Глава 47

- Да, Женя рассказала, как некрасиво ты её спровадил из квартиры, - как мне показалось, слишком театрально проговорила мать Германа и царственно прошествовала в мимо, не снисходя больше вниманием к моей особи.

Я вцепилась в руку подошедшего Рыкова и сжала пальцы так, чтобы он в полной мере ощутил моё отношение к таким незапланированным знакомствам. Но Герман отцепил мои пальцы, обхватил за плечи и погладил по ткани пиджака, словно бы делясь своими спокойствием и уверенностью. Жаль, мне это помогло примерно никак.

- Женя как обычно преувеличивает. Да, кстати, - уже обращаясь ко мне. - Маму зовут Илона Леонидовна. Отца - Степан Никифорович.

Отец как раз приблизился на расстояние, позволяющее протянуть руку и крепко пожать, застенчиво поданую мною лапку. На фоне его великанской ладони, она и правда выглядела, как цыплячья конечность.

- Приятно познакомиться, - пробасил Степан Никифорович.

- В-взаимно, - промямлила я, чувствуя, что позорно краснею от неловкости, сковывающей всё тело. Поскорее бы официальная часть закончилась, и все принялись за еду и обо мне забыли.

Но даже в таком состоянии полужеле я успела окинуть взглядом Степана Никифоровича и сделать выводы, как много в них общего, в сыне и отце. Одинаково высокие, мощные, жёсткие. Дикие, лесные коты. В дорогих, брендовые вещах, смотрящихся на них непринуждённо и естественно-небрежно. Властные, хриплые нотки в голосе сына удесятерённо множатся и набирают мощь в голосе отца. Мой организм вообще теряется, не зная, стоит ли реагировать на такой рык, как на угрозу, и поскорее сматываться или воспринимать его, как предупреждение и повременить с бегством. Пока.

- Отстаньте вы от девочки! - Дедуля. Начинаю воспринимать его как личного ангела хранителя. - Может выпьем наконец. Чё сидим-то в холостую?

Мать Германа раздражённо закатывает глаза и складывает руки на груди. Вскидывает глаза на Степана Никифоровича, словно говоря: «Видишь? Он опять начинает!» И тяжёлый взгляд перемещается с меня на деда, отчего сразу же становится легче дышать, и пульс постепенно замедляется, не грозя больше нарушить целостность кожных покровов.

- Действительно, пора бы уже за стол. Мария, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома, - басит он. Ох, последнее с искренней теплотой и радушием. Это у них родственное с сыном - сбивать с толку? Мельком взглядываю на Германа. Он подмигивает и обращается к матери, которая уже собирается занять место за столом.

- Мам, тут небольшое ЧП произошло. Есть что-нибудь переодеться для Маши?Блин, ну вот зачем? Я уж понадеялась, что он забудет. Но нет, Германа так просто не собьёшь с выбранного курса. Броненосец «Потёмкин» и барк «Крузенштерн» в одном лице.

На мгновение, мельчайшее, неуловимое, я замечаю во взгляде Илоны Леонидовны уже знакомые оттенки презрения и высокомерия. Она переглядывается с Женей, и становится окончательно не по себе. И хотя мгновение быстро сменяется холодным спокойствием и нейтральной улыбкой, внутри будто включается рефрижератор.Герман притягивает меня к себе, вскользь целует в переносицу и подталкивает в сторону удаляющейся матери:

- Иди, не бойся. Моя мама не кусается, - но его ласкающий взгляд и лёгкий поцелуй не могут растопить лёд, скоро и крепко намерзающий изнутри грудной клетки.

Медленно, с обречённым усердием расцепляю наши пальцы и следую за миниатюрной фигурой с ровной (будто из платья забыли вынять плечики) спиной и уверенной походкой.Кошмар, о чём говорить, когда мы останемся одни, и надо ли говорить, и на какие темы? Вдруг я вкрай всё испорчу тем, что ляпну какую-нибудь глупость. О, это я могу, умею, практикую. Когда мне по какой-либо причине становится неуютно, стыдно и крайне неуверенно, мозг переходит в режим автопилота, и речевой аппарат начинает выдавать такие перлы, что любой стендап отдыхает.

Однажды, когда к нам в отделение пришёл работать новый доктор, молодой, симпатичный, высокий – всё, как я люблю, моя фляжечка так засвистела при виде него, что я сдуру забыла все слова и ляпнула: «Здравствуйте, а вы, наверное, наш новый донор?»Но, слава Богу, парень оказался с юмором и, пожав плечами и улыбнувшись, ответил: «Я, конечно, поклялся честно исполнять свой врачебный долг и приносить пользу обществу, но не думал, что придётся делать это ещё и физически».

И вот сейчас, когда я следую за этой холодной, безупречно-красивой, но абсолютно равнодушной женщиной, чувствую, что слова в голове размываются, превращаясь в апрельскую слякоть. Тошнота под ложечкой грозит в любой момент перерасти в обморок. А одна едкая, горькая мысль молнией простреливает мозг, вызывая спазмы в горле и жгучие слёзы.Герман вообще подумал, что его мать может предложить переодеться? В этом доме есть кто-то, чьи размеры хотя бы приблизительно совпадают с моими? Я что в глазах этого мужчины выгляжу, как Дюймовочка, которой может подойти любая предложенная вещь? Или он просто не принял во внимание столь очевидный факт? Но почему, что ему помешало? Рассеянность? Отрицание явного? Злой умысел?

Нет, так я могу додуматься до совсем уж абсурдных вещей! А Герман точно не такой.

Впрочем, такой не такой, а как теперь выпутываться непонятно.

Мы как раз вышли в холл, и входная дверь показалась в прямом и в переносном смысле выходом. Из зловещего дома и из бредовости ситуации. Пусть уж лучше считают меня невоспитанным человеком, ушедшим по-английски, чем увидеть недоуменный взгляд Илоны Леонидовны, замеревшей перед раскрытым шкафом и решающей, что больше подойдёт моей фигуре: наматрасник или клетчатый плед?