9

Позже это казалось невероятным: в своей голове я являлась матерью Джейми ровно три дня. За это время я считала себя отвратительной матерью (слушая о прошлом и наблюдая испуг ребенка) и небезнадежной матерью (в моменты, когда пыталась что-то между нами наладить). Я даже успела ощутить себя {истинной} матерью – когда прошла через все муки ада у постели больного малыша и на собственной шкуре испытала, каково это: бояться за чужую жизнь больше, чем за собственную. Но ни на одну минуту из этих трех дней я не жалела о своем новом положении и не допускала мысли, что вовсе матерью не являюсь.

Слова доктора, который, сам того не ведая, обрушил небеса на мою и без того многострадальную голову, оставили необъяснимую пустоту в теле. Будто зияющая дыра разверзлась, я даже невольно потрогала это место руками, чтобы убедиться – все в порядке. Казалось, из моего живота что-то вырезали, хотя, конечно, там никогда не зарождалась жизнь, которую из меня могли бы исторгнуть.

Странное получилось открытие: с одной стороны оно меняло все, с другой стороны – ничего не меняло.

С одной стороны, следовало хладнокровно признать, что последняя связующая меня с Джеймсом ниточка оборвалась. Если я с самых первых минут и цеплялась за этот брак, если и старалась пусть не приумножить, но хотя бы сохранить то, чем меня наградила судьба (или Фэй, что скорее), то лишь потому, что не позволила бы себе легко раскидываться такими семейными ценностями, как муж и ребенок. Семь раз отмерь, один раз отрежь – о да, благоразумная Кристина, воспитанная с малых лет на примере собственных родителей, могла бы, наверное, еще долго следовать этой поговорке. Но Джеймс, похоже, уже решил все за нас обоих, а Джейми-младший… он даже не принадлежал моему телу, не был частичкой меня. Я словно попыталась присвоить себе чужого ребенка.

С другой стороны, как я могла теперь считать малыша чужим? После того долгого, мучительного времени, когда носила его на руках по детской, прислушиваясь к каждому слабому вздоху? После того ощущения, что грудью на амбразуру готова была лезть ради его защиты от равнодушия окружающих? После мгновения безмолвного единения, когда прошептала ему на ушко слова утешения, а он приоткрыл глазки и посмотрел на меня? И не заплакал. Торжество первой крохотной победы тогда пьянило сильнее целой бутылки виски, выпитой натощак. Может, подобное испытывал и мистер Уорнот, отец Джеймса, когда принял чужого для него по крови, но беззащитного и измученного Кевина? И сделал своим.

Но кем была мать моего названного сына? Это-то мне и не терпелось выяснить. Так или иначе, я не родила ребенка в результате насилия в психлечебнице и не прижила его от случайного партнера, я не выходила замуж беременной и не обманывала Джеймса, вынуждая его поставить свое имя в документах об отцовстве, как упрекала меня Мадам. Крылась ли и здесь какая-то тайна, связанная с Фэй? Момент с отъездом Джеймса с молодой женой сразу после свадьбы и возвращением с ребенком выглядел, конечно, скользким. А ведь я признавалась мужу, как хочу помириться с малышом, и что он мне тогда сказал? Что Фэй не любила сына? И все? Ни словом не обмолвился о том, откуда мы его взяли? Впрочем, так же промолчал и о разводе. Что же это – равнодушие? Или намеренное утаивание правды? Как в случае с перепиской от имени Ромео в его лэптопе?

И почему мой нагуаль так не любил детей? Являлось ли это еще одним признаком другой – противоположной по характеру – личности, потому что я, Кристина, детей любила? Проявлялась ли в этой черте та девочка, о которой говорил профессор Хенли – «не выдержавшая гнета обязательств и ставшая свободной ото всех»? Или тут кроется иное объяснение? Объяснение, до которого мой разум на данный момент просто еще не дошел?!

После малосонной и полной нервных (в очередной раз!) потрясений ночи я чувствовала себя разбитой старой клячей, не способной уже ни на что, кроме как упасть и умереть, но новая загадка придала свежих сил, как порыв ветра разгоняет застоявшийся воздух в запертом прежде помещении. Медсестра за стойкой регистратуры в ответ на легенду о севшей батарейке разрешила сделать звонок, но мобильник Джеймса отвечал глухими гудками: то ли со мной не желали разговаривать, то ли не слышали, занимаясь чем-то более важным. Мадам на том конце провода, вяло поинтересовавшись, как там ее «внук», заверила меня, что обязательно передаст моему мужу просьбу срочно приехать в больницу. Сам он с прошлого дня еще не появлялся и не звонил ей. День выдался выходным, и хотя Джеймс мог все-таки поехать в офис, я решила попытать счастья и застать его в городской квартире: утро еще было раннее.

Дорогу к кондоминиуму я худо-бедно вспомнила, хоть и пришлось поплутать по кварталам. Дверь открыла Мадлена. Даже не знаю, на что я тогда рассчитывала? Что ее здесь не будет? Что видеть ее здесь будет не так больно? После замечательного театрального представления, устроенного в саду загородного особняка моим мужем и этой девицей, я не почувствовала удивления, столкнувшись с ней лицом к лицу. Пожалуй, удивилась бы больше, если б Джеймс поджидал меня в одиночестве, стоя на одном колене с намерением признаться в любви и вечной верности.

Мадлена тоже не удивилась мне: словно знала, что появлюсь в столь ранний час на пороге. Теперь я могла как следует рассмотреть ее вблизи: большие, чуть навыкате, медовые глаза, характерный «гольденберговский» нос, который, впрочем, придавал ей какую-то изюминку, ровная кожа с россыпью золотистых веснушек. Лицо у нее выглядело заспанным, обнаженное пышное тело едва прикрывала полурасстегнутая белая мужская рубашка, темные соски просвечивали сквозь ткань.

Вряд ли это одеяние ей одолжил мэрствующий отец.

Квартира-студия хорошо просматривалась за спиной оперной дивы: постель стояла разобранной и разбитой, одеяло валялось на полу, простыни съехали набок. Я старалась не представлять, как Джеймс занимался с ней любовью, лишь слегка покалывало любопытство, сменил ли он хотя бы то белье, на котором несколько дней назад спал здесь со мной? Какая-то часть меня – наверняка очень темная и нагуальная – тихонько возжелала, чтобы белье осталось несвежим.

– Проходи, Фэй, – сказала Мадлена так, словно я заглянула к ней на девичник.

Я вошла под громкий звон собственных, во второй (во второй ли?) раз разлетевшихся вдребезги хрустальных замков. Хотя нет, те смачно грохнулись еще вчера или позавчера – теперь я лишь давила подошвами последние уцелевшие осколки. Один из них застрял где-то между ребер: наверно, поэтому было так чертовски трудно дышать. Парочка мелкой колючей пыли осела в глазах: очень хотелось потереть их, чтобы не слезились. Пройдя достаточно, я повернула голову, увидела время на часах, встроенных в варочную панель в кухонной зоне, и дала себе час.

Уж час-то я могла продержаться хотя бы ради правды о маленьком Джейми.

Мой муж как раз вышел из ванной: одно полотенце обернуто вокруг бедер, другим он вытирал мокрые волосы. Пахнущий гелем для душа, покрытый еще мелкими капельками воды по шее и плечам, несущий на груди вечную рану от Фэй, ослепительный мистер Уорнот. Я отвела взгляд всего на полсекунды и тут же вернула обратно, прямой, твердый, как клинок, – достойный повод собой гордиться. Увидев нас с Мадленой, Джеймс едва заметно поморщился.

– Я же говорила, она придет, – пояснила ему шатенка с таким видом, словно это все объясняло, и повторила мне: – Проходи, Фэй. Мы тебя ждали.

– Всю ночь глаз в ожидании не сомкнули, да? – огрызнулась я в лучших традициях своего нагуаля.

– Типа того, – Мадлена в притворном смущении поправила на груди рубашку, Джеймс не двигался с места и смотрел на меня так, словно дыру хотел прожечь.

Я не собиралась давать ему понять, что зря старается: во мне уже все сгорело, выжглось дочерна и теперь едва дымилось, как на пепелище. Пять минут из отведенного часа уже и так прошли впустую.

– Зачем ты пришла? – наконец разлепил губы он, продолжая мрачно глядеть на меня исподлобья.

Да уж, не тот любящий супруг, с которым я провела ночь в домике в Гринхиллз. А был ли такой вообще? Может, мне тогда на самом деле кое-что привиделось? Вот только не преследователь-фотограф, и не «левая» страница мужа, а сам он, мужчина, которого мне так хотелось несмотря ни на что полюбить?

– Устроить сцену ревности, побить посуду, – холодно ответила я ему и, увидев, как вытянулось его лицо, ощутила крохотную теплую волну низменного удовлетворения. Не знаю, откуда это прорывалось во мне. Кристина никогда не была стервой. Ну, кроме того случая, когда при всех полила пивом своего первого парня, изменившего ей. – Хотя… я передумала. Хочу подписать документы о разводе.

Красивое лицо мистера Уорнота вытянулось еще больше. Вот такого он точно не ожидал. Мне было плевать, похожу ли я в этом поступке на Фэй или кардинально от нее отличаюсь, хотелось только выкинуть к чертовой матери всех – всех, до единого, – взрослых Уорнотов из своей жизни и забыть их как страшный сон. И Фокса с его удушающей, навязчивой любовью, и Мадам с ее семейными тайнами, и Хантера… Хантера хотелось отправить к чертям собачьим во главе всего парада. Я искренне надеялась, что он подавится своими двумя миллионами, щедро оставленными мной в качестве моральной компенсации за все те «беды», что причинила ему Фэй.

– Сколько это будет стоить? – мгновенно подхватилась Мадлена, добровольно взявшая на себя обязанности адвоката дьявола.

Я не знала, радоваться или огорчаться, что Джеймс даже при этих словах не посмотрел на нее – только на меня. Десять минут из отпущенного часа утекли в небытие без ощутимой пользы.

– Это будет стоить правду, – я огляделась, подошла к столешнице в кухонной зоне, отодвинула для себя стул, села. Устраиваться на диване в гостиной зоне, где, судя по виду, тоже ночью проходили постельные бои, было как минимум противно. – Правду о том, кто на самом деле мать Джейми-младшего.

– Чего?! – Джеймс наконец «отмер». Он так стремительно пошел на меня, что на секунду даже сердце екнуло: вдруг снова потащит приковывать к кровати и пытать?

Но моя спасительница и по совместительству красавица Мадлена заступила ему дорогу, положила ладонь на грудь, заговорила успокаивающим голосом:

– Просто дай ей, что она просит. Ты видишь, Фэй пришла с миром. Я же говорила, что мы найдем с ней общий язык.

«Общий» язык мы, похоже, действительно нашли. Во рту у Джеймса. Я молча глянула на часы. Почти пятнадцать минут впустую. Осколки продолжали звенеть с нарастающей силой – один в груди, еще по одному в глазах – я всерьез засомневалась, что продержусь в таком виде целый час.

Мой муж бросил взгляд на Мадлену, едва заметно кивнул, и она отступила. Серьезно, они очень хорошо смотрелись вместе: рядом с более щуплым мужчиной оперная певица выглядела бы коровой, с Джеймсом походила на аппетитную пышечку. Его рубашка туго обтянула ее бедра и пятый без преувеличения размер груди, как сахарная пудра – булочку с корицей. Я посмотрела на выход на балкон и некстати вспомнила, как муж целовал меня на этом пороге, как уходила от него голой через комнату, а он смотрел вслед. Первый мужчина, перед которым я разгуливала голой на высоченных каблуках. Мне жутко понравилось. Никогда больше не стану повторять этот маневр. Как оказалось, чревато разбитыми сердцами.

Желание разнести всю квартиру вдребезги граничило с маниакальным, и лишь жажда правды удерживала меня в прежней позе – на краю барного стула, нога на ногу, с равнодушным (по крайней мере, хотелось в это верить) выражением лица. Джеймс развернулся и ушел обратно в ванную комнату, а Мадлена мягко, по-кошачьи приблизилась и присела напротив меня, выложив грудь на стол, как две боевые награды.

– Как же хорошо, что ты одумалась, Фэй, – проговорила она с чувством, – как же замечательно, что ты больше не стоишь на пути Джеймса к счастью. Думаю, так будет лучше для всех.

– Конечно, – ответила я в тон ей, – кстати, всегда хотела спросить… ну, чисто по-женски… ты когда трахаешься с моим мужем, смотришь на мое имя на его груди или отворачиваешься из чувства такта и природной скромности?

