Конец
Катрина сладко спала и не проснулась даже когда Кристиан любовно провел по ее алым косам, чуть коснулся губами ее виска под ревнивым взглядом Короля.
— Прощай, любовь моя, — печально произнес он.
Он поднялся осторожно, чтобы не разбудить ее, и тихо вышел, закрыв за собой двери королевских покоев.
Меж тем на городской площади готовили эшафот, свозили хворост и осиновые сухие дрова. Глашатаи зачитывали приговор Старой Королеве, о ее злодеяниях кричали налево и направо, и толпа желающих увидеть ее смерть только росла. Катрина на то идти смотреть отказалась, и Король настаивать не стал. В этом мире итак слишком много зла, так отчего не сохранить кусочек чистоты хотя бы в ее сердце? Поэтому в королевской ложе появился он один, и Кристиан был за его спиной словно один из королевских телохранителей. Народ славил своего Короля. Избавившийся от медвежьей маски, с высоко поднятой головой, увенчанной королевским венцом, он был прекрасен и грозен, но не страшен.
Кристиан же был все так же печален и строг. Горькая складка залегла у его губ, он смотрел на беснующуюся толпу, окружившую эшафот, словно отыскивая глазами кого-то.
— Здесь он? — негромко спросил Король.
Он не боялся; даже ожидая подвоха, чувствуя рану в душе у друга, он все же доверял ему. Нет — ну что ж… рядом были Звероликие, и у любого из них можно позаимствовать и лук, и нож, коли того потребует последняя схватка.
Но Кристиан действительно не замыслил ничего дурного. Он был не из тех людей, что предают.
— Здесь, — кратко ответил он на вопрос Короля. — Бродит в толпе. Нет ему покоя…
Гомонящая, шумно болтающая толпа вдруг пришла в движение, заволновалась, забеспокоилась, и по устремленным в одно место взорам, по рукам, указывающим в одну сторону, Король угадал, что палачи вывели Этель.
Она еле шла, медленно и осторожно передвигая свои старые ноги. Побои и холод сильно сказались на ней — кожа ее была темная, синюшная, казалось, что еще день в каменном мешке — и огонь ее жизни погас бы сам.
Ее длинное черное плате было изорвано и неряшливо, голова, лишенная венца, простоволосая, растрепанная. Тонкая паутина седых волос стлалась по ветру, трепетала в морозном воздухе.
— Отравительница! — крикнул кто-то в толпе, и люди загомонили, яростно засвистели, в Этель полетели камни и крепко сбитые до ледяной твердости снежки, да так рьяно, что Звероликим пришлось оттеснить людей от помоста, а палачам — прикрыть собою приговоренную, чтоб люди не выбили из нее дух раньше времени.
Король встал, глядя в тусклые глаза приговоренной, толпа притихла, глядя, как он рассматривает Старую Королеву. Сверкнул венец на его лбу, и Этель опустила лицо, по щеке ее сбежала быстрая слеза.
— Я проиграла, — тихо вымолвила она, — проиграла. Ни одна из моих сокровенных тайн не сбылась. Я потеряла все…
— А ведь могла это все иметь, — заметил Король, и ноздри его затрепетали от гнева. — Ты могла быть моей верной подругой и помощником, могла править и жить еще долго. Стоили ли твои мечты того, чтобы сейчас ты стояла у железного столба, перевитая цепями, и у ног твоих раскладывали хворост?
Этель задумалась, ее тонкие губы вздрагивали. Она терпеливо перенесла пока Звероликие прикручивали ее холодными цепями к столбу, молча позволила скрутить за спиной свои руки.
— Стоили, — наконец, ответила она. Ее била крупная дрожь, и кто ведает — от страха ли или оттого, что накаленный на холоде светлый металл сквозь одежду обжигал ее слабое тело, в котором итак мало жизни оставалось. — Я была вольна распоряжаться жизнями… я была всемогуща!
Ее голос испуганным криком пронесся над толпой и люди затихли, ощутив в сердцах страх и тоску.
Приговоренная, наконец, дала волю чувствам, она бессильно плакала навзрыд от страха и билась, желая освободиться от пут, и Король лишь качнул головой.
— Поэтому сегодня, — негромко ответил он, — мы распоряжаемся твоей жизнью.
