Глава 17. Источник вечной молодости

Никогда еще Робер не летал так быстро и так бесстрашно; прорываясь сквозь ночь, холод и ливень, быстро маша отяжелевшими от воды крыльями, против сметающего все на своем пути ветра он несся в ночи туда, туда, где всполохи ярких зигзагов молний, разрывающих небо, освещали башню Воронов.

Он не помнил своего детства и своей семьи, и дома, кажется, никогда у Робера не было. Но одно воспоминание ярко и крепко врезалось ему в память.

Мать его, неопрятная серая женщина, вечно сердитая, сварливая, умирала трудно и долго. Она измучила Робера просьбами и капризами, и он, опасаясь нарваться на гнев Дракона, у которого как раз начал службу, потихоньку сбегал и сидел с нею вечерами, вслушиваясь в хриплое дыхание помирающей старухи.

В тот вечер он, измотанный, забегавшийся, просто уснул на стуле подле постели матери.

Дракон только входил в силу; весь день он провел в седле и на охоте добыл вепря. Чертовой летающей ящерице доставило удовольствие растерзать животное голыми руками, вонзить нож ему в сердце и давить его, покуда мертвый кабан не растянулся и не затих на истерзанной земле, перемешанной с окровавленным снегом.

И после всего этого Дракон был полон сил и готов сразить еще сотню вепрей, чтобы похвастаться своей силой и ловкостью. Робер же, который провел весь день подле своего господина, чувствовал себя разбитым. У него не было драконьих сил; молодость не кипела в нем, горячая кровь не будоражила сердца, и он едва не засыпал на ходу.

Поэтому в комнатушке, отведенной его матери, пропахшей старостью и болезнью, он уснул, и проснулся лишь тогда, когда старуха потянула требовательно его за рукав.

— Яйца, — прокаркала она, заходясь в кашле, и Робер спросонья не понял, о чем она говорит. — Яйца! Дай мне… шкатулку… дай!

Шкатулка, крохотная изящная вещица из слоновой кости, инкрустированная золотом — это единственное наследство, что осталось Роберу от его предков. Ключ, запирающий крохотный замок, мать его носила на цепочке на груди, и всегда, когда он хотел узнать, что там, внутри, ужасно сердилась и шлепала его по рукам. Всегда. И в пять, и в десять, и в двадцать. Сколько б ему ни было.

В тот день она вспомнила о шкатулке — позабытой, заброшенной куда-то на дно темного сундука, — и Робер со вздохом подчинился.

Все его тело болело после долгой скачки по лесам и полям, ноги были стерты до крови о жесткое седло, и он кое-как доковылял до постели матери и вложил в ее костлявые пальцы ее сокровище.

Он ожидал долгой истории и нужных воспоминаний, но всего этого не последовало. Кажется, у старухи начиналась агония. Она только и успела, что вложить в замочную скважину крохотный ключ и, задыхаясь, произнести:

— Когда останешься один, это поможет найти ее… жену… можешь одно продать, за огромные деньги, а два себе оставь. Ты королевской крови, помни! Помни…

И испустила дух, разжимая костлявые пальцы, отпуская изящную крышечку, которая открылась, отталкиваемая тонкой пружинкой.

Робер, потрясенный, перехватил падающую шкатулку, откинул крышку…

В крохотном гнездышке из тонких-тонких стеблей, свернутых в маленькое гнездышко, лежало три яйца. Золотых яйца, надо отметить, испачканных пылью и естественными выделениями тела.

— Продать?! — потрясенный, проговорил он тогда.

Золотой, который Эрик мог кинуть кому угодно — от ловчего до самого последнего служки, — весил больше, чем одно золотое яйцо. Продать эту безделицу задорого Робер и не помышлял, и оттого, едва старуха испустила дух, вздохнул с облегчением и кинул шкатулку обратно в сундук.

И лишь теперь, по прошествии стольких лет, Робер понял стоимость оставленного ему нищей матерью наследства!

— Где же теперь она, где, — думал Робер.

****

В старой Вороновой башне он своими руками содрал всю паутину, выкинул все обломки, починил ставни и отмыл каменный пол так, что песчинки не осталось. Комнатка в башне приобрела вполне приличный вид, Робер даже притащил сюда кое-что из мебели, бросил на пол медвежью шкуру. Драгоценная шкатулка отыскалась на дне одного из старых сундуков, и ключ был на месте — торчал в замочной скважине, словно ожидал, когда его повернут. Робер ее так и вынул — придерживая крышку, словно опасаясь, что запертая под нею тайна вдруг величайшим злом выскочит из крохотного вместилища и поразит его, Робера, маленький привычный мирок.