Она моргнула, слегка порозовела щеками и чуть подалась назад на стуле. Нет, я определенно стала комком ярости, отчаяния и боли. И растеряла все свое хорошее воспитание где-то по пути к поискам правды о Фэй.

В это время вернулся мой муж, облаченный в джинсы и рубашку: похоже, не только мне здесь требовалась броня для пущей уверенности в себе. Мадлена вежливо удалилась на диван в гостиной, делая вид, что занимается расчесыванием волос и не подслушивает нас, а Джеймс занял ее стул.

– Так что тебе нужно? – все так же мрачно повторил он.

– Маленький Джейми в больнице, – вздохнула я и жестом остановила его порыв: – Позвонишь матери, она тебе все расскажет. – И так уже двадцать минут было потеряно, а спокойнее мне не становилось. – Врачи обследовали и меня, и совершенно точно ясно, что я не рожала тебе сына. Я вообще никого никогда не рожала. Так откуда у нас ребенок, Джеймс?

– Разве Фэй не знает? – уточнила с дивана Мадлена, которая, как известно, «не подслушивала».

– Должна знать… – протянул мой муж, высверливая во мне дыру глазами. – Как ты умудрилась довести ребенка до больницы?! Что ты с ним сделала?

Меня хватило лишь на то, чтобы слабо улыбнуться. Действительно, ведь все знают, что только Фэй способна пить кровь младенцев.

– Ничего, – я пожала плечами, не собираясь оправдываться, – но если ты хочешь, чтобы сегодня все между нами закончилось, объясни, почему мое имя указано в его свидетельстве о рождении?

Джеймс с недовольным видом выдохнул.

– До знакомства с тобой у меня были другие связи.

– А я-то думала, ты был девственником в нашу первую брачную ночь, – не удержалась я, но тут же прикусила язык, чтобы не злить его еще больше.

– Проклятье, ты правда ничего не помнишь или притворяешься?! – вполне ожидаемо взорвался он, но так как я благоразумно молчала и не провоцировала, продолжил: – Когда мы объявили о помолвке, ко мне явилась одна из бывших подружек. Я едва ли узнавал ее. Возможно, мы пересекались в каком-то клубе… я не помнил, в каком… Она сказала, что беременна. От меня.

– Просила жениться? – с сочувствием прищелкнула я языком.

Джеймс ответил мне уничтожающим взглядом.

– Просила денег на аборт. Я не дал.

– Слишком много просила? – догадалась я.

Его ноздри раздувались, как у быка на корриде.

– Нет, Фэй. Не смог заставить себя дать денег на убийство собственного ребенка. Ответил, что если она родит, я его заберу, у нее не будет никаких хлопот с материнством. Уговорил всеми правдами и неправдами. Становиться матерью она точно не хотела. Потом мы с тобой поженились, мне очень удачно пришлось уезжать на стажировку, я взял тебя с собой, чтобы окружающие не видели, что живот у тебя не растет, и не удивлялись потом, откуда появился ребенок. Меньше вопросов – меньше проблем в будущем.

– И я согласилась на эту аферу?!

Он зло и раздраженно рассмеялся.

– Тебе светила чудесная фотосессия для журнала молодых мам. И все это без вреда для фигуры. Мне показалось, ты даже обрадовалась такой возможности.

Я кивнула. Что ж, если Фэй и обрадовалась, то только случаю засветиться в прессе. Цинично, продуманно – все ей под стать. Потом, видимо, ребенок ей надоел, а то и вовсе стал бесить – неродной ведь.

– Что сейчас с той девушкой?

– Мне откуда знать? – Джеймс пожал плечами. – К счастью, после отца у меня остались связи, чтобы сделать все чисто. Она написала отказ от родительских прав, чтобы потом юридически не возникли проблемы. Свидетельство оформили на нас с тобой. С тех пор я ее не видел.

Что ж, ответы не проливали свет на тайны Фэй, но все же немного успокаивали. По крайней мере, никакой мистики – обычная житейская ситуация.

– Но почему ты уверен, что это именно твой ребенок? – удивилась я. – Сам не помнишь, в каком клубе подцепил эту подружку. Да у нее таких, как ты, еще десять могло быть!

– Да какая разница теперь? – рявкнул вдруг он и стукнул кулаком по столешнице так, что я невольно подпрыгнула. – Что бы это изменило? Знаешь, мой отец в свое время сделал выбор и не сомневался, что он правильный. И я в своем не сомневаюсь.

Я покачала головой. Действительно, что бы это изменило? Разве что на свет не появился бы один очаровательный малыш: его мамаша наверняка нашла бы денег где-то в другом месте.

– Только женщин вы оба выбирать не умеете, – тихо произнесла я и опять не выдержала, отвела взгляд на полсекунды. Но только на полсекунды: мне все еще хотелось продолжать собой гордиться.

– А теперь подписывай, – возникла из-за спины Джеймса Мадлена с бумажками. Даже ручку принесла, не позабыла. Видимо, очень боялась упустить момент, когда капризная и взбалмошная Фэй передумает.

Я взяла бумаги и принялась неторопливо изучать все пункты. Похоже, передо мной лежали те документы, которые адвокат обещала отправить на электронку. «Начинаем все с нуля или подписывайте», – предложила она мне. Продолжать сталкиваться лбами с Джеймсом?! Нет, спасибо, кушали большой ложкой, насытились. Вспомнилось, как муж в порыве страсти жарко выдыхал мне в лицо: «Подпишешь, когда я скажу. Или никогда». Взглянула на него, он молча следил за мной, превратившись в каменного истукана. Я снова покачала головой.

– Сюда нужно включить еще один пункт. Я хочу забрать с собой Джейми.

– Нет, – выплюнул мне в лицо он.

– Мать твою, Джеймс! – закричала я в сердцах, потеряв над собой контроль. – Я не требую от тебя твоих миллионов! Мне даже твои ежемесячные подачки не нужны, которые тут указаны! Вычеркни их! Отдай мне ребенка, который все равно никому в твоей семье не нужен! Даже тебе! Ты спас его от смерти, очень благородный поступок, но на этом, видимо, считаешь, что все закончено? А ему мама нужна! Мадам не сможет заменить ее. Она даже вам с Фоксом матерью-то толком не стала!

– А такая, как ты, станет? – его лицо напоминало непроницаемую маску. – Нет.

– Тогда не буду подписывать, – я отшвырнула ручку, – прислай своих адвокатов, судись, делай, что хочешь.

– Мне кажется, Фэй права, – неожиданно пришла на помощь мне Мадлена, хотя все ее альтруистические порывы, скорее всего, происходили от нетерпения освободить завидного жениха из лап соперницы. – Можете договориться, в какой день кто из вас будет с ребенком. Многие цивилизованные пары так и делают. Просто делят между собой дни.

Ее мягкая, в ямочках рука погладила одно плечо Джеймса, скользнула на другое. Он сбросил ее, как навязчивую муху. Я глянула на часы. У меня осталось пятнадцать минут, или за себя не ручаюсь.

– Хорошо, – процедил мой почти бывший муж, – в договоре ничего менять не будем. На всякий случай, Фэй. Я прекрасно знаю, на какие закидоны ты способна. Но я даю тебе слово, что мы договоримся в этом вопросе. И ежемесячные выплаты останутся твоими.

Он не успел закончить, а я уже схватила ручку и подписала. Просто потому что поняла: еще секунда – и разорву все эти бумаги и швырну Мадлене в лицо. Подумать только, Джеймс всего лишь мимоходом упомянул, что не отправил подружку на аборт, а во мне уже поднялся порыв вновь искать в нем хорошее, доброе и светлое. Такие порывы следовало давить на корню. Да и в положительном исходе суда я сомневалась. Вдруг Джеймсу придет в голову сделать тест ДНК? Вдруг специалисты подтвердят его отцовство? Мое-то материнство точно подтвердить не получится. Тогда у меня не останется даже самой малости – возможности видеться с ребенком по расписанию, как предлагала Мадлена.

Гром, кстати, не грянул, и земля под ногами не разверзлась. Ничего особенного не произошло. Просто я перестала быть миссис Уорнот. Ощущение было такое, словно накурилась анаши: хотелось смеяться, долго и истерично. Последние пятнадцать минут из часа неумолимо истекали.

– Всего вам доброго, – сказала я, поднимаясь, – а мне пора.

– Подожди, – Мадлена поражала прытью, несвойственной ее довольно благочинной внешности. В ее руках появилась маленькая видеокамера, взглянув на которую, я всерьез призадумалась, уж не этим ли снимались все постельные подвиги Фэй? Но дело оказалось в другом. – Ты должна записать опровержение, и мы выложим его в сеть.

– Какое еще опровержение? – не поняла я.

– Она не помнит, – глухим голосом вставил Джеймс. Он продолжал сидеть на том же месте и не шевелился. Похоже, он наконец-то сам в это поверил. Или все еще притворялся?

– Опровержение той записи, которую ты сделала пару месяцев назад, – принялась охотно объяснять Мадлена. – Где ты обвинила Джеймса во всех грехах. У него сейчас сложный судебный процесс за активы компании, и твои обвинения его репутацию портят. Ну, сделай доброе дело в честь вашего мирного расставания.

Звезда оперы оказалась столь любезна, что даже дала мне посмотреть на своем телефоне, о чем речь. Господи! Я даже не подозревала, что та страница Фэй в соцсетях не единственная. Оказалось, есть еще порталы, на которых моя альтер-эго успешно пиарила себя, и на одном таком и было выложено видео, где я, с грустным лицом и общим больным видом, долго и скорбно признавалась, что супруг едва ли не доводит меня до могилы. Я посмотрела его до конца и все же не осталась уверенной, что это неправда и Джеймс в самом деле не преследовал меня, как описывала Фэй. Ее слова примерно совпадали с тем, что уже поведал Кевин: обвинения в супружеской неверности, постоянное ущемление супружеских прав, угрозы и насилие. Зато стало понятно, о каком заявлении твердили журналисты, подкараулившие на выписке из госпиталя. И даже тогда Джеймс ничего не объяснил! Похоже, каждый раз он с удовольствием пользовался моей беззащитностью и неосведомленностью.

К тому моменту, как я пересмотрела ролик два раза, мне нестерпимо хотелось убраться из квартиры – последние пятнадцать минут истекли. Поэтому я сделала знак Мадлене начинать съемку. Джеймс резко встал с места и ушел на балкон: то ли опасался начать невольно подсказывать мне реплики, то ли решил посмотреть, как там погодка. Я выпрямила спину и улыбнулась в объектив.

– Мои зайчата, – Фэй тоже начинала речь с этих слов, – все, что я говорила ранее, неправда. Мой муж не притеснял меня, не ограничивал и не подвергал побоям. Он вообще очень хороший и добрый человек. А у меня просто было плохое настроение, вот я и решила выложить тот видосик. Но сейчас мы уже помирились и все хорошо. И кстати, если вдруг увидите его, моего дорогого мистера Джеймса Уорнота, главу компании «Уорнот Инкорпорейшнс», передайте ему от меня вот это.

Еще более ослепительно улыбнувшись, я показала в камеру два средних пальца и встала с места прямо перед ошалевшей от неожиданности Мадленой. Оставалось еще одно дело, и ради него стоило задержаться на пару минут. Выйдя рядом с Джеймсом на балкон, я подхватила легкий пластиковый шезлонг, на котором не так давно муж ласкал и соблазнял меня, сладким шепотом просил раздвинуть для него ножки и признавался, как хорошо нам было вместе, и одним движением вышвырнула его «за борт». Сообразив, что погорячилась, тут же посмотрела вниз, но, к счастью, мой «выкидыш» никого не зацепил на пустом мокром тротуаре, и лежал там белой печальной кучкой. Мне стало чуть-чуть светлее на душе: по крайней мере, Джеймс не сможет на нем никого больше трахать, как делал с Фэй.

Он повернулся и схватил меня за руку. Я выдернула ее и пошла к дверям, не слыша уже ничего, да толком и не видя перед собой: лишь пелена крови пульсировала в ушах и маячила перед глазами. Он снова догнал меня у двери и снова схватил. Зачем? Хватать надо было раньше, пока ручку не взяла и подпись не поставила. Хотя нет, лучше еще раньше, когда дурочкой ласковой к нему стелилась и слова нежные шептала. Хватать и отшвыривать от себя. Хотя нет, надо было вообще думать, на ком женился: от женщин с нагуалями внутри можно ожидать чего угодно.

В общем, бесполезно уже было хватать.

