смысле продолжения своей жизни в подвешенном состоянии между Кристиной и Фэй.

Виной тому, конечно, стал странный полусон-полуявь и не менее странный, хоть и короткий, диалог с мэром Гольденбергом. Могла ли ложь, пропитавшая, казалось, всех вокруг, включая моего собственного мужа, разрастись до столь угрожающих масштабов, что вовлекла в свои сети и моего отца? Чего я о нем не знала? Чего я не знала о себе? Неужели профессор Хенли прав, и во мне жила другая личность? Может, я просто не помнила тех случаев в детстве, которые заставили папу считать меня сумасшедшей? Может, меня и раньше забирали вот так, по мере проявления рецидивов?

Зачем тогда он говорил, что четыре года назад, в сентябре или октябре, я пропадала, а потом сообщила родителям, что со мной случилась авария? Врал? Может, в то время меня по желанию отца держали в какой-то клинике, а легенда с аварией осталась, например, для больной мамы, потому что из двух зол выбирают меньшее? Что же такого мог натворить мой нагуаль, чтобы меня взяли «под белы рученьки»?! И, видимо, когда меня отпустили, я, обиженная на папу за предательство, порвала с ними всякие связи? Но могла ли обидеться настолько, чтобы не навестить даже умирающую мать?

А может, папа просто радовался, что сумел выдать такую «больную» дочь замуж, и ложь была рассчитана, прежде всего, на Джеймса, который в ту пору меня еще не знал? Нелегко ведь признать, что никто не предупредил жениха до свадьбы о том, кого тот берет в жены. И когда папа выяснил, что я ничего не помню после катастрофы, решил продолжать гнуть эту линию?

Нет, бред, мне не хотелось верить в такое. Лучше было бы предположить, что мне просто приснился дурной кошмар – закономерное следствие переутомления, ощущения чьей-то слежки и эмоциональной беседы с профессором. Но что тогда имел в виду Гольденберг, упомянув, что вскоре обратится с делом к моему отцу?

И это не считая странного видения, которое накрыло меня во время прикосновения к «Летящей» – а ведь раньше я себя экстрасенсом не считала. Да еще приступ, который Кевин назвал эпилептическим, что тоже вообще-то было мне не свойственно. Ну ладно, приступ, наверное, можно было бы как-то списать на последствия мозговой травмы и сильных нервных нагрузок, если бы я обратилась к врачам, – вот только обращаться к ним мне все больше казалось опасным.

В общем, надеюсь, вы понимаете, почему в то утро настроение у меня было преотвратным и жить не хотелось от слова «совсем».

Погода тоже соответствовала настроению – после жаркой череды деньков пришли прохлада и облачность, где-то вдали громыхало, и назревал дождь. В итоге я выползла из постели ближе к полудню, мрачно поглазела на свое отражение в шикарной гардеробной Фэй, выбрала наряд – весьма «нагуальный» и далекий от вкусов Кристины – что являлось, скорее, необъяснимым вызовом самой себе, желанием проверить, не пробудятся ли во мне иные наклонности, соответствующие надетой оболочке. Терять все равно было нечего.

За порогом двери, на коридорной ковровой дорожке меня ждала аккуратно сложенная стопочкой утренняя почта – газета и поверх нее белый конверт. Принесли их сюда для меня и подложили явно любящие руки: печатное издание оказалось свернуто таким образом, чтобы продемонстрировать моему взгляду отнюдь не передовицу, а серединный разворот со статьей в разделе новостей культуры, где на небольшой зернистой фотографии Кевин прижимался губами к моему уху, пока я стояла с удивительно умильным выражением на лице. Внизу мелким шрифтом заботливо подписали: «Автор выставки со своей дамой». Выглядели мы оба так, словно готовы были вот-вот заняться сексом на виду у присутствующих. Фотограф явно постарался поймать нужный момент, умеют же люди!

Я с отвращением отшвырнула газету, не забыв помянуть добрым словом того, кто для меня ее припас, и взялась за письмо. На плотной бумаге красовалась единственная фраза «Для Фэй», а имени отправителя или обратного адреса не значилось. Мое сердце екнуло от нехорошего предчувствия, но руки уже разорвали конверт, и оттуда выпала одинокая фотография. Я присела и оцепенело прислонилась плечом к дверному косяку, разглядывая собственное перекошенное от ужаса лицо на снимке. Здесь фотограф тоже постарался, учел и мои обнаженные плечи, и поджатые голые колени, и руки, стиснутые на груди. Надпись на обороте гласила: «Просыпайся со мной почаще». Наверное, это должно было показаться мне вершиной романтики. Или напугать еще больше, подогреть ощущение «преследователя за спиной», как и предупреждал Говард Хенли. По крайней мере, теперь появилось доказательство, что ночной налетчик не привиделся. Меня фотографировали ночью в доме Уорнотов в Гринхиллз и даже любезно подарили один снимок на память.

Пухлая домработница беззаботно порхала по гостиной с метелкой для пыли в руке, когда я спустилась вниз, и, видимо, не ожидала, что возмездие настигнет ее столь быстро.

– Роза! – рявкнула я ей в спину так, что та подпрыгнула и схватилась за сердце. – Зачем вы подсунули мне под дверь вот это?

Честно говоря, я собиралась повторять этот вопрос всем, кого встречу в доме, но, похоже, не ошиблась с первой попытки. Надо отдать должное, вредная латиноамериканка быстро взяла себя в руки и, увидев перед носом ту самую газету, натянула невозмутимую мину.

– Утренняя почта для жены мистера Джейми, – процедила она, упорно глядя мимо меня.

– Ах, утренняя почта! – подхватила я и выдернула из-за спины другую руку с конвертом и фотографией. – А это тоже ваших рук дело?!

– Здесь написано «Для Фэй», – ехидно скривила полные губы Роза, – значит, для жены мистера Джейми.

