19 глава

Амилия

Первым делом я подрываюсь и бегу к Максу, выронив сумочку из рук. Мужчина отлетел к стене, и сейчас зажимает нос ладонью, сидя на полу. Между его пальцев струится кровь, но Максим не подаёт виду, что ему больно или он напуган неожиданным появлением моего отца. В его синих глазах плещется только раздражение.

— Пап, ты чего?! — кричу я, опустившись перед Максом на колени.

— Совсем охренел, Зверг?! Спишь с моей дочерью?! — словно не слыша меня, папа обращается к Максиму.

Охрана отеля, разумеется, успела заметить потасовку, и уже бежит в нашу сторону, но Макс жестом руки показывает им, что все в порядке. Те отходят, но лишь на пару метров. Наблюдать за происходящим охранники не прекращают.

— Прекрати, пап! Вообще-то я взрослая и сама могу решать, с кем мне встречаться и… все остальное тоже!

— Ей девятнадцать, постарше никого не нашлось?! — снова игнорирует меня отец.

Бесит-то как! Тоже мне моралист!

— Уж ты бы помолчал про возраст! — буркаю я, намекая на его разницу в возрасте с женой. Он в неё влюбился, когда ей было как мне сейчас. Отец Яну почти на двадцать лет старше! У нас с Максом разница намного меньше!

— Прекрати встревать в наш разговор, Амилия! С тобой я позже поговорю. Взрослая она! Только из подгузников вылезла и уже взрослой себя ощутила?! — наконец папа обращается ко мне.

Глаза его сверкают от ярости. Нет, ну я конечно ожидала, что в восторге он не будет, но почему он до такой степени злится?! Да, Максим старше меня, так это же не повод выходить из себя, бить его и рычать на весь холл отеля!

— Че ты молчишь, Зверг?! Никого другого не нашлось, кто лёг бы с тобой в постель, кроме моей дочери? Или скажешь, что не узнал её?!

— Он и правда не знал… — я считаю себя обязанной защитить мужчину, потому что действительно сорвала ему сначала, не сказав, кто я, но Максим меня останавливает, сжав мою руку.

Затем он поднимается на ноги, помогает мне тоже встать, зажимает кровточащий нос рукавом рубашки и ближе подходит к отцу. Смотрит ему в глаза абсолютно бесстрашно и спокойно, даже раздражения в его собственных глазах не осталось.

— Я знал, что она твоя дочь, Багримов. И да, никого не нашлось другого, кто бы мог лечь со мной в постель. Она особенная для меня.

Моё сердце сжимается от того, как Максим говорит с папой. Все боятся Рустама Багримова, а Макс нет. И одно дело признаться в чувствах девушке, и совсем другое сказать о них тому, кто порвёт за эту девушку в клочья. Он действительно серьёзно настроен по отношению ко мне. Я нравлюсь Максиму по-настоящему.

Улыбнувшись, я перевожу взгляд на отца, чтобы увидеть, произвели ли впечатление слова Зверга на него. Но папа только сильнее злится и хмурится, его рот искажает презрительная гримаса, после чего он достаёт какие-то бумаги из внутреннего кармана пиджака и бросает в лицо Звергу. Макс не ловит бумаги, поэтому они просто разлетаются возле его ног.

— Невесте своей об этом расскажи, — тихо произносит он.

Эти тихие слова заставляют моё сердце разорваться на части.

Что папа сказал? Кому? Невесте? У Максима есть… невеста?

Я не верю. Это невозможно… Горло сдавливает, а в груди щемит так, что я не могу сделать вдох. Словно в тумане опускаюсь на колени и дрожащими руками поднимаю бумаги.

Отец наводил на него справки. Значит, он не прямо сейчас узнал о моей связи со Звергом. Возможно, чуть раньше. И прилетел, чтобы лично убедиться…

Боже мой…

Перед глазами плывёт, когда я вижу фотографии Максима с другой девушкой. Они вместе заходят в дом. Не в ту квартиру, где была я. В большой особняк, похожий на дом папы в Америке, только больше.

В досье есть фото и имя девушки. А так же информация о дате свадьбы.

— Охеренный сюрприз вы мне устроили, ребятки, — голос папы звучит будто издалека. Я пытаюсь вслушаться, но удаётся с трудом.

