Глава 24

Олег

— Знаешь, надо сказать твоему отцу спасибо за мою рану.

Я лежал на спине, сложив руки за голову, даже не пытаясь скрыть удовольствие, с которым наблюдал за сидящей на мне Яной. Она откинула голову назад, стараясь вернуть еще частое дыхание в нормальный ритм. Утреннее солнце скользило по ее телу своими лучами, подсвечивая крохотные капельки пота, выступившие на тонкой шее. Длинные волосы щекотали мои ноги при каждом вздохе. Янка подняла руки и стала тянуться. Тонкие руки переплелись, тело напряглось, словно прогоняло остатки сонной неги, ноги, опутывающие мои бедра, сжались. Громко выдохнув, она растормошила волосы и улыбнулась. Обожал эту улыбку. Она способна растопить любое сердце, ни одна толща льда не в силах устоять от ее плавного движения губ. А от девичьего румянца, которым она заливается постоянно, становится тепло на душе, даже мне. Я понимал, отчего ее так любят все охранники, однокурсники и учителя. Да и понимал детей, которые были просто без ума от своего нового психолога. С ней так тепло и уютно. От взгляда голубых глаз становится спокойно и хорошо.

— Не говори ерунды! — она больно ущипнула меня за грудь и обернулась к колену, рана на котором почти полностью затянулась. — Я же вижу, как ты морщишься, думая, что я ничего не замечаю. Храбришься и не идешь к врачу. Упертый!

— Ага, — поднял руки и легким касанием пальцев стал скользить по коже, затрагивая самые нежные ее участки. Янка закусила губу, но из глаз продолжали сыпаться гневные искры. — На мне заживет все, как на собаке.

— Нет, Олег! — Янка раскусила мою задумку и перехватила ладони, — Мне сначала в универ, а потом на работу. Ты хочешь, чтобы я опоздала на второй день?

— Ну, я думаю, что Маратик тебя простит.

— Наскалов? Ты ли это? Это ревность?

— Прекрати…

— Нет, ты определенно ревнуешь! — Янка рассмеялась, откинув взлохмаченные волосы от лица. Ее пытливый взгляд впился в меня, и я почувствовал, как эта Заноза старается пробраться в мою голову. Мало ей сердца? Мало?

— Ты уверена, что хочешь работать?

— Олег, мы обсудили это. В этой жизни я повидала уже многое, кроме работы. Даже замужем побывала, — ее светлая улыбка на миг дрогнула. Она нахмурилась, поджала губы, будто погрузилась в не слишком светлые воспоминания, но только на миг.

— Почему даже?

— Потому что так правильно. Только благодаря тебе, милый, я поняла, что есть исключения, — Янка соскользнула с меня и, подобрав с пола раскиданные подушки, направилась в ванну.

— Так, поясни… — кожей чувствовал, всю силу напряжения. Яна резко наклонялась и быстрыми рывками подбирала одежду. Скинув все в белую плетеную корзину, скрылась в темноте ванной. Накинув халат, пошел за ней, успев перехватить захлопывающуюся дверь.

— А чего пояснять? — она скользнула за стеклянную перегородку и включила сильный напор горячей воды, заволакивая паром обзор. — Это правильно, когда выходишь замуж, когда встаешь за чью-то крепкую спину, надеясь на женское спокойствие и столь дефицитное в наше время счастье. Отдаешь всю себя, надеясь на защиту и поддержку. Правильно — рожать детей и заботиться о них. Правильно быть рядом с мужем, разделяя все проблемы и радости. Это правильно, Олеж. Но теперь я понимаю, что лучше пусть все будет так, как есть. Как ты там говорил? Жить неправильно, но счастливо? Так? Вот я и буду жить в грехе, но зато счастливо. И никто не посягнет на моё счастье, потому что я его заслужила. И ты его заслужил, — она повернулась лицом к стеклянной перегородке и приложила ладонь. Матовое запотевшее стекло в одно мгновение стало прозрачным. Фигура, линия груди, темная кожа сосков — все стало таким соблазнительно-притягательным, — Мне нравится, что ты рядом. Ты прав, мне больше не нужны слова. Достаточно действий. Я вижу тебя насквозь. Ты же контролируешь каждое слово, чтобы не расстроить меня. Фильтруешь все, отбрасывая все, что может ранить. Принимаешь решение, не советуясь. Но мне нравится. Мне нравится все, что ты делаешь. Я там, где должна быть. И не нужен мне штамп, потому что выучила урок навсегда. От этой чернильной кляксы в паспорте все беды. Только от нее….

