Глава 53

Я называю адрес, и Герман просто привозит меня домой. Без слов. Последние слова я услышала от него, когда мы вернулись попрощаться с родственниками. Затем, в машине и у моего подъезда, он молчит. Я тоже ничего не говорю. Смотрю в окно, комкаю подол платья. Боюсь вскинуть взгляд. Боюсь расплакаться. Может и нужно переупрямить саму себя, наступить на горло дурацкой гордости. Но эмоции плещутся, как штормовое море, вышвыривая на берег бредовые, несвязные мысли.«Он меня не понимает, не слышит. Не считается с моим мнением. Он бесчувственный чурбан и не видит мои переживания. Не хочет видеть. Делает только то, что считает нужным, не думая, что может задеть чувства других».

Я накручиваю себя, распаляю, и некому остановить лавину мыслеобразов, невнятных эмоций, скоропалительных выводов. Некому обхватить крепко, надёжно, невероятно бережно, сказать, что рядом, что никому не отдаст. Некому, потому что Рыков сосредоточенно смотрит на дорогу и напрочь не замечает моё нервное перебирание пальцами.Даже на прощание я ничего не говорю. Просто открываю дверь авто, несколько мгновений держусь за ручку. Прислушиваюсь к биению сердца.

Опускаю ноги на разбитый асфальт, выхожу, захлопываю дверь.

Машина гудит заведённым мотором, трогается с места и отъезжает.

Ну вот и всё. Ты же этого хотела. Наслаждайся.

Я поднимаюсь на третий этаж. Долго стучу и звоню, пока мама, наконец, открывает дверь и с порога всплескивает руками.

- Мария, что случилось? Почему ты не в командировке? Тебя не приняли на раблту?Господи, мама, какая наивная!Игнат Саввич сизым облаком вплывает в комнату, пуша хвост и потираясь боком о мои ноги. Прости, сегодня не до тебя.Прохожу в кухню, наливаю из-под крана полный стакан воды и залпом выпиваю. Это конечно страшный грех, пить сырую воду. Особенно, если ты сама медсестра. Особенно, если ты дочь тревожной матери. Но я уже поняла, что способна делать ужасные вещи. Например, сломать себе жизнь, спать с малознакомым мужчиной, влюбиться в первого встречного. Так не всё ли равно.Горячая волна окатывает с ног до головы, словно ошпарили кипятком. И где-то под рёбрами отчаянно выстукивает призыв о помощи разбитое сердце.Знаю, что снова облажалась, но зализывать раны буду позднее. Сейчас попросту нет сил. Прохожу мимо матери, которая молча наблюдает за мной, замерев и схватившись за спинку стула.

Странно, что она никак не комментирует моё поведение. Вообще ведёт себя чересчур спокойно. Никаких сцен, что я снова всё просрала и не умею устраиваться, подстраиваться. Чёрт знает что ещё не умею. Прямо сама святость.Косясь на неподвижную фигуру, захожу в спальню, падаю на кровать и прикусываю зубами подушку. Сильно, зло. Хочется часть расширяющейся внутри боли перенаправить в другое место. Хочется взвыть, как бездомный пёс, которого на вечер приютили в тёплой каморке, а наутро вышвырнули под зад ногой.

Только меня никто не вышвыривал. Я сама. Сама ушла. На лыжах: хочется добавить. Было бы даже смешно. Если бы не так больно.

Не так страшно. Не так пусто. Не так глупо.

- Маша, что с тобой? - Вздрагиваю, когда тёплая ладонь ложится на плечо. Совсем как в детстве, когда прибегаешь с улицы с разодранной коленкой и утыкаешься в подушку, чтобы никто не увидел, как тебе больно.

Сажусь на кровати и вглядываюсь в мамино лицо. Нет, всё совсем не так, как в детстве. Между нами годы совместной, одинокой, женской доли. У каждой - своей. Но вместе очень похожей и, кажется, понятной теперь.

- Почему он нас бросил?

Не уточняю кто, да это и не нужно. Мама прекрасно меня понимает. Опускает голову. Окидывает отрешённым взглядом комнату, не задерживаясь им ни на одном предмете. Наоборот, будто вглядываясь вглубь себя.