Макс женится. Он женится… Он мне врал. Всё было ложью. Я была просто развлечением до свадьбы?

— Я-то думал, моя дочь не станет мне врать. Когда мои люди сообщили, что заметили тебя в компании Зверга, я не поверил, Ами. Даже фотографиям. А оказалось, это правда. Или, может, это твоя подружка Лин настолько изменилась, а, Амилия? Ты же именно так мне сказала, что у неё живёшь, дочь? Что молчишь? Про невесту Зверг тебе забыл сообщить? Будешь в следующий раз знать, с кем общаться, а с кем не стоит! — не успокаивается папа.

— Ами… — это уже Максим.

Голос мужчины звучит надреснуто, но его я точно не хочу слушать. Никого из них. Мне кажется, меня сейчас стошнит. Я сминаю листки в руках и плотно зажмуриваю веки. По щекам текут слезы, а мне плевать. Мне даже не стыдно. Не стыдно.

Вокруг меня воцаряется абсолютная тишина.

— Не обязательно быть таким жестоким, — шепчу отцу, открыв глаза.

Затем отбрасываю листки от себя, словно они пропитаны ядом, и убегаю. Направляюсь в номер, где мечтаю лишь об одном — запереться от всего мира и смыть с себя грязь, вылившуюся сегодня мне в лицо.

Они оба меня зовут, но я не останавливаюсь.

Пусть катятся и тот, и другой! Максим со своим враньем к невесте, отец со своей правильностью к Яне! Мне лучше быть одной. Без всех. Всегда.

Я не знаю, сколько точно сижу в душевой под струями воды. Мне так обидно и больно, что даже сил на рыдания быстро не остаётся. В голове рой мыслей, от которых меня начинает тошнить.

Значит, у Максима уже была невеста, когда он приглашал меня на свидание, когда соглашался на месяц, и самое паршивое — когда признавался в чувствах.

Почему я сталкиваюсь с подобными ситуациями? Измены Антона. Ложь Максима. Лин от меня отвернулась…

Я не знаю, как теперь строить близкие отношения с кем-либо, как научиться доверять?

Ещё и папа подлил масла в огонь моих чувств своей грубостью и резкостью. Неужели он не мог быть мягче? Неужели было обязательно вот так бросать мне в лицо всю эту мерзость?

Обхватив плечи руками, я раскачиваюсь из стороны в сторону, пытаясь понять, что мне делать дальше? Я в полной растерянности, и боль мешает принять верное решение. По факту и решать-то особо нечего. "Собирайся и лети домой, Амилия" — вот что шепчет мне внутренний голос. Но почему-то так хочется его заткнуть.

— Ами, детка? — неожиданно раздаётся за дверью ванной.

Это папа. Разумеется, он смог войти ко мне в номер. Наверняка весь персонал довёл до белого каления, чтобы ему дали ключ. Судя по звукам, он один. Максима с ним нет. Да я и не представляю, что отец ему позволит теперь близко ко мне подойти.

Иисусе, Ами, о чем ты? Зачем ему подходить? У него же свадьба скоро. Сейчас, когда все вскрылось, уже нет необходимости врать о чувствах…

Как же гадко. Мерзко…

— Уходи, пап!

— Детка, открой. Давай поговорим.

— Я не хочу разговаривать! Не сейчас. Поэтому просто уйди!

Какое-то время папа молчит, и я уже думаю, что он послушал меня и ушёл, но тут его голос снова раздаётся за дверью.

Да. Это больше похоже на него.

— Детка, прости меня за жестокость. Я был груб. Обидел тебя.

Папа извиняется редко. Почти никогда. Да он особо ничего и не делает, чтобы просить прощения. Но сейчас мне душу наизнанку выворачивает от того, что он извиняется за грубость, а тот, кто причинил мне реальную боль, наверное никогда за неё не попросит прощения.

— Всё нормально, пап. Я переживу, — к сожалению, мой голос дрожит и надламывается, а к глазам подступает новая порция слез, что наверняка слышит папа.

Я же защищала его, я же с подругой поссорилась из-за него, а он оказался таким подонком.