– Как восхитительно, что вы умеете читать, – не менее ехидно парировала я, – вот только внутри лежит фотография, сделанная преступником. И сегодня я пойду в полицию, где заявлю о вашем соучастии в преступлении. Видите ли, кто-то преследует меня. А вы ему помогаете, да, Роза?

Конечно, то были чистой воды блеф, импровизация и желание поставить на место вредную старуху. Но Розу проняло.

– П-преступник? – повторила она, только теперь обратив внимание на снимок в моей руке. Похоже, мое перепуганное изображение убедило ее, что дело тут не шутка. – Пресвятая Дева Мария! Но я не знаю никакого преступника! Я только отнесла почту для жены мистера Джейми!

– И где эта жена? – я картинно оглянулась по одну сторону от себя, затем по другую, затем вновь посмотрела на домработницу. – Ах, это же я! Вы, видимо, меня еще не знаете? Давайте познакомимся. Меня зовут Кристина. Вы можете сказать, что принесли почту для меня, мне в лицо. Других жен мистера Джейми здесь пока нет.

Каюсь, сорвалась – «утренняя почта» радужности моему и без того гадкому настроению не прибавила, а Роза будто специально дразнила, в упор отказываясь признавать меня. Но латиноамериканка тоже не сдавалась так просто. Она скорчила мне злобную мину и внезапно зашипела:

– Бруха! Любовница Сатаны! При живом муже выставляться на обозрение с мистером Кевином! Бедный…

– Бедный мистер Кевин, бедный мистер Джейми, – со вздохом закончила я за нее, разом оборвав причитания. – А теперь отвечайте, откуда у вас это письмо? Или, клянусь Богом, мы с моим любовником Сатаной придем ночью к вашей постели и сделаем что-нибудь очень сатанинское с вашей бессмертной душой.

Роза слегка оторопела. Похоже, ей даже не пришло голову сомневаться, что я выполню угрозу.

– Мальчик принес, – ответила она уже без прежней злости.

– Какой мальчик? – продолжала наседать я.

– Почтовый мальчик. Мальчик, у которого работа – носить почту. Мальчик приносит газеты и письма и кладет в почтовый ящик.

– Пока что все логично, – не удержалась от иронии я. – Этот мальчик давно носит почту?

– Давно. У нас постоянный почтовый мальчик.

– Супер. А где этот почтовый ящик?

Видимо, Фэй на моем месте и сама знала ответ на этот вопрос, потому что глаза у Розы полезли на лоб от недоумения.

– На воротах. На въезде.

Я точно помнила, что на въезде на территорию особняка Уорнотов установлены камеры. Значит, можно попробовать посмотреть видеозапись у охраны и убедиться, врет ли Роза или говорит правду. Так как домработница не могла сообщить больше ничего полезного, я решила до поры оставить ее в покое, только напоследок сказала:

– Вы никогда не задумывались, Роза, что если я – любовница Сатаны, то Сатана, соответственно, мой любовник? А если мой любовник мистер Кевин, как вы сами видели в газете, значит, он и есть Сатана. Вы считаете бедного мистера Кевина Сатаной? Ай-яй-яй, как нехорошо выходит…

Оставив латиноамериканку бледнеть, шептать молитвы и каяться в своих словах, я двинулась дальше. Охрана Уорнотов размещалась в небольшом служебном домике на территории, и парень, дежуривший там, отнесся к моей просьбе спокойно. К сожалению, видеозаписей они не делали, просто следили по камерам за периметром, но парень точь-в-точь подтвердил слова Розы о том, что газеты и письма на рассвете привозит и бросает в ящик посыльный, а домработница после завтрака забирает их. Можно было бы, конечно, разводить и дальше теорию вселенского заговора и подозревать, что Роза вместе с парнем из охраны сговорились и вдвоем шпионят за мной, делают снимки и затем посылают в безликих конвертах, но что-то подсказывало более простой вариант – конверт подбросил кто-то со стороны. Тот, кто знал, где меня искать, и умудрился остаться незамеченным для охраны.

Я начала догадываться, что и первая газетная вырезка с бредовой надписью попала к Фэй точно так же: ее прислали по почте. Фэй распечатала письмо и то ли испугалась и не выкинула, то ли, как и я, решила с умыслом сохранить, положив в тумбочку возле кровати. По крайней мере, мне очень хотелось держаться за версию, что этим не занимается никто из домашних.

Остаток того унылого дня я провела в попытках завоевать доверие сына (безуспешных, так как маленький Джейми по-прежнему заходился ревом каждый раз, как видел меня), попытках найти еще что-то при обыске спальни (результативных, так как за картиной с изображением лошадей нашелся вмонтированный в стену сейф, правда, код от него остался в памяти Фэй, а не Кристины) и попытках не сойти с ума от мыслей и подозрений (что достигалось с переменным успехом). Роза крестилась каждый раз, как сталкивалась со мной в стенах особняка, Мадам до заката возлежала с книгой в шезлонге в оранжерее, курила и ничего больше не делала, братья Уорноты, будто сговорившись, разом забыли о моем существовании. Я продолжала ощущать себя самым неприкаянным созданием на планете.

Для полноты ощущений в особняк позвонили из агентства, с которым Фэй подписывала контракт, и потребовали моего немедленного явления в аэропорт для отбытия на место очередных съемок. Впервые порадовавшись, что Джеймс забрал мой телефон, по которому они могли бы достать меня гораздо раньше, я малодушно сказалась больной, за что мне пообещали выставить неустойку – их терпение истощилось еще на протяжении тех недель, что я провела в госпитале после катастрофы. Бизнес есть бизнес, и вряд ли кто-то стал бы слушать, что моим именем их бумаги подписывал совершенно иной человек. Теорию о нагуале я благоразумно решила оставить между нами с профессором Хенли.