В лифте я вспомнила, что мой час истек пять или десять минут назад, и разревелась. Гордо и беззвучно, даже с каким-то облегчением. Кнопка первого этажа горела, но двери закрывались ужасно медленно – Джеймс вклинился между них. Кажется, вслед ему летело что-то возмущенное от Мадлены. Двери с кристально чистым звоном колокольчика закрылись, оставляя нас наедине друг с другом. Примерно пятнадцать-двадцать секунд отделяло меня от спасительной свободы. Я поклялась себе, что выдержу их с честью, пусть даже Джеймс успел уже заметить мое мокрое лицо.

– Сука, – вполне ожидаемо зашипел он, прижимая меня за горло ладонью к стенке, – я тебе поверил. А ты опять… с Фоксом…

– Ты слишком доверчивый для главы крупной компании, – отозвалась я, глядя ему в глаза и чудом не шмыгая носом, – это плохо для бизнеса, не находишь?

Он издал какой-то ужасающе злобный рык, ударил свободной рукой по кнопке экстренной остановки. Лифт жалобно звякнул в знак того, что мы больше никуда не едем.

– Отпусти! – зашипела я в ответ, безуспешно отталкивая от себя сильное тело теперь уже бывшего мужа. – Ты хотел свободы? Получи! Что тебе еще от меня надо?!

– К Фоксу теперь уйдешь? – Джеймс словно и не слышал меня. О, как мне это было знакомо! Этот пьяный взгляд, это выражение дикого, звериного бешенства на его лице, боль в глазах, ревность, полыхающая внутри него ярким пламенем. – Отвечай! Трахалась с ним? Каждый день за спиной у меня трахалась? Кофе мне по утрам приносить обещала, а сама только о новом свидании с моим братом думала!

Зачем я злила его? Мне следовало бы плакать, закрываться руками, молить о пощаде. Но я уже делала так – когда мечтала сохранить отношения с Джеймсом и спасти семью – и не слишком-то преуспела. А может, просто надоело жить. Все-таки мне накануне сообщили, что, возможно, в моей голове живет еще пара-тройка других девушек, совершенно на Кристину не похожих. И я до сих пор не определилась, как мы все такой толпой будем уживаться. А может, просто обезумела – не из-за какого-то там нагуаля, а сама по себе – от бесконечного круга вранья, предательств и разочарований, постигшего меня за короткое время.

– Мы с Фоксом любим в Гринхиллз ездить, – бросила в перекошенное лицо Джеймса, – на романтические уик-энды. Он меня в Венецию пригласил. А выставку ты его видел? И еще… я замуж скоро выхожу.

Позаимствованная из коллекции Фэй и теперь уже любимая сумка еще болталась на плече, а на дне ее еще болтался футлярчик. Руки мои предательски меленько дрожали, когда я доставала его, открывала и напяливала себе на палец кольцо с бриллиантами. При виде ювелирной красоты Джеймс дернулся, если бы мы не стояли в кабине вдвоем, я бы решила, что его ножом под дых пырнули. Меня всю уже трясло так, что коленки ходуном ходили: как уже говорила, время, отведенное себе на то, чтобы продержаться достойно, истекло, накрывала истерика.

Это Джеймс как-то действовал на меня, начал действовать с той секунды, как дверь его квартиры открыла Мадлена в одной его рубашке, а сам он вышел из душа с капельками воды на плечах. Мы боролись в замершем на полпути лифте отчаянно и жестоко, слышалось только шлепанье кожи по коже, когда я хватала его руки и отдирала от себя, а он лишь перемещал их на другие участки моего тела.

– Шлюха, – он не сильно хлестнул меня по лицу, нанеся удар скорее по моей гордости, и я вывернулась и с удивительной злостью над ним засмеялась.

– Зато уже не твоя, да, Джеймс? Или лучше звать тебя Хантер? Хантер…

Он со стоном приник к моей шее, к тому месту, которое пару секунд назад удерживала его ладонь. Провел влажным горячим языком по коже, от ключицы до самого подбородка. Вылизывал мне шею так, как вылизывают внизу: то долго, чувственно, то быстро, жадно. Я выворачивалась из его рук, кричала в голос. Он задрал мне юбку, резкими, грубыми движениями стащил вниз трусики. Я не хотела этого секса. При мысли о том, что совсем недавно Джеймс кувыркался с Мадленой, становилось противно. Я же ребенка его, от температуры сгорающего, на руках укачивала, пока он… я свободу ему долгожданную дала, все, что ему так требовалось, только бы отпустил, лишь бы в покое оставил… почему не оставляет?!

Пуговицы с рубашки Джеймса с грохотом рассыпались по углам, я так и не поняла, кто сделал это: я или он. С хрипом вжал меня в стену, ноги мои на бедра себе закинул, поцелуями жаркими рот заткнул. Чтобы уже не кричала. Чтобы могла только стонать, когда он членом в меня до самого упора, шепотом в ухо до самого мозга: «Хочу тебя… ненавижу… душу из меня вынула… шлюха… Фэй…» Меня тошнило, слезы текли по лицу. Потому что Джеймс не со мной любовью занимался, а через мое тело трахал другую женщину. Недоступную ему. Незнакомую мне. А у Кристины сил сопротивляться просто не осталось.

Удерживая одной рукой под бедра, уткнувшись лицом мне в волосы, другой он провел мне по щеке, будто слепец. «Мокрая… почему ты такая мокрая?..» Голос у Джеймса дрожал, как и пальцы, как и наши тела – и его, и мое – и я так и не поняла, что он имеет в виду: мои слезы или то, что творилось внизу между нами. На миг он замер, словно начал догадываться о чем-то, что я сама, пожалуй, прятала глубоко внутри и не желала доставать наружу. «Зачем волосы подстригла?» В его голосе сквозила надежда. Моя надежда умерла вместе с росчерком той ручки по бумаге. Я просто хотела, чтобы все скорее закончилось, чтобы он отпустил, оттолкнул, пусть даже отшвырнул меня. Потому что если Джеймс был готов делить меня с братом, его делить с Мадленой я не собиралась.

«Подстригла, потому что Фоксу так больше нравится». Из его груди вырвался настоящий крик боли. Он стиснул мои запястья, прижимая руки к стене лифта, ворвался языком в рот, кусал, мял, мучил мои губы своими, жестокими и беспощадными. Двигался всем телом, вдалбливая меня поясницей в декоративный выступ-поручень, раздвигая мне бедра так широко, как мог. «Попроси, все брошу. Начнем сначала…» Я мотала головой по жесткой деревянной обшивочной панели. Начинать с ним сначала мой измученный рассудок точно не выдержал бы. Пальцы Джеймса терли мои соски, торчащие из-под закатанной вверх футболки и задранного лифчика, внутри себя я ощущала, какой он раскаленный, вот-вот готовый взорваться, но по какой-то мстительной прихоти ему не хотелось уступать мне победу над собой.

«Отпусти! Умоляю!» Я выстанывала это для него: по-другому не получалось. «Кончишь – отпущу». Суровое дыхание, обрывистые фразы. Я снова замотала головой, тогда Джеймс выругался мне в губы, с влажным скольжением высвободил из меня свой член. Рано радовалась: его рот впился мне в грудь, пальцы ворвались между ног, погружаясь, истязая, взрывая там все извержением вязкого жара. Я упала ему на плечо, скуля, как маленькое умирающее животное, вновь ощущая, что Джеймс плотно насаживает меня на себя. Он кончил от одного этого движения, от возвращения внутрь моего тела, и крепко сжимал и притягивал мои бедра, пока до капли не выплеснул все. Затем аккуратно поставил на ноги. Я избегала смотреть ему в лицо. Даже на себя в зеркало смотреть избегала.

– Ну что, пометил меня, как кобель – столбик? – только презрительно процедила сквозь зубы, отворачиваясь.

Ударила рукой по кнопке, за оставшиеся десять секунд успела натянуть трусики, поправить юбку. Джеймс, мрачный как туча, в распахнутой рубашке, открывавшей его взмокший от пота торс, застегивал джинсы, продолжая поглядывать на меня. На подколку он никак не отреагировал. На руке тускло блестело обручальное кольцо. Он все еще не снял его. А я свое и в глаза-то не видела ни разу с момента катастрофы.

Когда двери со звяканьем открыли путь на свободу, за ними маячил встревоженный консьерж-охранник, прибежавший на шум. Джеймс вышел первым, и я услышала, как он устремился по ступеням лестницы наверх. Возвращался к Мадлене, пока плоды его страсти стекали по моим ногам. Я выбежала из здания под мелкий моросящий дождь, завернула в укромный уголок, чтобы воспользоваться салфеткой, мысленно проклиная все на свете, отчаянно стараясь успокоиться и не реветь. Кто-то когда-то шутил где-то, что добропорядочные супруги обязательно должны потрахаться при разводе, мол, чтобы проститься наверняка.

Я очень надеялась, что с ослепительным мистером Джеймсом Уорнотом в моей жизни на этом будет покончено.

Горько-сладкий воздух свободы драл горло, кружил голову, щекотал ноздри чистым озоном после ночной грозы. Тротуары пахли мокрым асфальтом. Наверное, таков и есть аромат новой жизни, белого листа, с которого обычно начинают. «Город тысячи возможностей, – твердил баннер на противоположной стороне улицы, – город тысячи дорог». Теперь они лежали передо мной все, только выбирай. Но где бы провести грань между независимостью и неприкаянностью, принципиальностью и безумием, одержимостью и любовью…

Закинув на плечо сумку и без оглядки двигаясь вперед, время от времени я ловила на себе заинтересованные мужские взгляды, адресованные той штучке, которую вылепила из меня альтер-эго, и размышляла о том, что теперь уж точно заработала титул сумасшедшей. Многие девушки на моем месте ни за что бы не отказались от того, что на блюдечке преподнесла Фэй. Они бы руками, ногами и зубами держались за все преимущества жизни в богатстве Уорнотов, горло бы перегрызли соперницам, мать бы родную продали или детей, как поступила Мадам, которая в свое время теплое местечко себе успешно отвоевала. А я задыхалась в этой золотой клетке, умирала от мысли, что до конца жизни придется носить чужое имя, привычки и судьбу. Все деньги мира… да на что они мне такой ценой? И пусть в этой «новой» старой жизни меня ждала съемная квартирка, простая работа и полная безвестность, зато все было честно заслуженным, моим собственным, и из шкуры вон лезть меня больше никто не заставлял.

Пронзительная сырость лезла под футболку, пробирала до мурашек похлеще прикосновений любовника, наливала синевой отпечатки мужских пальцев на моих запястьях. То, что Джеймс сделал со мной в лифте… это была не любовь. Это была казнь, беспощадное клеймение всего моего тела изнутри и снаружи, чтобы надолго запомнила, чтобы с кем-то другим потом, глаза закрывая, вновь и вновь все проживала. Чтобы ночами выть хотелось, прокручивая в голове этот шепот «хочу тебя… ненавижу… моя…» Я шла и шла, почти не разбирая дороги, а Джеймс все равно оставался рядом ароматом табака на ноющих искусанных губах, болью в содранной спине, ощущением плевка в душу, когда развернулся и ушел, оставив меня истекать его семенем. Пометил, чтобы место свое не забывала. Наверное, Фэй это заслужила. Проблема в том, что… краем сознания я все еще продолжала сопротивляться и считать себя не-Фэй.

И я не выдержала, бросилась к удачно подвернувшемуся по пути спортивному центру, оплатила единоразовый абонемент на посещение, стянула с себя и запихнула в шкафчик вещи, выбросила в урну грязное белье, забежала в самую дальнюю душевую кабинку и включила горячую воду на полную мощность. Я сдирала с себя Джеймса кровавыми полосами от ногтей по коже, намывалась до скрипящей чистоты и уже решила, что позже выпью таблетку экстренного предохранения и все у меня станет хорошо. И все равно еще долго сидела под душем, забившись в уголок и обхватив колени руками, пока другие девушки в соседних кабинках шумели водой, жужжали феном и весело переговаривались.

Позже, у зеркала, открылась картина маслом: два или три красных пятна на шее – следы поцелуев Джеймса, лопнувшая посередине нижняя губа, взгляд… взгляд совершенно безумный, с крохотными зрачками-булавочными головками. Теперь стало понятно, почему встречные мужчины так смотрели: реагировали на след другого самца. Прихорашивающаяся рядом блондинка сочувственно покачала головой и протянула свой тональник. Вбивая кончиками пальцев крем в кожу, я вдруг заметила в отражении, как она осторожно достает из сумочки телефон…

– Отдай! – завопила она, когда я машинально выхватила аппарат из ее руки. – Он дорогой!

Я убедилась, что наглая особа не успела сделать фотографию, и только потом вернула ей добычу.

– Истеричка! – фыркнула та и поспешила на выход, даже позабыв забрать тональник, а я только пожала плечами и в который раз удивилась про себя, как только Фэй все это выдерживала?! Что за жестокая прихоть судьбы столкнула нас, двух таких разных женщин, в одном теле?!