Усевшись на постель, некоторое время Робер сидел молча и не подвижно, прислушиваясь к чему-то, к таинственному голосу, что говорил ему о переменах. Все, все теперь будет иначе. Вероятно, ему удастся восстановить династию Воронов, вернуть ей былое величие. Ведь когда-то они правили, и не было правителей мудрее и сильнее их!

Три яйца, маленьких, матово поблескивающих, все так же лежали в гнезде, тесно прижавшись друг к другу. Отчего мать раньше их ему не отдала? Отчего не дала одно на продажу, отчего предпочла жить в нищете, наблюдая, как Робер, ее сын, потомок королевской крови, унижается и прислуживает Эрику?

— Все можно было исправить, — шептал Робер, злобно сжимая шкатулку трясущимися от ярости пальцами. — Почему тогда, умирая, на не открыла мне тайну?! Все, все было б иначе! Продать одно яйцо, разбогатеть… поискать королеву — даже не Хлою, пусть другую, но найти, восстановить род! Почему лишь теперь, когда я уже стар?! Проклятая жадность…

Мать Робера не походила на королеву, пусть даже и королеву Воронов. Это была длинноносая неопрятная старуха с нечесаными сивыми волосами, выбившимися из-под чепца. Ее желчное лицо носило печать вечного недовольства, и Робер припоминал, как она вечно озиралась по сторонам, точно боялась кого-то.

Точно так же, как Робер, он умела обращаться, и не раз исчезала в дождливой ночи черной крылатой тенью. Робер усмехался, припоминая ее добычу, которой она делилась наутро со своим отпрыском. Золотая мелочевка, которую так любят похищать вороны… Кольца, сережки, бусы, запонки. Не принесла ли она и яйца из одной из таких вылазок? А потом вообразила себя королевой Воронов? Как знать, как знать…

Робер снова откинул крышку шкатулки, свет теплыми бликами заплясал на золотой скорлупе. Не колеблясь и не размышляя более, Робер решительно выбрал одно из яиц, яростно потер его о свою одежду, очищая от пыли и грязи, натирая до жаркого сияния, и решительно положил в рот, стиснул зубами золотую скорлупу.

Он думал, что прокусить ее будет сложно, но та подалась легко, так, словно была из тонкого кожистого лепестка. Сладковатое содержимое яйца хлынуло Роберу на язык, одуряющий запах цветов и благовоний ударил в нос. Робер проглотил яйцо, которое на вкус оказалось невероятно восхитительным, обсосал лопнувшую золотую скорлупу и выплюнул ее. Теперь, пустая и мертвая, она была всего лишь крохотным искореженным кусочком золота и стоила, верно, недорого…

Душистое колдовство пролилось по горлу Робера, расцветая сладостью в каждой клеточке его тела. Он почувствовал, как перестает ныть застарелая рана, и согнутая спина его разогнулась. Руки его налились силой, кожа разгладилась, ногти стали розовы и ровны.

— Волшебство! — прошептал потрясенный Робер, хватая себя за щеки, чувствуя, как старая, дряблая кожа его разглаживается и молодость возвращается. Кажется, у него даже вырос давным-давно выбитый зуб; Робер, мыча от боли, чувствовал, как тот прорезает десну и настойчиво раздвигает соседей, занимая свое место.

В комнате не было зеркала, а из оконного стекла на Робера глянул какой-то незнакомый совершенно человек, молодой и красивый, с богатыми волосами. Он выглядел совершенно потрясенным, очумевшим от произошедших с ним метаморфоз, а в черных глазах его светилось счастье — дикое, невероятное, торжествующее от случившегося с ним чуда.

Теперь его не узнала бы и родная мать, носатая жадная старуха. Даже дракон с его чутким обонянием не унюхал бы знакомого запах старого тела верного слуги, потому что душистое яйцо разлилось по крови и напоило все ткани медовым дыханием молодости. Робер помолодел лет на сто, и благородные черты королевского рода, до того упрятанные под желчной маской, теперь стали видны и явны. Это был теперь совсем другой человек, приятный на вид, изящный и притягательный. Только на самом дне его черных глаз — если присмотреться повнимательней, — можно было разглядеть знакомое выражение, тихое и подлое, но кто будет приглядываться так внимательно?

Покажись он таким Хлое изначально — и кто знает, отказала бы она ему или нет? Скорее всего, нет. Страх перед Драконом был велик, а Робер был бы слишком хорош, слишком соблазнителен. Она вручила б в его руки и свою судьбу, и весь Суиратон, млея от красивого лица Робера.