— А как же дом, дети? Разве не этого ты хочешь?

— Хочу, — Янка выглянула, смывая остатки пены с лица, но я-то видел припухлость и едва заметную красноту глаз. Плачет. Конечно, плачет… — А что, если нет штампа, нельзя купить дом? Завести собаку тоже нельзя? Нельзя проводить вечера вместе или готовить по выходным ужин для друзей? Дядя полицейский придет и накажет? Семья — ячейка общества. Что, если я не заверю свою ячейку в загсе, меня сожгут на костре позора? — Янка застыла и прищурилась, сосредоточившись на мне взглядом голубых глаз. — А ты веришь в Бога?

— Ладно, мне с психологами не потягаться, к тому же на духовные темы, — вышел из ванны, плотно закрыв дверь. Верю ли в Бога? Я верю в случай и в волю того, кто руководит нами с неба, кем бы его не называли люди. Только мудрая невидимая рука могла сыграть с молодым парнем злую шутку. Не верю в случайности. Не мог я спасти жизнь одной девчушке, забрав впоследствии десятки других, без воли на то небесного… Верю ли я? Верю. Потому что знаю, что она стоит всех тех, кого теперь нет. Стоит тонны слез, пролитых в унизительной попытке выкупить собственную жизнь. Но только не у меня. Продай я вам жизнь, кто вернет в нее душу? Потому что ее нет. Вы сами испортили ее, сами потеряли, решив, что это самая ненужная часть. Кто вернет им душу? Никто. Поэтому та, в которой души больше, чем жизни, стоит тех падших голов. Верю. Надрывающийся телефон выдернул меня из размышлений.

— Да!

— Олег Евгеньевич, к Вам тут гости, — робко произнес охранник с поста на первом этаже.

— Кто?

— Говорят, тесть и друзья.

— Тестя пропусти, а друзья пусть у подъезда потрутся. Табуретки кончились…

Знал, что рано или поздно придется столкнуться с Моисеем, но не думал, что сегодня. А я только полюбил утро и его нежные проявления. Надел спортивный костюм, приготовленный Янкой для утренней пробежки. Щелкнул замком на двери и, прислонившись к стене, замер. Глазами пробежался по комоду за спиной, где из открытого ящика выглядывал ствол. Не хотел, но для успокоения души.

Ручка дрогнула, но дверь не торопились открывать, будто набирались смелости.

— Олег… — Моисей рывком открыл дверь и замер в пороге, осматривая меня с ног до головы. Я поднял руки и обернулся, показывая, что не держу секиру за спиной.

— Тесть? — не мог не усмехнуться его шутке.

— Хм…

— Кофе? — я задвинул ящик комода и направился вглубь коридора, закрывая дверь спальни, чтобы Янка не испугалась постороннего присутствия. Постороннего

— С мышьяком? — хрипло рассмеялся Моисей и, раздевшись, направился в кухню.

Старик сегодня выглядел не так, как всегда. Не было его строгого костюма, шелкового платка за воротом рубашки, даже седые вьющиеся волосы не были идеально уложены, топорщась в разные стороны. Голубые джинсы, синий свитер, даже на руке не было перстня, который он никогда не снимал. Нервозность, которую он тщательно скрывал, выдавали только его руки, вернее пальцы. Они нервно подергивались в мелкой дрожи.