Чтобы окончательно закрепить эффект глубокой ямы, в которую скатилась Кристинина жизнь, я сама позвонила отцу, а когда тот взял трубку, выпалила:

– Папа, скажи честно, это ведь ты забрал меня тогда из университета четыре года назад? Ты сдал меня в больницу? Почему ты считаешь, что я могу быть опасна?

Он помолчал немного, а затем положил трубку, так и не удостоив меня ответа.

На следующее утро мне не хотелось просыпаться еще больше, и, видимо, не зря. Спустившись, как и предыдущим днем, ближе к полудню, я обнаружила Мадам у окна в гостиной. Ее худощавое тело окутывал черный пеньюар, в руках дымился мундштук с сигаретой, что в целом соответствовало привычному образу, но все-таки кое-что показалось мне странным. Мадам грызла ногти. Обкусывала красиво наложенный красный лак, сплевывала под ноги на ковер и принималась сдирать зубами дальше. Если я правильно понимала ее характер, это означало высочайшую степень волнения.

Тихонько подкравшись, я встала за спиной Мадам, стараясь понять, что же такого приковало ее внимание. Моему взору предстала милая пасторальная картина. На увитых лентами садовых качелях, отталкиваясь ногой, покачивался Джеймс, одетый в кожаную куртку по случаю прохладной погоды и джинсы. Ему очень шел такой вид, и я невольно отвела на миг взгляд в сторону, напоминая себе, что именно этот мужчина уехал без объяснений, бросив меня в загородном доме одну и прихватив кое-какие улики, вызывающие вопросы о его прошлом. Меня злило, что приходится усилием воли напоминать себе держаться подальше от Джеймса.

Впрочем, когда я снова обратила взгляд в сад, то подумала, что, возможно, скоро и заставлять себя не придется. Вместе с моим мужем на зеленой лужайке у небольшого искусственного пруда гуляла какая-то девушка. Пышная шатенка в длинном платье, напоминавшем греческую тогу, похоже, совсем не мерзла, несмотря на то, что ее руки и плечи не закрывала одежда. А может, она так разогрелась от своего веселого занятия, ведь они играли в догонялки с маленьким Джейми. Малыш то неуклюже убегал от девушки на своих коротеньких пухлых ножках, то догонял ее, смешно махая ручками. И все это время он заливисто смеялся. Смеялся так громко и довольно, как я не слышала за все те считанные разы, что пыталась подступиться к нему.

И Джеймс, откинувшись на спинку качелей и сложив руки на груди, наблюдал за их игрой и тоже смеялся. И шатенка очаровательно смеялась с ними за компанию. Мне некстати подумалось, что вот и здесь бы не помешал фотограф, который снял бы эту замечательную сцену и разместил потом в какой-нибудь газете под заголовком «Идеальная семья». Или, например, «Семья, которой у тебя никогда не будет». Ну или, на худой конец, «Завидуй молча». Девушка умудрилась так органично вписаться между двух {моих} мужчин, что они выглядели совсем не моими. И я вдруг поймала себя на мысли, что тоже впилась зубами в ноготь, как и Мадам.

Сама она наконец почувствовала мое присутствие и обернулась, смерив меня встревоженным, но вместе с тем полным облегчения взглядом.

– Ах, это ты, Фэй! – Мадам кивком головы указала в сторону окна, за которым ее сын прекрасно проводил время в обществе явно приятных ему людей. – Ну что же ты стоишь? Пойди сделай что-нибудь!

– Что, например? – поинтересовалась я из праздного любопытства: быть гончей, посланной за зайцем, или гладиатором, которого хозяин выпустил в бой, мне совсем не улыбалось.

– Ну не знаю, – пожала худеньким плечиком Мадам, хотя по ее хитрой лисьей морде я видела, что она на моем месте все отлично бы знала, – прекрати это безобразие! Уведи Джеймса!

– Младшего или старшего? – уточнила я на всякий случай.

– О, Господи! – Мадам картинно закатила глаза и изобразила предобморочное состояние. – Да что с тобой такое, дорогая? Ты сама на себя не похожа! Неужели ты позволишь Мадлене вот так просто окрутить моего сына?!

Так значит, то была Мадлена. Оперная певица, дочь Гольденберга, то ли замешанного, то ли невиновного в смерти Мадаминого мужа, и по совместительству «последняя связующая ниточка между семьями», как окрестил ее Кевин. Чем же, собственно, она эти семьи связывала? Тем, что когда-то была обручена с Джеймсом? До тех пор, пока на сцену не вышла непобедимая Фэй? Я с сомнением посмотрела на округлые белоснежные телеса шатенки. Разве ей не положено беречь голос и избегать переохлаждения? Впрочем, в любви и на войне все средства хороши, и взгляд моего мужа, безотрывно обращенный на играющую девушку, был тому лишним подтверждением. В груди кто-то душераздирающе заскребся: я очень надеялась, что это кошки, а не требующий выхода нагуаль.

– Я думала, вы не хотите, чтобы это я его окрутила, – зачем-то сообщила я Мадам. Скорее всего, для того, чтобы потянуть время и собраться с мыслями.

– Какие глупости! – отмахнулась она от меня в своей легкомысленной манере. – Ты для меня давно как дочь, Фэй. Если я и просила тебя уехать и оставить моих мальчиков, то лишь из заботы о тебе же самой. Чтобы Джеймс не сделал тебе плохо.

Невинная гримаска свекрови уже не могла меня обмануть: стало как божий день понятно, что она просто считает меня меньшим злом для себя по сравнению с Мадленой. Оставался лишь вопрос – почему? Что может быть хуже вечной занозы в заднице всея семейства Уорнотов, совратительницы беспомощных братьев и любовницы Сатаны? Может, Мадлена пьет кровь младенцев? Хотя нет, это опять же скорее подходило Фэй, если судить по реакции моего собственного сына.