— Так она не врала! — шептал Робер, с удовольствием рассматривая себя. — Не врала мать! Старая карга, чтоб ты в аду горела за все годы моих мучений и унижений!

Чудесным образом преобразившись, Робер, налюбовавшись на себя и кое-как отдышавшись, справившись с удушающим его восторгом, наконец, обрел возможность размышлять здраво.

«Теперь надо действовать, — думал он. — Дракон будет искать старого Робера, чтобы отомстить, наказать, и меня он в таком обличье не узнает. А значит, я могу ходит рядом с ним, совсем близко, и слышать все его планы… Но без помощников в этом деле не обойтись. Драная Задница? Можно ее привлечь, она зла за порку до сих пор. Юная Анна? Вероятно, вероятно… Она влюбилась в Эрика как кошка. Он для нее как самый сладкий плод, который она почти надкусила, а его отняли, не дав насладиться… Если предложить ей возможность вернуть этот запретный плод, она согласится на многое. Данкан? Этот мальчишка умен, очень умен! И он не упустит возможности извлечь свою выгоду. То, что он расстелился перед Эриком, ничего не значит; всего лишь шкуру свою спасал. Ну, если заартачится, можно же его просто убить?»

Мысли эти показались Роберу весьма приятными, он приосанился и снова оглянулся вокруг. Он по-прежнему сидел в крохотной комнате в старой башне, но перед его внутренним взором стены его тесной клетушки раздвигались, превращаясь в стены великолепного дворца. Себя он видел не иначе как тысячелетним Королем-Вороном, и его многочисленные отпрыски служили ему верой и правдой.

А его королева, вечно юная Хлоя, смиренно стояла у его трона и прислуживала ему как простая служанка…

* * *

Дорога обратно была тяжела и мучительна. Во-первых, как-то незаметно лето вступило в свои права, и в карете было жарко и душно. Хлоя раздевалась, снимала все, оставалась в одной тонкой нижней рубашке и лежала, изнемогая от жары. Эрик мог ехать верхом, наслаждаясь свежим ветром, ласкающим его лицо, а Хлоя была лишена и этого удовольствия. Она чувствовала себя отвратительно, ее мутило, и девушка даже похудела, потому что толком не могла поесть.

— Она отравлена, не иначе, эта таковданская сталь, — шептала Хлоя, в очередной раз испытывая дурноту от запаха вкуснейшего свежего мяса изжаренного на костре кролика. — После этого ранения я чувствую себя дурно.

— Нет, — ответил Эрик, пристально рассматривая бледное лицо любимой, — таковданская сталь не была отравлена. Никогда ее не куют с ядами, это сделало б ее не такой крепкой… Думаю, дело тут в другом.

— В чем же? — капризно спросила Хлоя, изготавливаясь заплакать. — Негодяй-лекарь отравил меня? Дал что-то не то?

— И не лекарь виновен в твоем дурном самочувствии, — посмеиваясь, ответил Эрик, чуть коснувшись ее живота. — Думаю, все намного проще. Когда мужчина и женщина оказываются в одной постели, между ними происходит много всякого интересного, а потом женщина чувствует, что понесла. Думаю, дело в этом. Ты не рассматривала такой вариант?

Хлоя даже дышать перестала, как, впрочем, и хныкать, и со страхом уставилась на свой живот.

— Но как такое может быть?! — испуганно выдохнула она. — Я ведь не дракон!

— Ну, может быть, чуть-чуть? — лукаво произнес Эрик, поглаживая ее животик. — Ровно настолько, чтобы ты смогла забеременеть? Мне кажется, мы славно потрудились… в этом направлении. Отчего нет? Или ты не хочешь стать матерью моих детей?

Похоже, о таком варианте Хлоя совсем не думала. Она была слишком юна, и о детях не помышляла. На ее бледном личике отразилась целая гамма чувств — от изумления и испуга до тихой радости. Покуда она обдумывала это невероятное предположение, Эрик удобнее устроил ее у себя на коленях, обнял и зарылся лицом в ее волосы.

— Моя вкусная, нежная самка приняла мое семя, — пробормотал он, целуя ее в макушку. — Теперь она моя, вся моя… Лучше расскажи мне, — потребовал он, — что ты знаешь о сорочьих яйцах? Может, отец твой что-то говорил о них? Упоминал?