Приведя себя в порядок, я почувствовала силы двигаться дальше, купила в магазинчике у станции подземки одноразовый телефон с новым номером и позволила себе насладиться радостью от того, что прошлое Фэй меня теперь не достанет. Теперь я могла давать свой контакт только знакомым Кристине людям, и избавилась от необходимости каждый раз притворяться, что понимаю, кто говорит со мной на том конце провода, как было в особняке Уорнотов, если к телефону подзывала Роза.

Добравшись до больницы, где лечили маленького Джейми, я оставила этот номер дежурной медсестре с просьбой держать меня в курсе состояния ребенка, а та, в свою очередь, милостиво разрешила зайти в палату и его навестить. После тяжелой ночи под глазами малыша виднелись фиолетовые круги, и, завидев меня, он скривился, собираясь заплакать, но неожиданно передумал. Я едва ли не рухнула на колени возле его постели, вне себя от счастья, прижалась губами к лежавшей поверх одеяла ручке. Он смотрел на меня серьезными темными глазками, такой похожий на своего отца, что в родстве не приходилось сомневаться. Я думала о женщине, которая его родила и сумела потом отказаться от такого чуда, гадала, не любопытно ли ей, каким он стал, не хочется ли вернуть сына обратно, и старалась гнать мысли о том, какие дети могли бы получиться у нас с Джеймсом.

Все объяснялось просто: наверное, еще беседуя с профессором, я поняла, что девушка с нагуалем внутри вряд ли способна родить здоровых детей, и маленький Джейми казался мне единственным шансом на материнское счастье. Если бы не это, я бы, пожалуй, не выпила ту таблетку и сохранила себе на память еще одну частичку бывшего мужа. Джеймс ли, Хантер ли, пусть даже Ромео – да, я влюбилась в него. И не могла ничего поделать с тем, что он меня не любил.

Решив не поддаваться унынию на людях, я спустилась в больничное фойе, взяла себе кофе из автомата и присела в уголке, чтобы поразмыслить о том, что делать дальше. Мне по-прежнему требовались друзья, и второй в списке, как известно, значилась моя дорогая Джесс… Было тревожно и страшно видеться с ней после неудачного примирения с отцом. Я так и не разобралась, какую роль в потере моей памяти сыграл папа, что если меня ожидало новое разочарование? Но какие еще оставались перспективы? Возвращаться жить в особняк Уорнотов? Нет уж, увольте, благодарю покорно. Ехать к папе? Ну, это большой риск в лучшем случае остаться на улице. Вновь просить помощи у профессора? Совестно и неловко. Искать себе новое, съемное жилье? И еще острее ощущать полное одиночество и никому не нужность?

– Кристина.

Собственное имя, произнесенное незнакомым мужским голосом, прозвучало так неожиданно, что я даже подпрыгнула и огляделась. Все кресла вокруг пустовали за исключением одного, но парень, занявший место, смотрел вообще в другую сторону. Кто же тогда меня позвал? Уж не святой же дух, в самом-то деле! Я отставила кофе и с подозрением пригляделась к соседу. Молодой, на вид не больше тридцати лет, в низко надвинутой на глаза кепке, потертой ветровке и бледно-голубых джинсах, он ничем не отличался от прочей массы посетителей. Но… подождите… так, на секундочку… «Кристина»?! Если бы кто-то позвал Фэй, я бы совсем не удивилась. По настоящему, родному имени меня с момента пробуждения от катастрофы, пожалуй, и не называли вовсе, я даже почти привыкла. Значит ли это, что теперь со мной желает поговорить человек из более давнего, чем четыре минувших года, прошлого? И почему тогда я совершенно не узнаю лицо этого человека?!

– Кристина, – губы у парня в кепке все-таки шевелились, значит, обращался ко мне именно он, хоть и продолжал делать вид, что ищет взглядом кого-то у входа, – вы хотите узнать правду о том, что с вами случилось?

О, Господи, ему еще хватало ума спрашивать!

– Не дергайтесь, – тут же осадил он меня, – притворитесь, что заняты чем-то другим. За нами наблюдают. Постоянно. И я очень рискую сейчас.

– Хорошо… – растерянно произнесла я, отпивая между делом свой кофе и одновременно пытаясь найти взглядом, кто же здесь может за нами наблюдать. По всему выходило, что никто, но градус параноидальности все равно усилился стократно. То самое ощущение «преследователя за спиной», о котором предупреждал профессор, заставило кровь оглушающе пульсировать в висках. – Кто вы такой?

– Позже. Я расскажу вам все, но только тогда, когда мы останемся наедине и в безопасном месте.

Руки мои задрожали, и я снова отставила стаканчик от греха подальше. Парень поднялся с места, воровато огляделся и бросил, почти не разжимая губ:

– Я выйду и буду ждать вас на углу у подземной стоянки. Старайтесь не привлекать внимания, когда будете уходить за мной.

– Но…

Засунув руки в карманы, он быстро отошел от меня и скользнул в стеклянные двери. На моей голове едва ли волосы не зашевелились, сердце заухало, как бешеное. Все произошло слишком быстро, чтобы я успела что-то осознать, понимала только, что незнакомец, в отличие от всех окружающих, считал меня «не-Фэй» и собирался открыть какую-то тайну. В следующую секунду ноги уже сами несли меня к дверям.

Что за страшный секрет обязывал нас вести себя подобно агентам разведки, притворяться на людях, что мы вообще друг с другом не говорили, выходить по одному? Кто же такой невидимый, но очень опасный, наблюдает за нашей встречей? И неужели мне вот-вот наконец-то откроют правду?

Вдохнув поглубже влажный воздух улицы, я невольно притормозила на выходе из больницы, оглядывая открытое пространство в поисках припаркованного где-нибудь неподалеку голубого кадиллака. В самом деле, а кто еще больше подходил бы на роль опасного преследователя, как не загадочный владелец этого автомобиля? Но ничего даже близко похожего вокруг не наблюдалось, и я разочарованно тряхнула головой.

Может, профессор был прав? Может, образ кадиллака – лишь игры моего воспаленного разума? Но кого тогда бояться парню в кепке, решившему вдруг «открыть правду» мне здесь и сейчас? Может, меня просто пытаются свести с ума еще больше? Но зачем? Я могла бы признать, что это делает Джеймс, чтобы получить развод, но теперь он своего добился – и с довольно большой выгодой, если учесть содержание составленных его адвокатами документов и полное согласие с моей стороны.

Или это все-таки говорит во мне паранойя, и на самом деле никто не пытается обмануть и заморочить голову, а наоборот, хотят помочь, а я, дурочка, еще стою и сомневаюсь? Должен же быть хоть кто-то, в конце концов, и на моей стороне, может, судьба как раз подкинула такой случай? И не лучше ли рискнуть и, возможно, потом пожалеть, чем ничего не сделать и потом кусать локти еще больше?

Парень, как и обещал, дожидался меня на углу у входа в подземную стоянку и, судя по нетерпеливому переминанию с ноги на ногу, довольно сильно нервничал. Он по-прежнему прятал лицо под козырьком кепки, низко опуская голову, и когда я приблизилась и открыла рот, чтобы заговорить, лишь кивком приказал мне идти следом. Когда мы спустились на нижний уровень, парень тут же развернулся, схватил меня за локоть, потеснил к стене.

– Идите прямо до самого конца. Там у меня машина и все доказательства. В ней и побеседуем. Я буду держаться рядом.

– Сначала скажите, почему я должна вам верить? – выдернула я руку из его хватки.

– Потому что никто больше не расскажет вам о том, в чем замешан ваш отец.

Пока мы стояли так близко, мне наконец-то удалось разглядеть его лицо как следует. Спиртным от него не разило, холодные серые глаза смотрели ясно, без пелены безумия или наркотического угара. Я бы даже сказала, слишком ясно, цепко и разумно, слишком твердо и остро для человека, который только что панически оглядывался по сторонам. И откуда он мог знать, что у меня есть подозрения на отца? Даже Джеймсу я в этом не признавалась, никому не рассказывала про тот полусон-полувидение, где меня забрали из университета.

Где-то в глубине стоянки хлопнула дверь, пискнула сигнализация автомобиля, заработал мотор, и меня это слегка успокоило. В конце концов, здесь есть еще люди, мы не на пустыре за городом встречаемся. Парень отошел в сторону, делая вид, что собирается прикурить, мимо нас проехал старенький белый форд и исчез за пределами стоянки.

Я закинула на плечо сумку и пошла в указанном направлении, слыша шаги своего спутника за спиной. Оглянулась, он махнул рукой, что так делать не нужно. Ничего похожего на голубой кадиллак по-прежнему не наблюдалось, просто ряды чужих машин, одинаково безликих, ничем с виду не угрожающих. Стоянка была довольно большой, и тот угол, куда мы направлялись, действительно позволял укрыться от посторонних глаз: и въезд с улицы, и внутренний вход из здания располагались в противоположной стороне. Даже свет здесь выглядел каким-то приглушенным – не все лампы работали. Я уже почти добралась до конца и попыталась определить, какой из автомобилей принадлежит парню в кепке. Большой джип? Или, наоборот, крохотная, ничем не примечательная бюджетная малолитражка?

Неожиданно мой взгляд натолкнулся на крытый фургон без опознавательных знаков. Как наяву всплыли картинки из жуткого сна: отец выводит меня из здания университета. «Нет, ничего не случилось, доченька. Давай просто выйдем на воздух». Совпадение или нет, но почему-то задняя дверь этого фургона стояла приоткрытой, людей в кабине не наблюдалось. Кто мог оставить машину незапертой здесь? «Выходите за мной, Кристина. И старайтесь не привлекать внимания».

Сердце ухнуло вниз, в пятки, интуиция то была или нет, но я резко развернулась и побежала в сторону прямо между машин, больно ударяясь локтями о торчащие боковые зеркала, чтобы расчистить себе дорогу. Обернулась – двери фургона стояли нараспашку, оттуда выскочили еще двое мужчин в черных джинсах и рубашках, с такими же надвинутыми на лицо, как и у моего спутника, кепками. Один тут же направился в кабину фургона, двое оставшихся разделились и последовали за мной. Ни окрика мне вслед, ни обсуждения между собой, что делать – они все действовали слаженно и четко. Разумно и опытно. Как охотники, которые меня ловили.

Я присела, сообразив, что так скроюсь из поля их зрения, и на четвереньках поползла в другом ряду обратно в сторону фургона. Что мне оставалось делать? Кричать «помогите»? Если бы в это время на стоянке появились люди – тогда да. А так – только выдавать место своего укрытия.

– Куда она подевалась? – донесся до моего слуха мужской голос. – Мистер Г нам башку открутит, если мы ее потеряем!

– Заткнись и ищи! – прошипел второй, в котором я узнала своего псевдодоброжелателя. – К выходу побежала.

На то и был мой расчет. Я надеялась, что они не догадаются, что жертва может оказаться настолько безрассудной, что не устремится прямиком к выходу, а поползет обратно в угол. Притаившись за чьим-то джипом, я прижимала к груди сумку, судорожно стараясь унять громкое дыхание, и слушала, как они изредка перебрасываются командами.

Наконец хлопнула дверь. Из укрытия я не видела, вышел ли кто-то из коридоров или же один из моих преследователей зашел внутрь, а звать на помощь опять побоялась, чтобы не выдать себя. Между тем, чьи-то шаги приближались в мою сторону. Я осторожно высунулась, заметила среди автомобильных стекол лишь край ветровки, но этого хватило, чтобы горло сдавило от паники с новой силой. Осознав, что меня вот-вот раскроют, я выскочила из-за джипа и побежала, уже не таясь, по широкому проезду в сторону белеющего квадрата выезда, радуясь, что Кристина, в отличие от Фэй, все же не щеголяла на десятисантиметровой шпильке.

За спиной рассерженно взревел мотор, под потолком металось эхо топота. «Преследователь за спиной» уже не выглядел таким фантасмагоричным, как представлял его Говард Хенли.

– Помогите! – заорала я, надеясь, что крик вылетит за пределы нижнего уровня и достигнет улицы. – Помогите, кто нибудь!

Прямо за мной мчался фургон, со стороны входа в здание наперерез летел силуэт в черном, но асфальтовое покрытие под моими ногами пошло вверх, и это означало, что впереди ждет свобода. В следующий момент светлый квадрат выхода застлала тень, чей-то минивен неосмотрительно нырнул вниз мне навстречу. Я едва успела отскочить в сторону, как буквально хватающий меня за пятки фургон встретил неожиданное препятствие всей «мордой». Раздался такой оглушающий грохот и визг металла, что я невольно зажала уши ладонями и ударилась на бегу о стену плечом. Останавливаться и выяснять, не пострадал ли кто в лобовом столкновении, времени не было, на шум к стоянке уже бежали люди, я затесалась среди них, припустила по улице, стараясь не оглядываться, но все еще ощущая, что это не конец.