– А теперь не боитесь, что ваш сын мне что-то сделает? – тряхнула я головой, возвращаясь от размышлений к реальности. – Мне можно никуда не уезжать?

На эти вопросы у Мадам не нашлось ответа, и она нервно топнула ногой.

– Просто уведи Джеймса! Отвлеки его. Возбуди. Затащи в постель сейчас же. Пусть он забудет о ней.

– Угу, – мрачно кивнула я, – только ваш сын уже достаточно взрослый, чтобы самому решать, с кем возбуждаться.

– Да что с тобой такое?! – повторила Мадам, хлопая на меня глазами. – Мне казалось, ты не хуже меня знаешь: если женщина держит мужчину за член, она может вести его за собой куда угодно.

– Я предпочитаю мужчину, который куда угодно сам понесет меня на руках, – парировала я, – чем того, кого надо водить за собой за член повсюду.

В это время Мадлена поймала маленького Джейми, легонько подкинула в воздух и закружила, вызвав еще больший приступ хохота, а мой муж повернул голову и вдруг посмотрел прямо на нас с Мадам. Вряд ли он мог слышать наш разговор, я даже сомневалась, видел ли он нас через стекло с улицы, но в тот момент казалось, что он смотрит прямо на меня. А я некстати вспомнила, как он нес меня на руках вверх по лестнице в загородном доме в Гринхиллз, и как хорошо мне было прижиматься щекой к его крепкому плечу, какие нежные слова он шептал мне, когда мы ненадолго забыли о том, что есть Фэй и есть Хантер, диалоги наши дурацкие: «Хочешь, я буду приносить тебе кофе? – А если хочу?» И как потом я читала его переписку в лэптопе: «Игры кончились. Скажи, как меня зовут». Все это было игрой? И сейчас это тоже игра? Он привел сюда Мадлену и веселился с ней, чтобы помучить меня, заставить поревновать, после того, как всего пару дней назад мы с ним занимались любовью? Или ему на самом деле уже плевать, что я подумаю?

Не знаю, что на моем месте выкинула бы Фэй, но я понимала, что с места не сдвинусь. Я хотела Джеймса, но именно таким, как описала для Мадам: чтобы нес меня на руках по собственному желанию, а не посредством промывки мозгов. Возможно, мне просто претила сама мысль «быть милой насильно», ведь в последнее время люди вокруг только и делали, что пытались втиснуть меня в свои рамки. Если Хантеру нужна Фэй, а Джеймсу – Мадлена, пусть обретают с ними свое счастье, а я не собиралась становиться ни той, ни другой.

Даже ценой разбитого сердца.

Неизвестно, чем бы закончилось мое противостояние с Мадам, но тут нашу тесную компанию разбавила Роза с телефонной трубкой в руке.

– Просят жену мистера Уорнота, – сообщила она, как всегда, глядя куда-то мимо меня, и добавила: – Какая-то женщина сомнительного поведения.

Учитывая, что таковыми для латиноамериканки являлись все, кто желал общаться со мной, я пожала плечами и взяла трубку, подозревая, что это снова старая подруга Фэй – Сильвия. Но холодный женский голос оказался мне незнаком.

– Это Энни Портер, – незнакомка сделала паузу, очевидно, ожидая моего приветствия, а затем добавила: – Ваш адвокат.

– Да… кхм… – я откашлялась, пытаясь придать голосу уверенности, и отошла подальше от окна и любопытных ушей Мадам и ее наперсницы-прислуги, – конечно, Энни, я вас узнала.

– Да? – она хмыкнула с сомнением. – Тогда я хочу уточнить: в наших договоренностях что-то изменилось?

– Изменилось? – эхом откликнулась я, пытаясь сообразить, о чем речь.

– Ну да. Пока вы проходили лечение после аварии, мы приостановили дело, но я думала, что с вашим выздоровлением мы продолжим. Вы-то сами хотите продолжать, Фэй? Или передумали? Я ждала вашего звонка несколько дней, прежде чем решила сама вас побеспокоить. Эта фотография в сегодняшней газете… она уничтожает все наши предыдущие усилия по вашему делу! Я не из тех, кто проигрывает, Фэй, и я это вам говорила, когда бралась за это дело. Мы его выиграем. Но только если вы же сами не станете мешать мне.

Видимо, адвокат имела в виду мой снимок с Кевином, сделанный на выставке виртуозным фотографом, но… черт! Я понятия не имела, о каком деле она говорила, и без раскрытия карт, пусть и небольшого, тут было не обойтись.

– Видите ли… кхм… Энни, – заговорила я, еще больше понизив голос и прикрыв трубку ладонью, – у меня была травма головы… и с тех пор я стала рассеянной и иногда кое-что забываю. Врачи говорят, это восстановится со временем. Но не могли бы вы напомнить, что с нашим делом и чем фотография в газете испортила все?

– Пока вы лежали в больнице, – чуть смягчилась она, – мне удалось прийти со стороной истца в варианту мирового соглашения. Речь шла о двух миллионах, Фэй! О двух миллионах, которые сторона вашего мужа была готова выплатить вам при разводе в качестве моральной компенсации. И только потому, что я с пеной у рта доказывала, что все свидетельства против вас сфабрикованы.

Я резко обернулась к окну. Мадам и Роза, вцепившись в руки друг друга, выглядели так, словно на них через стекло надвигался конец света. На меня они не обращали внимания, а на зеленой лужайке Джеймс успел подняться с качелей и снимал с себя куртку, чтобы затем заботливо укутать ею Мадлену. Я еще не успела забыть, как ощущаются прикосновения его сильных рук на коже, и могла представить, как, наверное, приятно озябшей закутаться в теплую вещь, пахнущую им самим. Так вот в чем фокус ее голых плечей!