— Ну, это уж, как ты пожелаешь, тесть дорогой. Так сказать, любой каприз…

— Что, правда, готов убить меня? — Моисей сверкнул голубыми глазами, впиваясь в меня. Нам обоим было ясно, что это не относится к шутке про мышьяк. Он интересовался собственной судьбой.

— Это все зависит от степени твоей усталости, тесть. Только от нее. Потому что если ты готов и дальше сидеть в кресле, возглавляя этот город, то так и быть, сварю тебе черный кофе.

— А если?

— А нет этого «если»… Нет! — я обернулся, как только зарядил кофемашину. Монотонное жужжание заполнило трескучую тишину. Видел, как старик сжимает деревянный подлокотник кресла. Видел, как плещется в его глазах боль, с примесью чего-то неизлечимого. Хотел сердиться, даже вспоминал подробности той ночи, когда старик готов был убрать меня, но не мог. Потому что, глядя в его глаза, видел Янку. Тот же самый цвет, пусть и потускневший от прожитых лет. Но не мог забыть, что это ее отец. Хороший отец.

— Мне нужны подробности.

— Нет, Виктор Викторович, подробности Вы будете получать только партиями. От меня и по мере необходимости.

— А если я решу уйти?

— Твое право, только я бы на твоем месте этого не делал, в целях всеобщего мира и безопасности.

— Да ты, щенок, знаешь, кто за меня может вступиться? — старик резко встал, отчего белая чашка кофе перевернулась и упала прямо на мраморную плитку, оглушив звоном квартиру.

— Знаю, поэтому и говорю, что лучше бы тебе сидеть на месте, потому что никто тебе не поможет больше. Никто! — я резко положил руку ему на плечо, вжимая в кресло, чтобы больше не вскакивал. — Никто, слышишь? А я помогу. Могу сделать так, чтобы ты жил долго и счастливо. Ясно? Будешь нянчить внуков, будешь жить загородом, не боясь за жизнь детей. Только для этого ты должен поработать. Никто не позволит тебе просто отойти. А я помогу…

— Я так понимаю, что у меня нет вариантов? Нет, и не было этого выбора? Это все иллюзия?

— Боюсь, что выбора не было ни у кого. И в наших интересах оставить все, как есть.

— Хорошо, но взамен ты гарантируешь мне свободу и безопасность дочери…

— Нет, «папа», я не торгуюсь. Не существует услуги, ценой которой будет ее жизнь. Ясно? Я уже выплатил ее сполна!

— Нет! Папа! — вскрик в дверях заставил обернуться. Янка бежала к отцу и упала на колени, осыпая его руки поцелуями. — Папа, я прошу тебя, прекрати. Это он! Это он вытолкнул меня тогда за гаражи! Это был он!

Моисей

Зима в этом году была настоящая, жесткая, такая, что хотелось спрятать уши в высоком воротнике. Именно сегодня я впервые сбросил тонкое пальто, которое было не способно справиться с холодом и надел старый овчинный тулуп. Марья достала валенки и шапку-ушанку. Не знаю, откуда она выудила этот раритет, но, узнав, что я собираюсь в лес, уперлась, не желая отпускать «голого». Кажется, так она выразилась, а потом залилась краской, перекрестилась и скрылась в подвале, где до сих пор хранились коробки со старыми вещами.

В носу щекотало от запаха старости, но это был приятный запах, от которого хочется улыбнуться. Старый дворник не признал меня в новом одеянии, поэтому равнодушно разметал каменные дорожки вдоль дома. Собаки тоже молча провожали меня глазами, только охрана весьма переполошилась и ринулась мне навстречу, не признав. Я скинул шапку и махнул им, чтобы расслабились, и направился дальше.