На удачу впереди у края тротуара от остановки отходил автобус, я едва успела заскочить в закрывающиеся двери, совсем как Джеймс не так давно ворвался в мой лифт. Без сил упала на пустое сидение и увидела, как мужчина в голубых джинсах, ветровке и кепке остановился среди улицы, опустив руки, и смотрит мне вслед. В его взгляде не было ни ярости, ни ненависти, лишь холодное осознание, что добыча ускользнула из рук. Приказ не выполнен.

В том, что люди в фургоне не имели ко мне никаких личных претензий, а всего лишь выполняли приказ, я уже не сомневалась. Стоило лишь вспомнить упомянутого «мистера Г», который обещал «свернуть башку». Уж не пресловутый ли мэр Гольденберг имелся в виду? Неужели он и есть заказчик и по совместительству мой злейший враг? Зачем тогда ручки мне на выставке целовал, отцу передавал приветы? А может, он и папе моему зла желал, через меня добраться до него хотел, поэтому на людях другом прикидывался? И опять же, какие могут быть дела между мэром большого города и пожилым пенсионером из крохотного городка?!

А ребята его молодцы, хитро меня развели и из больницы выманили, на крючок тайны подцепили, словно знали, чем взять. А все просьбы «не привлекать внимания, уходя», как раз и требовались для того, чтобы потом никто не вспомнил, когда и с кем я уходила. Была Кристина – и нету. Мало ли куда она, умалишенная, могла податься? И увози ее, убивай, закапывай или просто выкидывай тело у дороги – никто виноватых и не найдет. Нет свидетелей, а если и найдутся, то скажут: сидела одна, пила кофе, потом ушла и поминай как звали. С мужем она развелась, любовника бросила, от престижной работы бессовестно отлынивала под предлогом болезни, странная девушка, в общем. Тут и депрессию можно приписать и даже самоубийство, если красиво все обставить.

Но откуда мальчики в фургоне знали, где меня искать? Как могли так точно рассчитать время, чтобы подкараулить меня в фойе? Кто направил их по следу? Уж точно не папа, – ему я больше не звонила и о своих делах не отчитывалась, – и не братья Уорноты, оба вычеркнутые мной из списка доверенных лиц. Разве что… Мадам? Ну конечно, кто еще видел, как я с ребенком в больницу уезжала, кто еще мог предположить, что вернусь туда еще раз? Под подозрение попадал, конечно, и другой обслуживающий персонал в особняке, да та же Роза, которая видела, как я всю ночь нянчилась с Джейми… но никто из них, насколько мне было известно, с мэром так близко знакомство не водил, как их хозяйка, скрывающая с Гольденбергом какую-то тайну. А я давеча безрассудно ляпнула ей, что эту тайну знаю… Конечно, признание помогло мне добраться до семейного сейфа, основательно порыться в документах и выторговать для ребенка лучших условий жизни, но мстительная Мадам, похоже, не желала пускать дело на самотек.

Все сходилось, одно к одному, ниточка к ниточке. Может, не из-за отца Гольденберг за мной людей послал, а лишь прикрылся им на всякий случай, а на самом деле по наводке миссис Уорнот хвосты их общие прятал. Канула бы неудобная Кристиночка-Фэй со своим знанием семейных тайн в лету, и всем сразу жить бы стало хорошо, светло и радостно. И можно было бы не бояться, что сын узнает то, что знать ему не следует…

Неужели Мадам – более опасный противник, чем я считала? Неужели я совсем-совсем ничего не понимаю в людях, и не только в Джеймсе, но даже в его матери ошиблась? Считала ее слабохарактерной приживалкой, охочей до денег, а она – монстр с такими зубами, что воображения не хватит представлять? Хотя чего я хотела от женщины, которая даже детей своих как монеты разменивала ради собственного счастья?!

Размышляя об этом, я выскочила из автобуса на следующей же остановке, сменила его на вагон подземки, потом вышла и села на другой автобус. Я путала след, направляясь к квартирке, которую мы когда-то снимали с Джесс, чтобы никто не смог найти меня, ведь этот адрес оставался единственным, неизвестным никому из нынешнего окружения. Даже папе. По крайней мере, хотелось надеяться, что Фэй тут давно не появлялась.

Конечно, Джесс тоже могла уже съехать куда-то в другое место, но в таком случае я надеялась разыскать квартирную хозяйку или поспрашивать кого-то из соседей и узнать, где искать подругу. В старом добром знакомом моему сердцу районе мало что изменилось за последние несколько лет. Я узнала и «наше» бистро на углу, куда мы вдвоем бегали наедаться пончиками и пить кофе, и небольшой парк, где местные жители по утрам занимались спортом, днем гуляли с детьми, а вечером собирались парами на скамейках. Код от входной двери в многоэтажку тоже остался прежним, и я беспрепятственно поднялась на нужный этаж.

Правда, дома никого не оказалось. Я позвонила, потом постучала в дверь, приложила ухо и послушала тишину. Затем опустилась прямо на пол, поджала ноги и принялась ждать. Вечерело, рано или поздно кто-то должен был тут появиться.

Так и случилось. Я успела устало задремать, когда услышала, как хлопнули двери лифта и раздались шаги по коридору. Девушка с растрепанным пучком волос на голове, обутая в те же кеды, которые носила еще на моей памяти, с надетой через плечо замшевой сумкой, увидела меня и замедлила шаг. Тоже узнала. Затем вдруг резко бросилась вперед, подбежала к квартире и принялась лихорадочно рыться в сумке в поисках ключей. Насколько я помнила, они всегда валялись у нее на самом дне и отказывались без боя появляться наружу.

– Джесс, – позвала я, поднимаясь рядом с подругой на ноги.

Она повернулась ко мне боком, ссутулилась, делая вид, что ничего не слышит. Я только вздохнула. Да уж, Фэй сделала все возможное, чтобы все мои прошлые связи разрушить. Интересно, что будет, если вдруг мой нагуаль вернется и обнаружит, что я разрушила все ее?

– Джесс, – взмолилась я, – мы можем поговорить? Мне очень нужна твоя помощь.

Подруга вдруг язвительно фыркнула, перестала искать ключи и посмотрела на меня.

– Тебе? От меня? Денег, что ли, занять?! Да я смотрю, одна твоя сумочка стоит дороже, чем я в месяц за квартиру плачу. А что это на пальце? Брюлики? Тебе же и без меня хорошо жилось, Фэй, я в интервью читала. Красивый муж, красивый дом, красивый ребенок. А мне некогда с тобой разговаривать.

Она вставила ключ в замок, но я схватила ее за руку, попыталась заглянуть в глаза. Почему никто из них не видит разницы? Даже папа! Даже Джесс! Почему никто не чувствует?!

– Я все объясню, правда. Дай мне десять минут, – я подумала о том, что скажу, и поморщилась. – Это, конечно, может показаться тебе бредом…

– Нечего объяснять, – Джесс оттолкнула мою руку, распахнула дверь. – Бред – это то, что ты вообще сюда явилась. До свидания.

Она юркнула в квартиру, не пуская меня за собой, и я поняла, что зря надеялась на чудо.

– Что бы я ни натворила, прости меня! – взмолилась в отчаянии. – Мне очень жаль, если я вела себя, как сука, Джейси! Но, клянусь, я все осознала, и у меня есть оправдание. Позволь мне просто извиниться и все тебе рассказать!

Подруга посмотрела на меня через оставшуюся не больше ладони шириной щель в дверном проеме. В ее глазах стояли слезы.

– Да, ты вела себя, как сука. Но надо было раньше думать об этом, Фэй. Когда я стаскивала своего голого парня с тебя прямо в этой квартире.

– Вот дерьмо! – простонала я, закрыв рукой лицо, потому что это было хоть и вполне в духе моей альтер-эго, но даже хуже, чем ожидалось. Я-то надеялась, что Фэй просто игнорила Джесс или наговорила ей гадостей. Но парень подруги… черт возьми, это же святое! Сколько раз мы обсуждали подобное и единодушно приходили к выводу, что никогда не поступим так друг с другом! Парня Джесс я помнила смутно, на момент сентябрьского провала в памяти она только-только начинала встречаться с новым ухажером. Какой-то рыжий бармен с серьгой в ухе – вот и все впечатление, оставшееся от него.

– Дерьмовее некуда, – согласилась подруга и громко захлопнула перед моим носом дверь.

Я вновь принялась тарабанить по деревянной поверхности ладонью, затем приложила ухо и услышала, как Джесс взахлеб рыдает под дверью. Мне тоже хотелось бы зареветь, но все слезы закончились еще в душевой спортклуба, и теперь никак не шли из глаз. Я отыскала у себя клочок бумаги, нацарапала на нем косметическим карандашом новый номер телефона и подсунула записку под дверь.

– Позвони мне, пожалуйста. Я знаю, что ты не злюка, Джесс. Ты очень добрая, и я очень люблю тебя за это. Позвони, буду ждать.

Оставаться в коридоре и сидеть под дверью теперь не имело смысла. Если я правильно помнила характер своей подруги, ей требовалось время, чтобы обдумать все и остыть. Нахрапом брать ее сейчас бесполезно. Джесс еще раз обдумает свои обиды на меня, успокоится и наверняка даст шанс все объяснить. По крайней мере, я еще питала на это надежды.

А пока на город опускалась ночь, и мне следовало позаботиться о ночлеге. Только вот куда идти? Искать квартиру в такой час уже поздно, но можно бы позволить себе номер в гостинице, особенно, если успеть заложить в ломбард подаренное Кевином кольцо, те самые «брюлики», которые так задели Джесс своим видом на моем пальце. Я подошла к лифту… и поняла, что не могу в него зайти. Просто боюсь выходить на улицу. Пока ехала сюда, видела перед собой некую цель, спасение в лице подруги, а когда поняла, что легко спастись не получится, потеряла последнюю точку опоры.

От нервов опять заболела голова, стало давить виски, в груди откуда-то появилась очень четкая уверенность, что стоит мне выйти на порог здания, как ребятки в фургоне тут как тут скрутят. С чего я взяла, что они найдут меня здесь, и если это так, то почему уже не поднялись на этаж и не скрутили, объяснений не находилось. Спазмы страха сковывали все тело, я упала на колени, ощущая, что задыхаюсь от ужаса, словно меня уже поймали и везут убивать. Паническая атака… профессор Хенли не ошибся ни в чем.

Двери лифта как раз открылись, я заползла туда прямо на четвереньках, приволакивая за собой сумку. Пальцы сами нажали кнопку последнего этажа. Я привалилась к стенке, оттягивая ворот футболки у горла, с мучительным хрипом делая каждый вдох. Перед глазами темнело, каждый удар сердца болезненно отдавался в ребрах. Казалось, просто умираю.

Я опомнилась уже на крыше, как добралась сюда от лифта – сознание не уловило. На холодном влажном воздухе стало легче дышать, мелкий дождик, моросящий по лицу, немного привел в порядок нервы. В летнее время года жильцы поднимались наверх, чтобы отдохнуть, поэтому оборудовали плоскую широкую крышу столами и стульями и подсветили иллюминацией. Мы с Джесс тоже, бывало, вечерами попивали тут пиво с чипсами в компании однокурсников, может, поэтому место ассоциировалось у меня с убежищем и покоем, может, поэтому подсознательно захотелось сюда?

По случаю погоды крыша пустовала, и я обрадовано свернулась в клубок у стены, подложила мягкую сумку под голову. Никто не мешал мне переночевать здесь. Тут не требовали денег за постой. Не ждали оправданий за минувшие четыре года. Сюда не могли добраться ребята из фургона. Ни одна живая душа не знала, где теперь я нахожусь. И это было хорошо. И даже дождик, поливающий сверху, тоже радовал, потому что существовала вероятность, что я замерзну, усну и не проснусь. Не просыпаться очень хотелось еще со времен проживания в особняке Мадам… Или, наоборот, хотелось проснуться и узнать, что все это – сон, и на самом деле я просто забыла включить будильник и теперь опаздываю на лекцию в университет… И Джесс опять будет ворчать, что ей вне очереди пришлось кормить кота, и профессор Хенли, подтянутый и бодрый, вновь войдет в аудиторию и начнет рассказывать о том, какое значение имеет в развитии личности человека его речь… и родители будут ждать меня на каникулы в гости… и Джеймс… возможно, я прочитаю в каком-нибудь журнале о его свадьбе с красивой моделью и беззаботно улыбнусь…

Я засыпала и видела чудные сны о том, как покинула эту бренную землю и лечу к небесам, откуда уже слышался нежный хор ангелов. Они пели все громче и громче, пока не начали дурными голосами орать прямо в ухо, и тогда я очнулась, сообразив, что по-прежнему дрожу в мокрой одежде под дождем, а в сумке, засунутой под голову, разрывается звонком телефон.