– Какие свидетельства? – слабым голосом уточнила я, хотя предугадывала ответ.

– Свидетельства вашей неверности. То, из-за чего ваш муж и подал на развод, – терпеливо пояснила адвокат. – Я подумала, что вы с ним пришли и без меня к какому-то соглашению, когда узнала, что два дня назад он отозвал свой иск и передумал с вами разводиться. Но сегодня с утра его адвокаты вновь прислали мне бумаги – и теперь ни о каких двух миллионах не идет речи! Вы уйдете от него голой! И все из-за того, что вы были так неосторожны и засветились на публике в компроментирующем виде! Я же предупреждала вас, до конца процесса надо вести себя тише воды ниже травы! Я бы выжала из них сумму и поболее тех двух миллионов! А теперь, Фэй… мы либо начинаем все с нуля, либо подписывайте те бумаги, что предлагает сторона мистера Уорнота. Я сброшу вам копии на электронку для ознакомления. Только, ради Бога, не делайте ничего, что еще больше нас потопит – проигрывать совсем я не намерена.

Она попрощалась так быстро, что я даже не успела сообщить ей, что не помню пароля от своего электронного ящика. Следовало бы попросить переслать документы на старый адрес, принадлежащий Кристине, но момент был утерян. Если жизнь с утра казалась мне унылым дном, то теперь я даже не могла подобрать ей подходящего определения. Как это все понимать? В то время, когда мы с Джеймсом ночевали в Гринхиллз, он передумал разводиться? А потом захотел опять? Самое интересное, что со мной он вообще не обсуждал тему развода, ни словом не обмолвился, все, что я узнавала, сообщал мне Кевин. Неужели я ошибалась, когда не верила старшему из братьев? Даже после того, как прослушала сообщение на его автоответчике, даже после того, как собственными глазами прочла переписку Ромео с Фэй, в глубине моей наивной души еще жила надежда, что все в итоге окажется по-другому.

Видимо, не окажется. Два миллиона бы мне, конечно, не помешали, учитывая неустойку от агентства за то, что отказалась ехать на съемки, и общее неприкаянное положение дел, но гораздо больше волновала история с Мадленой. Компания Джеймса уплывает в чужие руки, и, возможно, слияние с конкурирующей компанией – его единственный выход. На этом фоне я еще больше выглядела пешкой, разменной монетой, которую перемололи беспощадные жернова мужского бизнеса. Он готов вышвырнуть меня и жениться на перспективной наследнице? Закрыть глаза на то, что ее отец, возможно, убил его папу? В то, что Джеймс просто оскорблен изменами Фэй, мне как-то верилось все меньше и меньше. Может, его брат прав? Может, неуступчивую да еще пытающуюся урвать куш жену Хантеру захотелось прихлопнуть? Мы ведь так и не выяснили, что случилось в тот вечер, когда за рулем машины разбилась Фэй и появилась Кристина.

Когда я вновь подошла к окну и вернула телефонную трубку Розе, веселая троица с лужайки уже исчезла.

– Джеймс повез их гулять в город, – поведала мне Мадам с таким выражением, будто я самолично уложила ее сына с другой женщиной в постель и благословила. – Теперь она точно его захомутает!

При этих словах Роза побледнела и перекрестилась, и это тоже удивило меня. Ну ладно Мадам, может, она из тех матерей, что до конца жизни ни одну девушку не признают подходящей парой своему сыну, хоть и странно, с чего это вдруг такая лишенная материнского инстинкта особа воспылала родительской ревностью. Но домработница! Ее-то каким боком волнует, с кем спит Джеймс?! Уж мне-то казалось, она только Фэй так ненавидит. Или просто поддерживает свою хозяйку во всем? Одна волнуется, переживает – и другая тут же за ней следом? Не секрет, что порой старые, верные слуги, воспринимают хозяев и их горести ближе, чем членов собственной семьи.

– Чем же вам так не нравится Мадлена? – решилась спросить я.

Мадам и Роза переглянулись.

– Они не должны быть вместе с Джеймсом! Ни за что! – страшным голосом пророкотала свекровь, вцепляясь когтистой лапой теперь уже в мою руку.

– Это я поняла, – вздохнула я, – но почему?! Разве Гольденберги не давние друзья вашей семьи? Разве Мадлена буквально не выросла в вашем доме?

Мадам спала с лица, что указывало на верный ход моих мыслей.

– Или все дело в том, ради чего вы тайком виделись с самим Гольденбергом, – продолжила я, придавая лицу выражение зловещей осведомленности, хотя, как обычно, низко и авантюрно блефовала. – Я знаю, что вы с ним встречались. И знаю для чего.

На этих словах Мадам как подкошенная рухнула бы вниз, если бы ее не поддержали заботливые руки Розы.

– Бруха! – зашипела на меня латиноамериканка, злобно сверкнув глазами. – Это все вранье!

– Не надо, Роза, – остановила ее, к моему удивлению, сама Мадам, слабо похлопав по руке. Она «пришла в себя» и встала на ноги, выпрямившись и затянувшись сигаретой, выпуская мне в лицо кольца дыма. – Если Фэй все знает, то она сама понимает, почему Джеймс не должен встречаться с Мадленой.

Это был тонкий момент, и хитрая Мадам, несомненно, меня проверяла, но, проводя многие часы в размышлениях о повадках Фэй, я тоже кое-чему научилась.

– Да, – картинно вздохнула я, – видимо, придется рассказать все Джеймсу. Открыть ему правду, чтобы и он все знал и перестал видеться с Мадленой.