Еще совсем недавно мы с Янкой ходили к реке кататься на коньках. Мои хлопцы заливали лед до тех пор, пока он не становился ровным. На берегу устанавливали искусственную ель, потому что живые в доме были под запретом, иначе Янка заходилась в громком плаче, от которого сотрясались стены.

Она была у меня на виду. Всегда. Помню день, когда вел ее по красной дорожке в руки супругу, помню боль, что давила в груди. Можно было на пальцах пересчитать слова, которые я произнес в тот день, потому что был на грани. Хотел забрать ее и увезти домой. Туда, где безопасно. Потому что передо мной стояла не взрослая девушка в белоснежном платье, а девчушка в сарафане, ревущая о потерянных кедах, а не о том, что чуть не попала в руки к подонкам. Помню тот день до мелочей. И легкий аромат клубники от ее волос, потому что все утро провела на огороде у няни, поедая спелую ягоду, и тонкий голосок, и грустный взгляд, выпрашивающий разрешения остаться с ночевкой у брата. Помню нехорошее, но настойчивое предчувствие чего-то надвигающегося, чего-то непоправимого и неправильного. Но неизбежного.

В самом разгаре пышного приема Оксана позвонила мне, проронив только несколько слов, а потом залилась громким ревом.

— Беда, дядя Витя, беда…

Пустота. Моя душа вылетела и помчалась в пригород быстрее, чем могло тело. Звонкая тишина в груди надрывалась, оглушая своей громкостью. Я не знал, дышу ли я, живу ли я… Казалось, что это злая шутка этой мерзавки. Поэтому, слушал ее плачь в трубке еще долго, пытаясь определить обман, ожидая привычного хохота племянницы и громкого слова — «шутка». Но его не было. Поэтому я отбросил телефон брату и бросился туда, где оставил свою крошку. Дочь. Единственную, кто владела моей жизнью, единственную, кто заставлял меня дышать и просыпаться каждый день.

Как только машина встала колом в тихом дворе, увидел яркую вспышку света. Ее белые волосы, на которые падал свет фар, а потом и дочь, бегущую по земле босиком. Огромные голубые глаза, налитые страхом, разорванный сарафан, болтающийся на одних лямочках. Помню, как прижал ее к себе, жадно вдыхая запах клубники. Но это было не то. Теперь он был с примесью чего-то злого, реального. Не было больше ощущения чистой сказки.

Я вытаскивал мелкие стекла из ее розовых пяточек, стряхивал прилипшие окурки и дул. Все время дул, боясь, что делаю больно. По щекам катились слезы, а я дул и молчал, не в силах спросить. Янка прижимала ладони к лицу, стараясь не плакать. Она жалела меня. Ей было меня жаль. Потому что я перестал себя контролировать, отдавшись целиком и полностью чувствам. Даже малейшая возможность потерять единственную кровиночку, выворачивала меня наизнанку. Вот так мы и ехали в машине. Она жалела меня, храбрясь и глотая боль, а я жалел ее.

Доктор позволил мне выдохнуть, а потом снова вдохнуть полной грудью, сообщив, что все в порядке. Ей зашили порез на попе, обработали ноги и вкололи успокоительное, от которого она спала почти сутки.

Тотальный контроль… Как поздно я вспомнил эти слова. С того самого дня меня мучает вопрос, а что было бы, если б я запретил? Если бы отвез ее к няне? Не наткнулась бы она на толпу отморозков в другом месте? И попался бы ей храбрый паренёк там, в новом месте, в новых обстоятельствах? Возможно, запретив ей оставаться с ненадежной Оксаной, я спас ее? Избежал? А возможно и нет. Отчего люди не живут по плану? Отчего все рождения и смерти нельзя записать аккуратным почерком в ежедневник? Отчего нельзя все предугадать и подготовиться. Почему всегда так больно?