Знаете, даже теперь, по прошествии стольких дней, мысленно возвращаясь к этому моменту в истории о нагуале и описывая его, я вынуждена взять паузу и ненадолго отложить работу над текстом, чтобы в сотый раз задать самой себе все тот же вопрос: что бы случилось, если бы тот звонок остался без ответа? Что, если бы я так и не взяла трубку? Отдалило бы это меня от разгадки или сократило бы число страниц, которые вы уже прошли вместе со мной в поисках ответа? Может, нашелся бы другой путь к правде? Или, напротив, так и не нашелся бы? Зашла бы моя история в тупик? Потребовала бы она больше жертв, чем их случилось?

Думаю об этом, и все больше кажется, что действиями моими руководил не иначе как ангел-хранитель. Даже когда ошибалась – эти ошибки в итоге вели к новому прорыву. Разные ситуации выпали на мою долю, порой загадочные, порой и вовсе жуткие, и не чудо ли, что у меня после всего этого еще осталась возможность о них рассказать?

Так или иначе, на звонок я ответила. Да и не могла не ответить, ведь ждала, надеялась, что это Джесс уже остыла и готова поговорить. Я уже предвкушала, как вернусь в нашу квартирку, обрету хотя бы какую-то крышу над головой. Да и кто еще это мог быть, кроме Джесс? Слишком ограниченный круг лиц знал мой новый номер – раз, два и обчелся.

– Фэй… – ворвался мне в ухо взволнованный голос Кевина, – ты где? Что происходит? Ты действительно дала развод Хантеру? Он сказал, что ты… уходишь ко мне?

Я уронила руку с зажатым в ней телефоном, упала на спину и расхохоталась. Дождь бил по щекам, где-то вдалеке, тоненько завывая сиреной, проехал полицейский автомобиль, заунывный звук далеко разлетелся между нахохлившимися домами, зазвенел в сыром воздухе, смешиваясь с моими истеричными стонами и всхлипываниями. Ну не могла я больше плакать. А вот смеяться – да пожалуйста! Во-первых, с таким диагнозом, как поставил мне профессор, это еще цветочки и вполне закономерная реакция. Может, я скоро вообще людей кусать начну или разговаривать с невидимыми существами. А во-вторых, это действительно было бы очень смешно, если бы не выглядело так грустно: сколько ни пытайся убежать от жизни Фэй, все равно догонит и схватит за пятки, насильно вернет в проторенное русло, даже если проложить новое хочешь. Я слышала такое о жизни преступников: после тюремного заключения им точно так же трудно встать на праведный путь. Но кто мог подумать, что подобное случится со мной, Кристиной, девушкой, положительной во всех отношениях?! Вот он, сюжет моих последних кошмаров, продолжавшийся наяву.

Сбросила звонок, даже не стала выяснять, как Кевин узнал новый номер, а телефон тут же взорвался новой трелью. И не выключить, и не выкинуть – а вдруг Джесс все-таки позвонит?! Я запихнула аппарат подальше на дно сумки, лежала и слушала, как он оживает в пятый, седьмой, десятый раз подряд. Нет, ненависти или вражды к Кевину не питала и если и отказалась говорить, то лишь потому, что просто хотела, чтобы меня оставили в покое. С глаз долой – из сердца вон, как говорила моя русская бабушка. А при виде старшего Уорнота мысли непозволительно часто перескакивали на его брата…

Сказал, что ухожу к Фоксу? Это как, интересно? Небось, руку пожал дорогому братишке, поздравил? По плечу похлопал? Как переходящее знамя вручил? А ощущениями от нашего короткого, но милого свидания в лифте поделился? Может, они теперь и кончать в меня станут по очереди, кто последний, тот и выиграл? Не по мне это, с души воротило, и тем обиднее казалось, что в целом мире в этот дождливый почти летний вечер никому я больше, по факту, и не была нужна. Ну, спасибо, Фэй, альтер-эго мое ненаглядное, удружила, век не забуду такой доброты.

А Кевин все звонил, не отставал. Может и правда, того… любит? Я ему в ресторане при всех от ворот поворот дала, пусть и в мягкой форме, а ему, чтобы все забыть, самой малости хватило? Или… не в любви дело? Разве хоть кто-то из окружения Фэй хоть раз по-настоящему демонстировал к ней любовь? Все использовали ее в меру своих сил и возможностей, точно так же, как всех вокруг использовала она. И кто знает, может, Кевин сейчас мне телефон обрывает не от широты душевного порыва, а, например, по наущению маменьки? Той самой, которой с недавних пор я, похоже, как кость встала поперек горла?

Смеяться резко перехотелось, да и телефон вдруг затих, сменив оглушающие трели на гробовое молчание. Я нахохлилась, поджала колени и обхватила их руками. Сердце замерло в тревожном ожидании, окна окружающих высоток глядели на мое жалкое существо ехидными желтыми глазами, словно намекали: «Попалась?»

И ведь правда попалась. Фамильное упрямство Уорнотов катастрофически недооценила, что и было одной из моих многочисленных (и повторяющихся) ошибок. Когда чердачная дверь распахнулась, являя пред мои светлые очи старшего из братьев, менять дислокацию уже было поздно. Я лишь глянула на него снизу вверх и опустила голову.

– Прячешься, – сделал разумный вывод он, решительно подошел и уселся прямо в своих щегольских светлых брюках на мокрый гудрон крыши рядом со мной.

– Не надо, – озаботилась я, – тут грязно.

– Ничего, я не брезгливый, – на губах Кевина гуляла его вечная полуулыбка, но голос был другой, жесткий, металлический. То ли злился так, то ли переволновался, пока меня искал?

– А ребята в фургоне с тобой? – зачем-то поинтересовалась я. Внутри стало как-то пусто и обреченно, в тот момент мне почти без сомнений казалось, что теперь точно убьют.

Кевин посмотрел на меня колючими зелеными глазами, выражение которых так же не вязалось с привычным образом, и я поняла: либо он не в курсе того, что случилось со мной сегодня, либо его актерскому таланту все великие драматурги мира обязаны аплодировать стоя.

– Какие ребята, Фэй? Как ты вообще забралась сюда, в этот чужой район? Хантер довел? – Он дернул меня за плечо к себе, ткнулся носом в щеку, вроде как поцеловать хотел, но понимал, что не к месту. И все-таки на короткий миг прижался губами. Ну да, ну да, помним, чья очередь.

Я оттолкнула его, расхохоталась снова, вытирая тыльной стороной ладони рот.

– Ты меня довел. Ты! И брат твой. И мать ваша, добрая женщина. Одна хочу остаться. Понял? Одна! Да как ты вообще узнал мой номер?!

Глаза Кевина сузились в продолговатые подозрительные щелочки.

– Дежурная медсестра дала. Что за дела творятся? Я узнаю, что мой племянник в больнице, мать уверена, что ты там же с ним, приезжаю навестить, а тебя еще с обеда след простыл. Зато Мадлена у его постели вся в слезах, волосы на себе рвет, все про какое-то мороженое твердит, которым малыша в парке угостила.

– Правильно твердит, – процедила я сквозь зубы, представляя, как оперная певица изо всех сил изображает кающуюся мать, – опомнилась, звезда наша. А ребенку с ангиной лежать. Только непонятно, как и зачем ты меня здесь отыскал?

– Ну как зачем? – заметно растерялся он. – Я же слышал по телефону, что ты на улице, под дождем, и тебе явно плохо. А услуга определения локации на твоем новом номере работает. Всего-то и надо было, что определить адрес, добраться сюда, дождаться, пока кто-то выйдет из подъезда, и успеть придержать входную дверь. Ну а дальше путем нехитрых логических вычислений я догадался, что тебя стоит поискать наверху. Где еще тут можно так удобно расположиться под дождем?

– Действительно, где? – проворчала я, уязвленная тем, что в суматохе бесконечной погони не нашла времени сесть и вдумчиво изучить все функции в новом мобильнике. Вот и поплатилась за свою недалекость.

Кевин вздохнул над моим ухом не без доли сочувствия.

– Я просто посижу тут, ладно? – его рука чуть крепче сжала мое плечо, и я затихла пойманной канарейкой. «Тебе явно плохо», подумать только, какая проницательность!

Человек – существо социальное, это заложено в нас природой, и только теперь я поняла, какая же мука – жить оторванной от социума. В моем случае эта оторванность, конечно, считалась условной, все-таки не на необитаемый остров попала, но резкая смена обстановки, когда я, витая в воспоминаниях о беззаботной студенческой жизни Кристины, вынырнула из них в больничной палате посреди бурного водорота жизни Фэй, и последовавший за этим шок, что-то во мне надломили.

А теперь ощущение теплого мужского тела, к которому можно привалиться боком и согреться, успокаивало. Дарило иллюзию защиты и спокойствия, раньше я не задумывалась, насколько мы, женщины, в трудную минуту зависимы от нее. Как от наркотика. От рубашки Кевина исходил слабый аромат туалетной воды, другой, чем у его брата. И слава богу, что другой. Мысленно я посопротивлялась еще немного и окончательно сдалась, уткнулась носом в воротник Кевина, закрыла глаза и блаженно вздохнула. Как же хорошо, когда кто-то просто сидит рядом!

Наверное, опоры мне и не хватало в последние дни. Я пробовала искать защиты у Джеймса, но тот лишь отталкивал меня всеми возможными способами. Пробовала обратиться к отцу – получила отказ. Я хотела даже прибиться под крыло к профессору – но передумала, когда осознала, что он считает меня сумасшедшей. С момента пробуждения от катастрофы не нашлось рядом со мной мужчины, с которым смогла бы вновь почувствовать себя слабой беззащитной девочкой и на которого сумела бы опереться, перенести все невзгоды. Никогда в прежней жизни мне не приходилось жить настолько самой по себе. Кевина я даже не рассматривала в роли близкого человека с самой первой секунды, как увидела, потому что… а почему? Потому что обожглась с Джеймсом и решила после этого не верить никому? Заведомо на его брата ярлык повесила, точно так же, как ярлык с именем Фэй прочно закрепили на мне?!

Некое неуловимое ощущение вдруг завладело мной, какая-то неясная догадка, которую пока не получалось осознанно сформулировать. Что-то, царапавшее изнутри и не дававшее покоя. Я украдкой подняла глаза, разглядывая Кевина, и мысли тотчас приняли иной ход. У него с Мадам в чертах много общего, а вот Джеймс другой, в отца пошел, и поворот головы у него такой… характерный. Разные они, и все-таки есть у них что-то общее, но не от матери. Что же именно? И вдруг мне стало не по себе. Показалось, что у кого-то еще я видела черты, которые могли бы объединить братьев, но не у старшего мистера Уорнота. От догадки даже кровь в жилах похолодела, это казалось невероятным, невозможным. Но зато объясняло все…

– Сижу вот с тобой, – неожиданно заговорил Кевин, и уже почти собравшаяся в моей голове стройная теория мигом развеялась в дым. Я лишь растерянно заморгала, испытывая досаду, словно ухватила птицу за хвост, но упустила, а в пальцах только перышки жалкие остались, – и вспомнил, как в детстве точно так же под дождем мок, напротив дома в кустах прятался, пытаясь понять, можно возвращаться или не стоит. Прямо ощущение дежа-вю прихлынуло.

Я затаила дыхание и даже о собственных страданиях мгновенно забыла. Вот уж не чаяла, что старшего брата на откровения пробьет мой жалкий промокший вид, а он, похоже, всерьез в свои думы погрузился, глаза затуманились и смотрели куда-то вдаль, на окна соседних высоток. Я представила маленького мальчика, такого же промокшего и дрожащего от холода, одинокого и брошенного на улице на произвол судьбы, и в который раз содрогнулась от ужаса. Джейми-младшего жалела, а у него в любом случае более сытая и теплая жизнь. Материнской любви лишен бедняжка, но его по крайней мере кормят, зававливают новыми игрушками, купают в ароматной ванне и каждый вечер укладывают спать в мягкую постельку. Все беды познаются в сравнении, малыш одинок, но у Кевина помимо того же одиночества не имелось в детстве ни нормальной еды, ни надежной крыши над головой. Если бы в нищете у него оставалась хотя бы любящая мать, может, это скрасило бы его унылые дни.