– Нет! – заорала Мадам, снова цепляясь за мою руку. – Не смей этого делать! – Ее глаза прищурились, а голос стал едва различимым: – Что ты хочешь за свое молчание? Я же знаю, что ты чего-то хочешь. Я все время ждала момента, когда ты со мной об этом заговоришь…

Я пожала плечами и ответила, почти не раздумывая:

– Знаете, что? Я хочу, чтобы вы выбросили сейчас же сигарету и с этой секунды не смели курить ни в коридорах, ни в общих комнатах – нигде, где ходит мой ребенок. Можете делать это в своей спальне или в саду подальше ото всех, но Джейми-младший больше не будет дышать вашим никотином!

Некоторое время мы, скорчив угрожающие гримасы, смотрели друг на друга – извечное противостояние невестки и свекрови в борьбе за территорию, – но затем Мадам разочарованно фыркнула и смерила меня взглядом:

– И все? Я должна пресмыкаться из-за мелкого отродья?! Он даже не Уорнот!

Наверное, с таким видом бросают последний топор в спину убегающему врагу. Меня основательно ранило – я даже дернулась, не сумев скрыть этого от взглядов противниц.

– Что значит, он не Уорнот?!

Мадам напустила на себя торжествующий вид.

– Это значит то, что мы не знаем, от кого ты его нагуляла. Ребенок родился через три месяца после свадьбы, а мой бедный Джейми женился на тебе после двух месяцев знакомства. Неужели ты полагала, Фэй, что все вокруг не умеют считать?! Ты уже была беременна, когда его повстречала!

– Бруха! – поддакнула Роза и кивнула головой.

– О Боже! – Мадам развернулась ко мне спиной, оставив длинный дымный шлейф от своей сигареты. – Мой сын – святой человек, что на тебе женился!

Она двинулась прочь в сопровождении верной служанки, но теперь я не собиралась отпускать ее так просто.

– Подождите, – я быстро заступила обеим дорогу, – ваш старший сын, между прочим, тоже не Уорнот, но сейчас не об этом. Вот теперь мне хочется за свое молчание еще кое-что, помимо просьбы не курить. Давайте-ка извлечем все документы и будем разбираться.

Все же страх перед открытием неведомой мне, но наверняка страшной тайны, заставил Мадам уступить. Оказалось, все важные бумаги Уорнотов хранятся в большом общем сейфе в бывшем кабинете главы семьи, и поначалу свекровь собиралась сама подавать мне нужные документы, но как-то так получилось, что я оттеснила ее плечом и с головой погрузилась в информацию. Возмущенные попискивания свекрови в сопровождении бормотания Розы едва ли касались моего слуха, пока я перебирала сертификаты на домовладения, ценные бумаги и договоры на открытие счетов.

Чтение вышло увлекательным и полезным, потому что обнаружилось, что я действительно в перспективе уйду от Джеймса голой при разводе – все мои счета являлись дополнительной привязкой к его счетам, да и вообще, похоже, карьера Фэй с самого начала строилась сугубо на его деньги. Мне по этим бумагам не принадлежало ничего, а тщательно составленный брачный договор, найденный мной тут же, четко разделял имущество супругов. Даже если Джеймс женился, ослепленный любовью ли, страстью ли, наваждением ли, его адвокаты свое дело знали и не страдали излишней сентиментальностью.

Наконец, я обнаружила свидетельство о рождении Джеймса-младшего, где черным по белому в графе о родителях стояли наши с мужем имена, и продемонстрировала находку Мадам.

– Ах, эта бумажка! – отмахнулась она. – Ну да, тогда все удачно совпало: мой сын сразу после свадьбы уехал по работе на стажировку в другую страну и тебя с собой прихватил. А вернулись вы уже с ребенком. И нам всем не оставалось ничего другого, кроме как принять этот факт. Ради счастья моего милого Джейми, конечно же. Мой мальчик был всегда таким добрым и великодушным, что тебе не стоило никакого труда уговорить его вписать свое имя в графу отцовства!

Я не стала напоминать Мадам о том, что в предыдущей беседе несколько дней назад она с точно таким же лицом заверяла меня, что ее «мальчик» способен на убийство и даже, по слухам, однажды уже его совершал. Правда у этой женщины походила на кусочек пластилина – Мадам умела придать ей нужную форму в зависимости от ситуации.

Ошеломленная новой обрушившейся на меня информацией, я заперлась в спальне, категорически отказавшись спускаться к ужину. Голова моя – впрочем, как и во все последние дни с момента пробуждения от катастрофы – кипела. Версия, озвученная Мадам, объясняла отношение к ребенку в этом доме. А я еще удивлялась, что Джеймс мало внимания проявляет к мальчику! Немудрено, если он тоже не считает его своим ребенком. А неприятие свекрови тогда и вовсе неудивительно. Еще бы, Фэй прижила его неизвестно от кого.

А и правда, от кого? Кто мог зачать во мне новую жизнь, если по срокам этот период выпадал как раз на момент моей пропажи из университета? Может – о, ужас, ужас! – надо мной надругались в лечебнице, и травмированный разум постарался все скорее забыть? Или отец этого ребенка мне гораздо ближе знаком? Может, я была беременна еще в тот день, когда вышла из нашей с Джесс квартирки и заперла за собой дверь? Я лихорадочно перебрала в памяти своих последних ухажеров, но выходило так, что в то время личная моя жизнь отнюдь не кипела романтическими приключениями. У меня с лета не было секса.

Измученная, я уснула одетой на неразобранной кровати и пробудилась среди ночи от чьих-то громких голосов в коридоре. За окном бушевала страшная гроза: дождь хлестал по стеклу, вспышки молний разрезали небо с интервалом в полминуты. В доме явно стоял переполох. Я попыталась включить ночник, но он не зажегся, и тогда в сумерках, наощупь, кое-как добралась до выхода и открыла дверь. И тут же столкнулась лицом к лицу с залитой слезами Розой, которая, даже не заметив меня, пронеслась прочь, заламывая руки. Оставалось только пойти за ней для выяснения ситуации.