— Как жаль, что нельзя быть готовым ко всему… — я сел на деревянную скамейку на берегу реки. Впереди был простор. Такой чистый, белоснежный и свободный. Хлопцы снова залили лед, потому что мы катались с дочей на коньках каждую зиму, что жили в этом доме. Уходили незадолго до заката и веселились до хрипоты, но, как только солнце пряталось за горизонтом, она замирала и закрывала глаза руками в пушистых варежках. Потому что уже через мгновение зажигались огни, освещая расчищенную реку разноцветными бликами. Спрятав руки в карманы, я откинулся и вдохнул так глубоко, как только мог. Валенки приятно поскрипывали на снегу. Тишина и звук мороза, я старался не дышать, только бы успокоиться.

«Это он! Это он вытолкнул меня тогда за гаражи! Это был он!»

Ее слова до сих пор эхом гуляют в голове, опустевшей от мыслей. Олег поднял ее с колен, вытер слезы. Только тогда мое сердце отпустило. Так резко. И захотелось жить и дышать. Ощущение тревоги душило меня все эти годы, а теперь, глядя на то, как она заглядывает ему в глаза, как опустила голову, когда он недовольно нахмурил брови, как прильнула всем телом к Олегу. Мне стало легко. Он провел своей большой рукой по ее важным волосам и, похлопав по спине, указал на дверь. Янка опустила голову и вышла, оставив нас наедине.

Прильнула к врагу, ведь именно таковым я его и считал, начиная с того дня, когда он сошел с трапа самолета. Я смотрел на него издалека и взрывался от негодования и злости. Ведь, такие, как Призрак, просто так не появляются в городе. Приставил к нему «хвост», а сам отправился в Москву, чтобы найти ниточку, что привела его в мой город. Но бился я о глухую стенку. Кто-то искренне пожимал плечами, а кто-то и вовсе не скрывал печали в глазах, будто знали о чем-то страшном и одному только мне неведомом. Оттого мне становилось еще хуже. Этот «франт» разгуливал по городу, будто на экскурсию приехал. Не скрывался и не таился, появляясь на улице в полном одиночестве, не боясь за свою шкуру. А потом пропажа Янки. Я оборвал телефоны, но люди вспоминали о "госте" и твердили, что только он мне мог помочь. Я даже подумал, что он сам ее и украл, чтобы приблизиться ко мне. Но все обернулось совсем иначе.

— Начни жить, Моисей, — напоследок сказал Олег, провожая меня. — Дарья Алексеевна хорошая женщина. Пора что-то менять.

— Откуда…

— Тесть, пора бы уже перестать удивляться. И познакомь с ней Янку. Теперь все будет иначе. Все будет хорошо….

Мне ничего не оставалось делать, как верить. Потому что видел, как она смотрит на него. Кирилл для неё был тем, кто мог показать новые границы, помочь вкусить взрослую жизнь, а Олег… То, что я видел в ее глазах нельзя описать. Поэтому я ушел. Чувство одиночества захлестнуло меня с головой. Глаза чесались от наворачивающихся слез. Я продолжал сидеть на старой деревянной лавке, на которой было накарябано: "Папуля". Водил пальцем по царапинам и ждал заката. Небо наливалось темнотой, будто кто-то пролил баночку чернил. Тучи подкрались так быстро и незаметно, что я даже вздрогнул оттого, что с неба повалил снег. Огромные снежинки красиво кружили в воздухе и падали на очищенный лед, зависая над глянцевой поверхностью лишь на мгновение.

Внезапно темноту нарушили разноцветные огни, озарившие неширокую реку. Высокие сугробы, в которые были заложены длинные провода гирлянд, засверкали. В этом году Михалыч заложил подсветку даже под толщей льда.

— Ну, старик? Как? Готов дать жару? — громкий стук справа заставил вздрогнуть. На деревянную скамейку опустились старые потрепанные коньки. Подняв голову, увидел Янку, закутанную в три шарфа заботливой Марьей. На голове была белая шапка ушанка, дочь смеялась, заливая тишину звонким звуком. Сердце дрогнуло и вновь вывернуло нутро наизнанку….