– Почему ты прятался у дома и не заходил? – тихо спросила я.

Он невесело усмехнулся.

– Сначала надо было понять, в каком настроении тот человек, – судя по напряженному выражению лица, Кевин умышленно не называл «отцом» жившего с ним родителя, и мне вдруг некстати вспомнилось, с каким теплом он произносил «папа» в адрес мистера Уорнота-старшего. И как неприятно ему было, когда я исправила его. – Иногда вокруг него вились женщины: разные шлюхи с района, которым требовалось переночевать и ширнуться за компанию. И тогда я мог спокойно идти домой. Шлюхи меня обычно жалели, делились едой, и отвлекали Его, так что я мог уснуть и не бояться, что меня тронут. Правда, иногда и с ними случались неприятности. Как-то ночью одна из них загнулась от передоза, и тогда Он вытащил ее на улицу, бросил у дороги и заставил меня сидеть рядом, плакать и говорить всем прохожим, что это спит моя мама, чтобы давали денег.

– Это ужасно! – ахнула я.

– Но не ужаснее, чем наказание, которое меня ожидало, если бы не послушался, – спокойно возразил Кевин. – К тому же, башка у Него соображала, я насобирал приличную сумму к моменту, когда кто-то вызвал полицию и социальную службу и наступила пора смываться. Хуже было, если тот человек ждал дома один, или к нему приходили друзья… вот тогда я предпочитал ночевку под дождем и открытым небом, лишь бы им не попадаться.

– Я бы никогда на твоем месте Мадам не простила за такое, – покачала головой я. – Почему ты не сдался социальным службам, не отправился в приют?

– В приют?! – округлил глаза он. – Ты с ума сошла?! Все равно что в тюрьму, а на улице я был хотя бы свободен. Кроме того… я верил, что однажды за мной придет мама.

Кевин произнес это таким тоном, что у меня даже сердце защемило. Ах, эта детская вера в чудеса! Оказавшись на пороге полного отчаяния, сидя под дождем на крыше большого города, я тоже в глубине души верила, что настанет день и мы с папой помиримся, простим друг друга, и все вернется вспять. Я поняла, о чем хотел сказать мне Кевин. Нет на земле ребенка, который в глубине души не мечтал бы о маме и который бы ее не простил за все грехи, лишь бы рядом оставалась. Разве не ту же реакцию я видела у Джейми-младшего? Он ведь не знал, что я ему не родная, не разбирался еще в перепитиях взрослых игр, в его возрасте живут душой нараспашку, а не разумом. И даже после того, как Фэй его обижала, малыш потянулся навстречу мне, стоило чуть искренне позаботиться, приласкать его. Он считал меня своей мамой и тоже хотел простить, лишь бы больше не обижала.

В носу у меня защипало, на глаза навернулись слезы, и я неловко спрятала лицо у Кевина на плече, а он засмеялся и потрепал меня по волосам.

– Странная ты, Фэй. То колючая, как еж, то нежная, как цветочек. Правда, в последнем варианте ты мне нравишься больше.

Я тут же напряглась и отодвинулась.

– Ты мне тоже нравишься. Но теперь только по-дружески. Хантер тебе наврал, я ни к кому от него не уходила. Я просто ушла, потому что мне надоели эти отношения. Сама по себе.

Кевин посмотрел на меня долгим взглядом, затем улыбнулся.

– Хорошо. По-дружески. Но поверь, рано или поздно эта дружба все равно перерастет в любовь. Я слишком хорошо тебя знаю и знаю себя. Насчет Хантера я тоже не ошибся.

– Я не хочу говорить о Хантере, – скороговоркой пробормотала я и отвернулась, а самой вспомнилось, как, уходя после моего отказа из ресторана, Кевин бросил в ответ на «я замужем» лишь одно слово: «Ненадолго». Так и получилось, хоть тогда мне подумалось, что он просто желает задеть меня из обиды и ревности. И снова прежнее, неясное, царапающее ощущение вернулось. Что-то я недопоняла в Кевине, что-то недоразглядела. Что-то важное… что-то, имеющее такое значение, от которого многие кусочки моего нагуального паззла встали бы по местам.

И снова не получилось ухватить и удержать мысль за хвост, потому что Кевин привлек меня к себе за плечо и нежно прошептал в висок:

– Давай тогда я скажу за тебя то, что ты сама не можешь или не хочешь. Хантер теперь с Мадленой будет, а тебе, похоже, негде даже переночевать. В особняк ехать не хочешь – ладно, бывает. Ты можешь переночевать у меня.

– Нет, – пробормотала я вмиг пересохшими губами, – потому что я уже взрослая девочка и понимаю, чем закончится такая ночь. Я не звала тебя сюда, Кевин, не заставляла сидеть и мокнуть рядом. Я как-нибудь сама решу, куда пойти, но не к тебе точно.

Блефовала, конечно, отчаянно: во всем он был прав, с ночевкой дела обстояли туго. Но он хотел меня, хоть и пытался скрыть, я ощущала это в чуть более плотном, чем следует, прикосновении пальцев к коже, в том, как Кевин ловил мое дыхание, когда я поднимала лицо и говорила с ним, как смотрел, даже когда делал вид, что не смотрит. Как я обычно делала вид, что не смотрю, если стояла близко от его брата…

И я, конечно, не настолько отстала от жизни, чтобы не понимать, что моя проблема решилась бы просто: сколько других девушек в нашем мире платят ничтожной малостью – ночью любви – за возможность перекантоваться до лучших времен. И все остаются довольны, и никто не страдает муками совести. Это натура моя дурацкая, мешающая прижиться в сытости и достатке между двумя Уорнотами, как делала Фэй, или ослиное гордое желание доказать самой себе, что «не-Фэй», вынуждали держать позицию. Я даже женой Джеймса больше не являлась, и все равно не могла, потому что еще чувствовала его руки на своей коже, его поцелуи на своих губах, и не представляла, как поверх них лягут поцелуи и прикосновения Кевина.

– А если я скажу, что по-дружески? – продолжал с усмешкой подтачивать мою уверенность он. – Места у меня много, сама знаешь, и я не маленький мальчик, чтобы не уметь воздерживаться, когда нужно.

Я сглотнула. Можно ему верить или нет? Действительно ли он даст мне приют и не станет посягать на тело или это сказки из разряда «приходи ко мне, кино посмотрим» и стоит девушке оказаться в квартире, все благие намерения ее кавалера как ветром сдувает?

– Отвези меня в гостиницу, – приняла решение, – в какую-нибудь получше и подороже, не гадюшник. Ты прав, я замерзла, воздухом уже достаточно надышалась, и мне действительно надо где-то поспать, а домой возвращаться пока не хочу.

Лучше так, а то, чего доброго, Кевин и вовсе не отстанет. Будет сидеть рядом полночи, уговаривать, а я от недосыпа и усталости возьму и сломаюсь, уступлю. Уже сломалась и уступила, когда обнял и к себе прижал, сказал, что видит, как мне плохо. Из-за обычного человеческого сочувствия, крепкого мужского плеча и тепла расклеилась, так не годится. А в дорогих гостиницах не берут оплату вперед, как в дешевых мотелях, там гостям верят и позволяют оплатить при выезде. Завтра утром проснусь с ясной головой, раздобуду денег и закрою счет. И пусть сэкономить не получится, как хотела, зато и дров не наломаю.

Кевин втянул носом сырой воздух, а когда выдохнул, в неясном свете окружающей иллюминации я увидела, что с его губ сорвалось облачко пара. Температура на улице резко шла на понижение, подумав об этом, я вдруг прижала ладонь к лицу и чихнула.

– Хорошо, в гостиницу так в гостиницу, – вздохнул он и помог мне подняться.

Его серебристый «Лотус» ждал нас припаркованным неподалеку от дома, а фургона с ребятками или голубого кадиллака, к счастью, не наблюдалось, поэтому я с блаженством нырнула на кожаное сиденье и тут же вновь расчихалась, стоило Кевину включить подогрев.

– Ты так вместе с Джейми-младшим на больничной койке окажешься, – покачал он головой и вынул из бардачка маленькую серебряную фляжку. – Вот, сделай пару глотков, чтобы кровь разогнать.

– Что это? – я с подозрением принюхалась к горлышку. Пахнуло фруктами и сладким сиропом.

– Ликер. А ты думала, мышьяк тебе предлагаю? – фыркнул Кевин, отобрал фляжку и сделал глоток. – Видишь? Теперь мы отравимся и умрем вместе.

Я знала, что за шутками он прячется, когда уязвлен, и ощутила укол совести. Единственный человек сам изъявил мне желание помочь, а я со своим «преследователем за спиной» готова в каждом врага видеть. К тому же, согреться не помешало бы, все тело сотрясала крупная дрожь, в носу без конца свербило, общее состояние было предболезненное. Приторный ликер огненной волной прокатился по пищеводу, хлынул в пустой желудок, тут же закружилась голова. Но по-другому закружилась, не так, как раньше, когда видения одолевали и тошно становилось, а приятно, легко. Беззаботно. Безнагуально. Словно и не было в жизни Кристины провала длиною в четыре года. Словно я просто решила покружиться в танце и никак не могла остановиться.

Из желудка тепло пошло в руки и ноги, расцвело на щеках. Дышать стало и легко, и трудно в то же время. С опозданием я сообразила, что Кевин глядит мне в глаза, пока его пальцы ловко снимают с меня мокрую блузку. Правда, вожделения во взгляде не было, скорее, интерес, будто гадал, хорошо ли мне тут, в тепле и роскоши.

– Сиденья все промочишь, – пояснил он в ответ на мой возмущенный писк, подался назад и достал тонкое шерстяное одеяло. – Да и что я там у тебя не видел? Вот, накинься. Юбку тоже сними.

– В гостиницу я тоже в одеяле пойду? – запротестовала я.

– До хорошей гостиницы из этих закоулков еще полчаса ехать, а ты уже одной ногой в воспалении легких. Закутывайся и грейся, потом свои тряпки наденешь обратно. Давай, я не смотрю.

Обернуться в сухое было так заманчиво, что я не устояла. Со стоном блаженства закуталась, не забывая прихлебывать из фляжки. Кевин поглядывал на меня и посмеивался, выкручивая руль. Вся тяжесть, еще не так давно прибивавшая к земле, вдруг покинула мое тело, с каждой секундой становилось все более легко и хорошо, хотелось петь, улыбаться и верить в радужных единорогов.

– А ты симпатичный, – выпалила я мысли вслух, разглядывая профиль старшего Уорнота, и тут же испуганно нахмурилась: – Что со мной?!

– Ты напилась, – торжественно объяснил мне Кевин, – а теперь спи. Я разбужу, когда приедем.

– Хочешь, я открою тебе страшную тайну? – прошептала я, почему-то не в силах удержать язык за зубами, а мысли – стройно в голове. – Говорят, я могу быть опасна. Во мне живет нагуаль.

И после этого тут же уснула.

Проснулась от того, что меня пытались поставить на ноги. Ватные колени подгибались, ступни не желали принимать на себя вес тела, и в конце концов я проснулась. Одеяло все так же окутывало меня, но теперь причиняло дискомфорт, словно из мягкого стало жестким и колючим. Я пригляделась – вроде все то же, расцветка совпадает, почему же так захотелось скинуть его? Поняла: жар шел изнутри, а кожа стала гиперчувствительной. Озноб давно выветрился, теперь по вискам текли капли пота, в груди теснило. Внизу живота сворачивался тугой узел, хотелось сделать все возможное, чтобы развязать или даже разрубить его, и я инстинктивно стиснула бедра. Никогда раньше выпивка так не влияла на меня.

Поморгала от яркого света, пригляделась. Огромный двухуровневый лофт, площадью, наверное, с целый этаж, по стенам висят картины, откуда-то с потолка льется тихая классическая музыка. Дорогая мебель. Душ так интересно сделан: без какой-либо ширмы, прямо у окна. За стеклянной стеной виден подсвеченный лампами дворик с бассейном. Бассейн на крыше… Вид за ним открывался потрясающий, ночной город раскинулся, как на ладони. Сердце мое замерло. Я хотела закричать, но вместо этого расхохоталась. Странная реакция, которой так же не находилось объяснения, как и тяжести в животе и цветным пятнам в глазах.

– Ты обещал доставить меня в гостиницу! – хохотала я, жалко стуча кулачком по плечу Кевина.

– Здесь тебе будет лучше, – без зазрения совести улыбался он.

– Но ты обещал!

– Просто послушал женщину и сделал наоборот. Ты не в себе, Фэй, а я желаю тебе только добра.

– Замечательно, но я ухожу!