Странно, что за столько лет мы ни разу обстоятельно не обсудили уход отца: причины, чувства, с этим связанные, выводы. Мать всегда отговаривалась какими-то пустыми, ничего не значащими фразами. Но каждый раз вопросы на эту тему злили её и вызывали поток брани в сторону бывшего мужа. Почему? Почему, мама не посчитала необходимым рассказать, объяснить. А я не смогла настоять на детальном разговоре. Почему ни одна из нас, уверена, до конца не знает, не понимает человека, ближе которого у неё нет в этом мире.

И самое страшное, даже не пытается понять.

Не отсюда ли все наши скандалы и ссоры?

Мама кутается в пуховую шаль, поводит плечами, приглушенно вздыхает.

- Ты его выгнала? – уточняю. Хочется дать нить, потянув за которую, она сможет, может не сразу, когда-нибудь, найти путь и прийти ко мне.

- Нет, - так тихо, словно с усилием держит в себе огромный груз эмоций и боится не справиться с его тяжестью. – Мы оба были взрывные, гордые. С характером. И когда ссорились. Знаешь, я ведь плохо умею себя контролировать. Ну, и говорила в запале, чтобы уходил, собирал вещи. Он пару раз и правда уходил. Но потом. Потом обязательно возвращался. Пока однажды…

Она замолкает. Столько лет прошлом, но выходит, что всё же больно. Всё же любила. Любит?

- Но почему он не общался со мной? Я то думала, что вы разошлись по какой-то ужасной, непреодолимой причине. Что поэтому он не приходил и не звонил. Я думала…

- Я не разрешала ему приходить. Скандалила, когда он появлялся на пороге. Выбрасывала с балкона, подаренные тебе на праздники игрушки. Думала, он соскучится без тебя. Без нас. И вернётся. А он спустя год встретил другую, женился. Она забеременела. И он совсем прекратил свои попытки.

- Мама, - выпаливаю с жаром и болью. Со слезами из глаз. Горькими, как самая опасная в мире отрава. Вскакиваю с кровати и начинаю метаться по комнате, заламывая руки, наступая на хвост Игнату Саввичу и натыкаясь на мебель. – Как ты могла? Почему заставила поверить, что он самый ужасный человек в мире. Ох, я тоже хороша.

Чувствую себя опустошенной. И в то же время в голове кипит адская смесь противоречий. Зачем я оттолкнула Германа? Почему мама не сказала раньше? Рыков теперь не позвонит и не приедет. Он гордый, такой же, как я. Как мама, которая разрушила семью своими придирками и недовольством. Уж я-то знаю, какой несносный у неё характер. Или как отец, который разрушил семью тем, что сдался, опустил руки и решил, что проще создать новое, чем починить старое. Они тоже гордые. Они также упустили возможность быть счастливыми здесь и сейчас.

Но что делать? Поехать к Герману? Позвонить? Броситься искать отца, чтобы поговорить, узнать его версию? Просто его узнать.

Так стоп, мой телефон. Ведь он так и остался в клинике. И забрать можно будет только в понедельник. Но Герман звонил на мамин телефон. И чисто теоретически я могу ему позвонить хоть сейчас.

Но что сказать? Или не звонить? Может быть подождать, пока он сделает это сам?Голова идёт кругом. Чувствую, что совсем теряю равновесие, рассудок и заодно гордость. Гордость, мать её, я тоже, наконец-то, теряю, потому что решаю всё же позвонить.

Только вначале нужно встретиться с Танюхой. Она не только на два года меня старше, но и как минимум на две жизни опытнее. И, кстати, вес никогда не мешал ей в отношениях с мужчинами. Поэтому она всегда давала советы, когда я была на распутье. И что самое главное, они работали.

Торможу посреди комнаты, решая по-быстрому сбегать в душ, переодеться, а потом лететь к Таньке. Да, и надо ей позвонить, а-то вдруг они с Игорем умотали на дачу. Останавливаю взгляд на матери. Она сидит в той же позе. Также зябко кутается в шаль. И внезапно понимаю, что не чувствую ни злости, ни обиды.

Мне жаль её. Её загубленную женскую жизнь. И я люблю её. Несмотря на обиды. Всё равно люблю больше всех на свете. Я помню, всё, что она для меня делала. И больше не хочу размениваться на склоки и обоюдные упрёки.

- Прости меня, мам.

Она вскидвает удивлённый взгляд. Затем вздрагивают её плечи, нижняя губа, пальцы. И вдруг следует протяжный всхлип, и бурное рыдание вырывается из груди.

- Машенька, я так виновата. Прости, прости ты меня.