Он спросил это без особой надежды на то, что знатная девушка вообще что-либо когда либо слышала о такой простой птице — сороке, но, на его удивление, Хлоя согласно кинула головой:

— Сорочьи яйца? — повторила она. — Упоминал, конечно, — девушка выглядела совершенно сбитой с толку. Она наморщила лоб, стараясь припомнить хоть что-то интересное. — Помню, отец говорил, что это… м-м-м… дорогой товар, который ему не по карману. То есть, продавать его он может, а вот приготовить из них яичницу — нет. Я еще удивилась, почему это надо готовить яичницу из яиц каких-то сорок, если есть перепелиные яйца и куриные, но он не стал пояснять, что это значит. Я еще подумала — это такая поговорка, присказка, что-то в этом роде.

— Ах, даже так! — расхохотался Эрик. — Твой отец их продавал? Так ты, должно быть, сказочно богата?

— Вообще-то, да, — с неудовольствием ответила Хлоя. — Я очень богата. Странно, что ты этого не знаешь.

— Кто бы мне сказал об этом, — посмеиваясь, ответил Эрик. — Так значит, продавал… Как хотел бы я наведаться в твой дом и поискать их!

— Зачем тебе? — удивилась Хлоя. — Ты итак самый богатый вельможа в этом королевстве. И что это вообще такое? Что за тайна?

— Это, дорогая моя, величайшее чудо, — посмеиваясь, ответил Эрик. — И охраняемая от непосвящённых тайна. Знают ее немногие долго живущие, я сам узнал лишь недавно. Как часто, говоришь, он делал это? Продавал яйца?

Хлоя наморщила лоб снова.

— По весне обычно, — осторожно отвечала она. — В самом конце, почти летом.

— Расскажи, как это было, — потребовал Эрик.

— Да ничего обычного, простая сделка. Сначала он спускался в сокровищницу и что-то там проверял. Кажется, считал золотые. Потом, сочтя, что неплохо б было подзаработать, он писал кому-то письмо. Всего одно, оповещая, что готов продать яйцо. И через неделю-другую приезжал покупатель. Он привозил огромное количество золота, просто неимоверное, и сделка совершалась.

— Не может быть.

— Отчего?! Ты сам говоришь, что это величайшее чудо, а чудеса стоят дорого!

— Нет, не это. Я не сомневаюсь, что стоимость яйца велика, коль скоро оно дарует долголетие…

— Что дарует?! — встрепенулась Хлоя.

— Долголетие, — ответил Эрик, внимательно глядя в испуганные глаза Хлои. — Тот, кто его съедает, становится… ну, скажем… Драконом? И живет на этой земле долго, очень долго, не зная тягот старости и болезней, что настигают людей со временем.

— Так что тебя удивило? — спросила Хлоя.

— Я вдруг подумал, — ответил Эрик, — что древняя легенда не такая уж и легенда. Что она, скорее всего, быль. И существует здесь и сейчас. Золотая Сорока — она, скорее всего, жива, и сидит себе в подвале твоего отца, поклевывая его золотые монеты. И несет золотые яйца… когда, говоришь, твой отец писал письма с приглашениями?

— Примерно в это время, — с тревогой ответила Хлоя. — А что?

— А умер он уже давно, — задумчиво произнес Эрик. — Сорока, скорее всего, снесла яйца, но собрать их было некому… Надо бы навестить твой дом. Поискать их.

— Все мое итак твое, — заметила Хлоя. — Зачем тебе они?

— Я достаточно богат, — туманно ответил Эрик, — чтобы позволить себе яичницу из них… и последний вопрос, — его глаза смеялись, — признавайся: ты их пробовала? Ну, хотя бы капельку? Скорлупку облизала?

— Венчик, которым взбивали крем на пирожное, — краснея, призналась Хлоя. — Отец убил бы меня, если б узнал, то я пробовала угощение, которое предназначалось его важному гостю… Я должна была следить за поваром, чтобы он, не приведи бог, съел хоть кусочек этого пирожного. А оно так пахло… ничего вкуснее в целом мире не пробовала! Я только немного, самым кончиком пальца коснулась… Я думала, что если не попробую его — умру!

Эрик расхохотался, сжимая девушку в своих объятьях.

— Как причудливо играет судьба, — заметил он. — Жаль, тебе плохо, иначе я бы отнес тебя домой быстрее, чем ты глазом моргнула, но, боюсь, ты не удержишься на мне в полете. Это слишком опасно. Так что потерпи еще немного. Доберемся до дома, — Эрик хитро прищурился, — я наведаюсь в Суиратон, поищу эту сороку, и ты получишь столько пирожных, сколько захочешь.