По пути мне повезло встретить охранника с фонарем, сообщившего, что молния попала в щиток на подстанции, поэтому нет света. Я с подозрением проводила мужчину взглядом: в темноте, в чужом доме, в жуткую грозу незнакомцы еще больше казались маньяками и врагами. Источник переполоха обнаружился в детской, слабо освещенные огоньком свечи фигуры выглядели, как гротескные куклы из театра теней. Нянька склонилась над кроваткой, Мадам – без мундштука и сигареты – стояла у двери и бесстрастно наблюдала, Роза, на коленях в углу, молилась, подняв лицо к потолку.

– Что здесь происходит? – спросила я еще хриплым ото сна голосом, и все они, как по команде, на меня посмотрели.

– Вот теперь ты пожалеешь, что сама не прогнала Мадлену, – заявила Мадам.

– Бедный ангел! Бедная его душа! – дрожащими губами проговорила Роза.

– Миссис Уорнот, – смутилась няня, – у Джейми-младшего жар.

Через секунду я уже стояла на коленях возле кровати и прижимала ладонь к раскаленному лбу мальчика. Он метался в полубреду, но, приоткрыв глаза, увидел меня и заревел, правда, тише, чем обычно. Пришлось отступить обратно в тень, туда, где обосновалась Мадам.

– Мне кто-нибудь объяснит, как это случилось? – потребовала я ответа, не обращаясь ни к кому в отдельности.

– Мистер Уорнот забирал сына на прогулку, – вновь заговорила няня, оставаясь в этом сборище самой адекватной из всех, – и когда привез его обратно к ужину, а сам уехал, мальчик выглядел уставшим. Я подумала, что его надо просто покормить и уложить спать, но полчаса назад услышала, что он стонет, подошла и пощупала… и сразу разбудила миссис Уорнот.

– Я – миссис Уорнот, – процедила я, сжимая кулаки и отчаянно стараясь не заорать: в глубине души меня накрыл дикий ужас от мысли, что мой ребенок болеет, а я понятия не имею, что надо делать. – Я здесь единственная миссис Уорнот, которой может быть дело до этого мальчика! Когда вы все уже это поймете?!

На миг даже Роза перестала шептать молитвы, и все они втроем уставились на меня. Я лишь вздохнула от тупого бессилия и отчаяния.

– Но миссис… – робко попыталась оправдаться няня, но я ее оборвала.

– Врача уже вызвали?

– Я вызвала врача сразу же, как обнаружила температуру, и дала жаропонижающее по его рекомендации, – кивнула женщина, еще больше склоняясь головой, – но он перезвонил несколько минут назад. Реанимобиль не может проехать, так как соседнюю с нами дамбу размыло из-за сильной непогоды.

– Так вызывайте вертолет! Видно же, что лекарство не помогает!

Ох, как же мне не нравились эти взгляды! Взгляды, которые должны были означать «ты с ума сошла» и которыми меня в последнее время часто награждали все кому не лень.

– Это банальная простуда, Фэй! – снисходительно заметила Мадам.

– Да, только ребенок весь горит, и что-то это не похоже на легкий насморк, – парировала я, не заботясь уже о вежливом тоне.

– Дорогу расчищают, – попыталась примирить нас няня, – возможно, через час врачи доберутся…

– Через час?!

Удивительно, как человеческий мозг воспринимает время. Я помнила дни своей жизни, которые пролетали подобно минутам, но тот час показался мне адским, полным мук годом. Джейми-младшему становилось все хуже, в конце концов, он перестал даже реагировать на мое приближение и больше не плакал, только тихонько подхныкивал и метался на простынях. Я выгнала всех из комнаты – сама не помню, как сделала это – схватила ребенка на руки и ходила с ним туда-сюда, покачивая и напевая все, что могло в моей фантазии сойти за колыбельную, и содрогаясь от каждого мощного раската грома за окном. Это, конечно, было заблуждением, но тогда мне казалось, что если выпущу Джейми из рук, если положу его обратно на постель, он тут же умрет. Мысленно я пыталась передать ему свою жизненную энергию, тревожно прислушивалась к слабому дыханию, и каждый новый его вздох давал мне силы продолжать движение по кругу.

– Так уж вышло, малыш, – шептала я ему в крохотное ушко, пока пышащая жаром щечка лежала на моем плече, – что мы в этом мире не нужны никому. Но мы ведь нужны друг другу? Мы с тобой обязательно помиримся, и все у нас будет хорошо, вот увидишь.

Примерно то же делала моя мама, когда я в детстве болела: она гладила меня, утешала и повторяла, что все наладится, все будет хорошо. Совершенно не разбираясь в детских медикаментах, окруженная тремя бесполезными женщинами, я не нашла в ту ночь лекарства лучше, чем материнская любовь. И мне плевать было, кто являлся его настоящим отцом, и где в этот момент проводил время его отец на бумаге – эти вопросы могли и подождать.

Через какое-то время – наверное, лет через сто – меня осторожно коснулась чья-то рука. Моя заклятая противница Роза стояла рядом и протягивала стакан воды, по ее лицу продолжали течь слезы. Вдвоем мы кое-как пролили несколько капель в рот ребенка, и тогда, повинуясь неясному порыву, я вдруг обратилась к ней:

– Роза, почему мой сын так меня боится? Не могу понять, что я сделала ему?!

К моему изумлению, старуха не стала бормотать проклятия. Видимо, переживания выбили из нее воинственный дух точно так же, как и из меня.

– Жена мистера Уорнота била ребенка. Обижала ребенка. Щипала ребенка. Каждый раз, когда видела, жена мистера Уорнота нападала на ребенка. Роза защищала ребенка. Роза не любит бруху. – Она вдруг подняла блестящие в свете свечи глаза и прошептала так, словно каялась в самом страшном грехе: – По-моему, вы не жена мистера Уорнота.