Он махнул рукой, палачи ловко обложили ее вязанками хвороста, под ноги ей свалив осиновые дрова.
— Я проклинаю вас! — кричала Этель, же не сдерживая рвущийся из ее души страх. — Проклинаю! Не моя вина в том, что вы все родились чтобы служить и подчиняться мне! В этом была ваша судьба! Так за что же вы меня судите — за то, что судьба вам выпала не такая?!
Рыжий огонь спрыгнул в охапку хвороста с поднесенного факела, весело затрещали сгорающие ветки, пламя, плавя воздух, рвануло вверх, надышавших морозного воздуха.
— Ненавижу! — яростно прокричала Этель, извиваясь. Лицо ее побагровело, от жара, охватившего ее, или от усилий, огонь вкрадчиво облизнул ее колени, дымным покрывалом на миг ее черты, и над площадью разнесся первый крик мучительной боли.
— Мама!
Черная сгорбленная фигура у самого помоста выпрямилась, нищенский грязный плащ упал под ноги беснующейся толпе, почуявшей кровь.
Крысиный Король, растрепанный, одетый в грязное рубище, когда-то бывшее дорогими бархатными одеждами, оттолкнул Звероликого, стоящего между ним и эшафотом, и кинулся вперед прыжком серой хищной крысы. Эти прыжки так пугают людей, и потому и сейчас они отпрянули от устремившегося к огню тела.
— Мама!
Так не кричал мужчины и воины — тонко, пронзительно, как гибнущая в капкане крыса с перерубленным хребтом, извиваясь в смертной муке. Так кричит потерянный ребенок, который жаждет материнской ласки и понимает, что никогда более ее не получит.
Рыжие редкие волосы Короля-Крысы развевались на ветру, тонкие, как у Этель, губы дрожали, из единственного глаза непрерывным потоком текли слезы, когда он вскочил гибким прыжком на помост и ринулся в кипящее пламя, расшвыривая голыми руками вязанки пылающего хвороста..
— Остановись, безумец! — закричал Кристиан, стискивая рукоять своего меча, но было поздно.
Пламя объяло Крысу, затрещало, опаляя его волосы, облизнуло лицо, надув пузырем кожу.
Но он не дрогнул. Из последних сил он навалился всем телом на Этель, защищая собой от жгучей смерти, и их крики смешались, слились в гудении огня.
— Якоб! — прокричал Кристиан в последний раз. Но Крыса не услышал его. Сейчас он делал то, что и задумал — защищал ту единственную, ради которой жил и творил зло, ту единственную, которую любил больше жизни.
В протянутую руку Короля лег лук, звонко запела тетива, и милосердная быстрая стрела, свистнув в холодном воздухе и сверкнув на солнце оперением, коварно впилась в спину сгорающему Крысе. Тот даже не заметил этого укола, глубокого, коварного и смертельного, его мертвые руки не разжались, тело не сдвинулось ни на волос. Только голос его вдруг оборвался и замолк, а вопли Этель потонули в гвалте толпы и веселом гудении огня, взлетающего до неба — туда, куда направятся все души умерших.
Король медленно опустил лук и перевел взгляд на Кристиана. Тот беззвучно плакал, опустив голову.
— Это все, — тяжко произнес Король, — что я мог сделать для него. Прости, Кристиан. От судьбы не уйдешь. Она настигнет тебя даже если… даже если ты спрячешься от нее в медвежьей шкуре.
— Спасибо, — глухо ответил Кристиан. — Я знаю. И не виню тебя. Ты единственный, кто подарил ему покой, и твой удар был самым милосердным из всех, полученных им. Прости, друг. Но мне пора. Не провожай.
Эйвинд не стал удерживать Кристиана.
Одном богам известно, что творилось в душе у северянина, торопливо сбежавшего с королевской ложи и затерявшегося в толпе. Вероятно, он был потрясен уроком, преподнесенным ему жизнью — в любом даже самом отпетом негодяе, может быть что-то хорошее, а в светлом и чистом человеке может притаиться зло.
Любовь принимает порой странные и уродливые формы, но каждую из этих форм влюбленный холит и лелеет, не дает погаснуть согревающему его сердце пламени. И так будет всегда…
А над каменным городом развевались белые с золотым флаги и народ славил свих Короля и новую Белую Королеву…
Конец