Я развернулась и принялась шарить непослушными, омертвевшими пальцами по дверным замкам, но голова словно ватой наполнилась, и никак не получалось сообразить, как повернуть или отпереть хоть один из них. Кевин терпеливо ждал, пока намучаюсь и устану.

– Ты выпила, – невозмутимо напомнил он, – ну куда тебе в таком виде? Ложись и спи, вместо того, чтобы буянить.

Я сдула с лица налипшую прядь волос.

– Пить хочу, – во рту действительно сушило.

– Сейчас принесу, – пожал плечами Кевин и отошел.

Воспользовавшись этим, я еще повоевала с замками и издала жалобный стон. Проклятое одеяло, прикрывавшее наготу, казалось уже покрытым острыми иглами, и я сбросила его на пол, вряд ли отдавая себе отчет, что делаю. Разум отключался все больше, и организм действовал на инстинктах. Одним из них было охладиться, другим – попить, третьим… Чтобы не думать о последнем, я собрала волю в кулак и заставила себя сосредоточиться на окружающей обстановке. Если не получается выбраться самостоятельно, надо послушаться Кевина, добраться до кровати и лечь спать. Все равно мне так плохо, что на большее я не способна.

Повернувшись медленно и сосредоточенно, чтобы удержать равновесие, я заставила себя прислушаться к музыке, чтобы не «уплывать», и от удивления слегка протрезвела:

– Рахманинов! Я знаю, что это! Второй концерт для фортепиано с оркестром.

– Именно он, – Кевин подошел со стаканом воды в руке, бесстрастно прошелся взглядом по моему телу, а я почему-то ни капли стеснения не почувствовала, словно весь стыд пропал по щелчку, – не думал, что ты разбираешься в классике.

Я фыркнула и изобразила неопределенный жест, означающий, что могла бы поведать о традициях, которые привила всей нашей семье русская бабушка-прима, но передумала. Жадно уставилась на воду, колеблясь, можно ли ее пить. Кевин вздохнул и снова первым сделал глоток.

– Чувствую себя профессиональным отравителем.

Я фыркнула второй раз, отобрала стакан и жадно выпила все до капли. После этого заметила на стене знакомый образ и разжала пальцы, только осколки зазвенели.

– Мадам! Собственной персоной!

Кевин вздохнул и присел, собирая осколки. Мадам на портрете взирала на меня свысока, изображенная по пояс, будто какая-то королева. Выглядела она тоже по-королевски шикарно, на шее сверкали изумруды, лицо выглядело молодым и тонким, взгляд – холодным и хитрым. Художник, кто бы он ни был, так владел кистью, что сумел передать мельчайшие оттенки кожи и ткани. А еще удивительнее казалось то, что краски на портрете постоянно менялись, становясь то ядовито-неоновыми, то приглушаясь до пастельных тонов. Я протерла глаза, и мелькание немного утихло.

– В первый раз ее такой увидел, – заговорил Кевин, собирая осколки у моих ног, – такая красивая, такая неземная, как богиня, в одежде богатой, не такой, как у шлюх отцовских, смотрит на меня, заморыша грязного, и улыбается. «Сынок», говорит. И я понял: все сделаю, чтоб любила, чтобы не злилась на меня и на улицу обратно не прогнала. И все делал. Учился там, где они хотели и тому, чему они хотели, чтобы научился. Одежду носил, какую покупали, в игрушки играл, которые давали. Еду ел, которую накрывали на стол. А она меня на людях обнимала-целовала, а наедине – нет. Подарками заваливала сверх меры, все прихоти удовлетворяла, а вдвоем в комнате останемся – будто сквозь меня смотрит. А потом я вырос и догадался: на меня глядит, а сама того наркомана, который ее драл, видит.

– Все деньги мира… – тихо проговорила я, лихорадочно соображая затуманенными мозгами, потому что снова казалось, что вот сейчас и откроется момент истины. – Зачем же ты повесил у себя ее портрет?

Он выпрямился и какое-то время смотрел на Мадам вместе со мной.

– Чтобы ее порадовать, – наконец проговорил с неохотой, – да я и написал его, чтобы порадовать ее.

– Ты?! – воскликнула я и так резко повернулась, что покачнулась и с головокружением осела на пол. Кевин, такой чуткий и предупредительный на крыше, теперь то ли не заметил, то ли предпочел не замечать этого. Я слышала, как он ходит в глубине лофта, выкидывая мусор.

Внезапно в голове щелкнуло, и я все поняла. Схватила-таки ту неясную мысль, что от меня ускользала.

– Они же тебя дураком считают, – заговорила скорее самой себе под нос, а Кевин как раз подошел и даже на корточки присел, чтобы услышать. – А ты не дурак… ты совсем не дурак… ты гений… злобный или нет, пока не знаю… но почему они этого не понимают?

Я подняла взгляд на него, а он только пожал плечами.

– Этот лофт… – продолжила я, с усилием напрягая мозги и оглядываясь вокруг себя, – даже у Джеймса такого нет, неужели ты купил его на деньги от выставок? Ни за что не поверю.

– Во-первых, Хантер в душе спартанец, – с улыбкой пояснил Кевин, продолжая сверлить меня странным взглядом, – ему койку и кусок хлеба подай и достаточно. И с детства таким был, идиот, не ценил все, что ему само собой доставалось. Ему б на улице хоть недельку пожить. А во-вторых… мы ведь с ним учились в одном и том же университете, ты разве не знала? И управление бизнесс-процессами, а также игры на финансовом рынке мне знакомы ничуть не хуже, чем ему.

С каждым его словом помещение над моей головой кружилось все больше.

– И компания!..

– И компания его проклятая мне к чертям не нужна! – заорал он вдруг мне в лицо, так что я даже вздрогнула от неожиданности. – Я просто деньги правильно вкладывал. Вкладывал их, понимаешь? Работы продавал и вкладывал с каждой сделки. И тратил. На то, что нужным считал. И все это, – он покрутил пальцем в воздухе, – купил сам, без помощи «Уорнот Инкорпорейшнс». Так что да, я этим горжусь, и да, об этом мало кто знает. И надеюсь, не узнает от тебя. Да, маленькая, ты ведь никому не скажешь?

Он наклонился, схватил мое лицо в ладони и принялся целовать. Я заскулила, потому что каждый поцелуй расцветал на губах взрывом дикой боли и узел в животе стягивался все туже.

– И Рахманинов этот, – вырвалась, задыхаясь, откинула голову, силилась, но никак не могла четко выразить мысли, – и твой художественный вкус… и как ты быстро отыскал меня по локации в телефоне! И ты мне какую-то химию подсыпал! Я не могла так напиться с одной маленькой фляжки! И Достоевский… это твоя книга! Твоя!

– Дурочка, – рассмеялся Кевин, легко подхватил меня на руки и понес по своему огромному жилищу, – бред несешь. Вместе с тобой пил.

– Точно пил? А может, притворился, что глоток сделал?! – простонала я, и впрямь ощущая себя дурочкой. Доверчивой глупышкой, которая в минуту отчаяния все же повелась на веру в человеческую доброту. Потянулась к протянутой руке, как собака побитая, которая, завидев кусок хлеба, хвостом виляет и со слезами в глаза заглядывает. Раз, другой ее ногой под живот пнут, а она кусок хлеба увидит и снова виляет…

Нет этой доброты и никогда не было, только холодный расчет. Вот Фэй умела как-то с ним справляться, читала людей, как раскрытые книги, а я, похоже, по полной облажалась…

Не обращая внимания на мои протесты, Кевин уложил меня на что-то твердое и холодное, изогнул руки и ноги причудливо, так, как ему хотелось. Я попробовала встать, и он тут же жестко придавил меня рукой.

– Лежи, как положил. Не двигайся. Не бойся, больно не будет. А я пойду переоденусь.

Провел пальцем по моей нижней губе, чуть оттягивая и продолжая смотреть в глаза, и я видела, что возбужден, сильно, так что даже слегка подрагивает, но сообразила: не секс со мной Кевина возбуждает. И лежу я сейчас ни на чем ином, как на куске камня, своеобразном постаменте, и конечности он мои складывал, придавая изящный изгиб. Как у его статуй…

– Ты пойми, я не могу бездействовать. У меня внутри все скручивает, волком воет, – он ударил себя кулаком в грудь. – Ты ушла, и вдохновение ушло. Сама виновата. По-хорошему не хотела. А мне вдохновение нужно, Фэй. Мне просто нужно вдохновение. И ты мне его дашь.

Он опустил руку, погладил и сжал мне грудь, потом поправил угол наклона бедер. Сквозь пелену на глазах я видела, как Кевин отступает назад, на ходу расстегивая брюки, и вновь испуганно застонала, но он только повернулся спиной и ушел. Услышала, как по лестнице на второй уровень поднимается, и тут же дернулась, кулем упала на пол. Вроде бы ударилась – но боли не почувствовала ни капли. Точно опоил, уже сомнений не осталось. Только со странным намерением. Другие мужики девушек опьяняют, чтобы сексом заняться, а здесь, похоже, меня ждет иная роль…

Но даже на роль модели я не соглашалась, а Кевин поступил подло, обманув меня. Я поползла вперед, движимая единственной целью – добраться до выхода. Как выберусь, если замки отпереть не сумела, и куда пойду голой, даже мысли не возникло. В том состоянии, какое охватило меня, и за одну-то мысль держаться получалось с трудом.

Через какое-то время я сумела встать на четвереньки, а потом, держась за дверь, и на ноги. Долго ломилась, искала замки, пока та не поддалась и не отъехала в сторону. Впереди влажно заблестело озеро. Да не озеро, бассейн! Окончательно потеряв ориентацию в пространстве, я просто вышла не в ту дверь. Голубая вода подсвечивалась лампами на дне, извилистые тени бродили по бортику. Ночной город вдали казался картинкой. Как замечательно, наверно, поплавать тут под луной или, наоборот, в жаркий полдень!

Снаружи было холодно, но я все равно рванулась вперед, надеясь на свежем воздухе протрезветь. Остановилась, покачиваясь на краю, вспоминая ужас, который охватил меня, когда с Джеймсом на озеро приезжала. Ужас при виде воды. И папины слова о том, что в детстве плавала, как рыба. Так что все-таки правда? Я придумала себе фобию? Или она появилась у меня вместе с нагуалем? Что я не знаю или не помню о своем прошлом? Это страх Кристины? Или Фэй? И ведь как уверена была в своем страхе, даже сомнений не возникало, проверить не пыталась. Впрочем, я мало что до сих пор пыталась проверить, все в людях хорошее искала, наивная девочка. А Хантер тем временем в соцсетях двусмысленные переписки строчил, брат его вообще оказался полугений-полубезумец…

Я подняла ногу и шагнула вперед.

Вот как Фэй тонула, я знаю это точно, я чувствовала это на себе. Ледяная вода в рот и нос хлынула, пузырьки воздуха рвались из горла вместе с криком. Руки и ноги молотили беспомощно, стиснутые в узком пространстве, и я открыла глаза, пытаясь понять, почему, прыгая в довольно просторный бассейн, оказалась в такой тесноте. Ладони тут же уперлись в гладкую поверхность, сквозь которую виднелся расплывчатый мужской силуэт. Как и в том видении, которое пришло ко мне, когда статуи «Летящей» коснулась. Билась подо льдом, как и теперь, и ни малейшей трещинки по поверхности, только…

Только теперь я четко увидела, что не лед то был вовсе. Будто предыдущее видение усовершенствовалось, стало понятнее то ли под действием опиатов, влитых в меня Кевином и раскрывших границы сознания, то ли под действием шока. Стеклянный гроб. Я лежала в наполненном водой стеклянном гробу, а кто-то стоял снаружи и наблюдал за этим. Нет, не в гробу. Это от ужаса мысли смешались. В аквариуме. Я находилась в большом аквариуме, вот почему испытывала ощущение тесноты, и колотила ладонями по его стенке, запотевшей от перепада температур, вот почему силуэт за стеклом казался размытым, словно за пеленой льда. Я кричала и звала того человека, а он просто стоял и смотрел. Будто… проводил какой-то опыт?!

Длинные темные змеи скользнули в воде, опутали все мое тело. Я закричала еще сильнее, хотя воздуха уже не осталось, рванулась в путах и сообразила, что это провода. Тонкие гибкие жгуты, пронзившие мою кожу в разных местах, и я – как бабочка на булавке – на них нанизанная. Подняла взгляд: провода тянулись сквозь дырочки в крышке аквариума, через многочисленные отверстия, проделанные как раз под их размер.

И тут я вспомнила, где видела как раз такой аквариум с подходящей, в дырочках, крышкой.

В подвале дома моего отца.