Глава 13

Рыков выходит из машины и движется в сторону здания с огромными панорамными окнами и панцирем в виде обшивки стальными листами. На меня и не смотрит. С серьёзным видом ведёт диалог с мобильным аппаратом, на долю секунды отвлекаясь и бросая горилле командным тоном:

- Из поля зрения не выпускать. Сбежит – пеняй на себя.

Шкаф, не особо церемонясь, пихает в спину и топает следом. Чуть ли не в макушку дышит. Но мне отчего-то спокойно и хорошо. Не раздражает ни гамадрил, ступающий по пятам, ни Рыков, маячащий впереди, как призрак неизбежного возмездия. Если бы не тяжёлые шаги за спиной, вообще пустилась бы в пляс или затянула застольную-хороводную. Настолько в душе кипит и грохочет непонятная радость. Видимо, всё-таки не рассчитала с шампанским. Давно не пила и на нервах почти ничего не ела с утра. Вот и развезло. Да так, что в районе солнечного сплетения взрываются колючие пузырьки. Разносят по венам гремучую смесь из серотонина и дофамина. Прошивают закаменевшее сердце тонкой, острой иглой. И хоть я и прилично опьянела, но понимаю, что причина таких ярких чувств не только в шампанском.

Незаметно выплёвываю жвачку в урну около входа. Думаю, алкогольного амбре теперь быть не должно. Заходим внутрь. Первый этаж здания представляет собой огромный, просторный, светлый холл, по которому снуёт типичный офисный планктон. В деловых костюмах и с озабоченными выражениями лиц. Увидев Рыкова, сутулые плечи сотрудников распрямляются, а лица растягиваются широкими улыбками. На некоторые приветствия Герман сдержанно кивает, некоторые попросту игнорит. Я смотрю строго в центр мощной спины, на которую Рыков успел надеть пиджак, и стараюсь не обращать внимания на колкие взгляды, которые ощущаю всем кожным покровом.

Заходим в стеклянный лифт. Горилла занимает всё пространство у входа и отворачивается к прозрачным створкам. Прижимаюсь к стальным перилам и не таясь рассматриваю профиль Германа. Глаза опущены, густые ресницы отбрасывают тень на лицо. Твёрдая линия скулы. Мощный кадык. Густой бас с хриплыми нотами дразнит барабанные перепонки, одновременно воскрешая в памяти нежно-грубые слова, которые Герман адресовал мне лично: «Моя булочка, моя маленькая».

Чёрт, приятно, когда сильный, уверенный, скорее даже властный, мужчина так к тебе обращается. Стоит, конечно, закатать губу и вспомнить, что этот самый мужчина ко всему жуткая личность. Но я позволяю себе ещё немного покачаться на волнах сладких грёз. Пока Рыков не заканчивает разговор и не поворачивает корпус.

- Пышка, решила сожрать меня взглядом? Уже рожа горит от настолько откровенных визуальных приставаний. Созрела для признания?

Своим напористым телом загоняет в самый угол, заставляя вновь безотчетно дрожать.

- Я не…

, - теряюсь до такой степени, что выдаю первую, сгенерированную закипающим мозгом, фразу. - Ничего я не созрела. И вообще, подвинься, своей фигурой кислород мне заслоняешь.

Нейронные связи слетают настолько, что я ещё и легонько пихаю Рыкова в каменную грудь.

- Что? - перехватывает кисти одной рукой. Дёргает на себя. Однозначно, за один лишь оскал стоило бы причислить Германа к отряду хищников. Кровожадных, безжалостных и убийственно притягательных. От чьих магнетических глаз невозможно оторваться, даже если в этот момент у тебя есть все шансы стать закуской. - Зараза, а ты нарываешься на жёсткие меры. Хм, специально провоцируешь, а? Любишь погорячее?

- Люблю погорячее, - признаюсь. - Чай, кофе. Молоко, особенно перед сном. Любую жидкость, коей ты не являешься, люблю пить горячей.

Герман закатывает глаза и издаёт губами звук, скорее всего обозначающий что-то типа «начинается!».

- С тобой можно общаться только когда твой очаровательный ротик, на хрен, закрыт. В противном случае хочется поскорее его занять делом.

Нет, он невозможен! Даже мой алкогольный дзен не позволяет оставаться спокойной рядом с неандертальцем. ПРОСТО, НАПРОСТО БЕСИТ!

Раскрываю губы, чтобы выпалить всё, что думаю о Германе и его умственных способностях, но он стремительно отстраняется и принюхивается к горилле.

- Я не понял. Саня, ты опять развязался что ли?

Горилла оборачивается и непонимающе таращится на Рыкова. А когда до него доходит смысл фразы, начинает оправдываться.

- Не, вы что? Ни капли в рот не брал. Не самоубийца. Я ж закодирован.

Герман щурится с подозрением, хмурит брови и настойчиво буравит водителя тяжелым взглядом. Каменею, перестаю дышать. И усиленно пытаюсь делать непричастный вид. Но, подозреваю, что выходит среднее между идиотическим ступором и приступом неврастении. Не хватает только горящей красной стрелки с лампочками по краям, указывающей на меня.

Хорошо что лифт тормозит, и створки разъезжаются, спасая от полного провала. В коридоре нас встречает целая процессия. Не хватает только цветов и красной ковровой дорожки. Достаточно ступить за пределы стеклянного короба, как все начинают суетиться и галдеть. Только мы трое сохраняем спокойствие и медленно движемся сквозь толпу. Доходим до двери кабинета, Герман негромко кашляет, и суетологи молниеносно смолкают.

- Все вопросы обсудим после переговоров. Малый конференц-зал подготовили? Папки с презентациями? Вода? Лиза, проектор проверяла?

На утвердительные ответы одобрительно кивает и резюмирует:

- Молодцы, - с чисто рыковской хрипотцой в голосе, от которой по коже волнами расходится волнительное напряжение. - А сейчас разбежались по норам и работаем. Собрание проведу вечером. Всё, рассосались.

В конце, конечно, было грубовато. Но в целом мне понравилось наблюдать за Рыковым в процессе общения с подчинёнными. Твёрдостью и решительностью он словно бы заряжал столпившуюся вокруг растрёпанную группу людей. Галдёж и паника прекратились. На лицах появилось воодушевление. Плотная предгрозовая атмосфера раздрая и неуверенности сменилась на вполне бодрую и рабочую. Планктон мелкими косяками поплыл в кабинеты. А Рыков открыл дверь и, пропустив меня вперёд, закрыл её порывистым, нетерпеливым жестом.

Внутренняя пружина растянулась до предела. Кажется, тронь и невидимые кольца терпения лопнут. Потому что остаться с Германом наедине - выше моих сил. Я не готова к очередной эмоциональной встряске. Не готова к его напору и силе, к безумию и урагану страсти. Я вообще никогда особо не привлекала мужчин и не испытывала подобных гравитационных перегрузок. Когда тело не справляется с чрезмерным ускорением, воздействующим на него, и сердце пускается в свободное плавание, теряясь где-то в дебрях внутренних органов.

Герман недобро сверкнул тёмными агатами, снял пиджак, оттянул двумя пальцами воротник рубашки. И плотоядно оскалился, демонстрируя белую эмаль зубов:

- Ну что, Пышка, готова?