– А кто же я тогда, в самом-то деле?! – фыркнула я, покачала головой и отошла от нее, продолжая убаюкивать мальчика, но на душе стало еще более жутко, чем прежде.

Сколько еще времени пройдет, прежде чем все окружающие заметят колоссальную разницу между Кристиной и Фэй? Что тогда будет? Но разыгрывать ненависть к малышу только чтобы сохранить на себе маску Фэй я тоже не собиралась. Мне хотелось, пусть и неумело, но заботиться о нем: бедном, запуганном, никому не нужном. Кто, кроме меня и старой недалекой Розы вообще хоть как-то думал о Джейми-младшем? Уж точно не Мадам. Няню, которая выполняла свою работу за деньги, я в расчет не принимала.

Наконец-то, лет примерно через тысячу, до особняка добрался реанимобиль. Дорогу до больницы я практически не запомнила, только сидела у кушетки, на которую уложили Джейми-младшего, и безвольно наблюдала, как над ним порхают затянутые в латексные перчатки руки медперсонала. Потом, практически не меняя позы, точно так же сидела в приемном покое, ожидая ведикта. Если бы я умела молиться, как Роза, то наверняка бы это делала, но все мои чувства и страхи будто бы перегорели, атрофировались, и в голове билась единственная мысль: мне нужно тут сидеть и ждать. И неважно, как долго придется это делать.

Под утро ко мне вышел врач – приятный молодой мужчина в зеленой медицинской униформе, его маска болталась на двух завязках на груди.

– Кризис миновал, – сообщил он, присев рядом со мной на стул и взяв мою руку. – Вы заполнили анкеты, которые давала медсестра?

Я механически кивнула. Писала что-то, но вот что… пальцы работали сами по себе.

– Вот и хорошо, – обрадовался врач, – может, заглянете к ней еще раз, миссис Уорнот? Хочу попросить вас сдать кровь, нам необходимо знать, кто из близких родственников может стать донором.

Я тут же подняла на собеседника такой полный ужаса взгляд, что он поторопился меня успокоить:

– Это простая формальность. У вашего сына тяжелая форма ангины, но мы надеемся, что он выкарабкается сам. А насчет доноров я просто обязан действовать по стандартам медучреждения.

Мне оставалось лишь вяло пожать плечами. После процедуры я вернулась на место и задремала на стульчике: слова врача принесли облегчение, достаточное, чтобы позволить себе сон. Медсестра пару раз проходила мимо и отправляла меня домой, затем, наконец, сдалась и принесла легкое больничное одеяло, чтобы укрыться. Через какое-то время опять появился врач. Его лоб пересекала морщина.

– Я не хотел вас беспокоить, миссис Уорнот, – обратился он, – но нам требуется еще кто-то из родственников. Вы можете позвонить, чтобы еще кто-нибудь приехал?

– А что такое? – заволновалась я, выпрямляя затекшую от неудобной позы спину.

– Ваша группа крови не подходит, поэтому нам нужен еще кто-то в качестве потенциального донора. Простая формальность, как я и говорил… я бы сам с удовольствием пропустил ее, но обязан…

– Подождите, – оборвала я его. – Почему моя группа крови не подходит? Я же мать!

Врач адресовал мне смущенную улыбку.

– В жизни всякое случается, миссис Уорнот. Может, вы пригласите супруга, и мы возьмем его кровь? А потом все вместе обсудим, почему так получилось.

– Вы считаете, что я не биологическая мать ребенка, – догадалась я, ощутив, как кровь мигом отхлынула от лица.

– Я этого не говорил, миссис Уорнот. Но если вы хотите сами мне что-то сообщить…

Я вскочила на ноги быстрее, чем мой мозг успел это осознать. Вихрь мыслей закрутился в голове с утроенной силой.

– Сейчас позвоню мужу и приглашу его, – заверила я доктора, – вы уверены, что кризис у Джейми миновал?

– Он спокойно спит. Температуру удалось понизить, – заверил меня тот, – те лекарства, что мы даем, уже действуют. Совсем скоро вы сможете забрать его домой.

Я развернулась и пошла от него прочь по коридору, делая вид, что ищу в сумочке телефон, но на самом деле лихорадочно искала пути решения вопроса. Тумана и недомолвок я просто не вынесла бы: слишком перенервничала ночью, слишком боялась каждую секунду этого ребенка потерять.

Спустившись на первый этаж, я скользнула в общее приемное отделение и отыскала медсестру. Вообще-то, Кристина раньше не была такой лгуньей, но мне не составило труда обмануть милую женщину, притворившись, что умираю от острой боли в животе. Как и следовало ожидать, меня тут же направили на осмотр к дежурному врачу. Им оказался еще один приятный молодой мужчина, ничуть не хуже того, что заправлял в педиатрии.

– Не вижу повода для беспокойств, – задумчиво протянул он, щелкая перчатками и бросая их в ведро, пока я лежала перед ним после тщательнейшего осмотра. – Вы уверены, что ощущали боль именно в этой области?

– Уже не знаю, доктор, – прикинулась я, – все вроде бы прошло… скажите, а вы могли бы определить, были ли у меня дети?

Он, уже присевший за стол и склонившийся над бумагами, поднял голову.

– А вы сами не знаете этого?

Да-да, знакомый взгляд «ты сошла с ума», мы это уже проходили.

– Я-то знаю, – кивнула я, – но семья моего мужа… мне нужно знать, что они могут выяснить, если отправят меня на осмотр…

Тот с пониманием вздохнул.

– Конечно, да. Специалист сумеет определить правду.

– И что вы определили? – невольно подалась я вперед. – Что бы вы сказали обо мне?

Мужчина усмехнулся.

– Тут все просто, миссис Уорнот. Состояние шейки и некоторые другие аспекты, выявленные при осмотре, указывают, что вы никогда не рожали. Ни через кесарево, ни естественным образом.