— Послушай меня, Ами, — не сдаётся отец, — я не думал, что у тебя к нему все серьёзно. Я считал, что это просто… Черт… Трудно говорить об этом с дочерью… Ты должна знать, что в любом случае, он не стоит твоих слез. Не зацикливайся на нем, прошу тебя.

Опускаю ладонь на мокрый кафель и ногтем начинаю выводить на нем невидимые узоры.

Я мечтала о такой любви, как у мамы с папой Майклом, и как у папы с Яной. Не меньше. Кричала Максиму в первую встречу, что я не большинство… И что в итоге? Сижу, радыю из-за подлеца, который обманул меня после того, как позволил поверить, что у нас все может быть серьёзно.

— Детка, ответь мне хоть что-то. Не молчи.

— Он мне нравится, — всхлипываю наконец. — Очень сильно. Я в него влюбилась.

Тяжёлый вздох отца не заглушают даже струи воды, разбивающиеся о пол и стены душевой. Дрожащими пальцами я выключаю воду, быстро поднимаюсь и, накинув на себя халат, выбегаю к папе.

Он распахивает свои объятия, как всегда делал, когда я плакала, и позволяет мне прорыдаться в свою рубашку. Гладит меня ладонью по голове и шепчет что-то успокаивающее, а потом мы долго сидим, обнявшись, прямо на полу номера и просто молчим. На этот раз он не рычит на меня, не осуждает за то, с кем я связалась, и не тыкает высокомерно носом в мою ошибку.

Папа просто молчит, и по тяжёлому стуку его сердца за грудиной, я понимаю, что он сейчас искренне переживает за своего ребёнка, за глупую дочку, которую обидели и ранили. Самое главное, чтобы это переживание не вылилось в ярость. Я знаю, каким папа бывает в гневе, а мне вовсе не хочется, чтобы он опускался до мести Звергу. Все же, если быть честной до конца, я добровольно с ним была, и изначально никаких обещаний с его стороны не звучало. Так что, я виновата не меньше Максима.

Женщина с самого начала должна себя ценить и ставить высоко, принимать только достойное отношение, и только спустя время позволять мужчине подойти ближе, в ином случае, она рискует быть недооцененной, преданной, раненой. Она рискует стать просто вещью, которую использовали.

Я не хочу быть вещью и не буду. И я не сплю с несвободными мужчинами, и никогда не приму подобные отношения.

Что ж, Максим, однажды ты сказал мне "не все в жизни можно исправить". Ты был прав. Не все.

В тот же день папа забирает меня в свои апартаменты, которые они обычно аренднуют с Яной, когда приезжают в Россию. Он изо всех сил старается меня отвлечь, чтобы я не плакала. Рассказывает о том, как шалят близнецы, радует новостью, что Эмиль пошёл на поправку и уже почти выздоровел.

Мне становится легче. Правда.

Новая волна слез настигает лишь в тот момент, когда я начинаю листать сообщения и журнал вызовов в телефоне, удаляю номер Макса и всю информацию о его звонках, а также решаю удалить смс от Антона, чтобы окончательно распрощаться с прошлым и всеми теми, кто меня обидел. Прежде чем удалить сообщения бывшего парня, я все же решаю их для начала прочесть, и с ужасом обнаруживаю, что Антон мне писал в них о невесте Максима.

"Решил тебе рассказать… Ты же меня ублюдком считаешь, а его видимо нет. Так знай, что он ещё хуже. Он тобой пользуется, как и другими девушками. Всем давно известно, что Зверг женится. Свадьба с дочкой крупного партнёра. Они объединяют предприятия. Уже давно этот вопрос решён. Не будь подстилкой, Ами. Такой он тебя делает! "

Сердце словно второй раз вырывают из груди. Если бы я прочитала это чуть раньше. Если бы только до того, как открыла ему душу… Может, мне не было бы так больно и гадко сейчас…

О Лин папе я тоже рассказываю. Он хмурит брови, пока слушает, но обещает помочь. И, отдать ему должное, папа и теперь не ругает и не обвиняет меня, хотя наверное имеет право, ведь из-за моего неверного выбора подруга оказалась в опасности. Его жена тоже однажды оказалась в опасности из-за меня…

Перед самым вылетом в Америку я звоню маме и сообщаю, что скоро приеду. Она, как обычно, радуется моему возвращению. Чего я не ожидаю, так это того, что папа организует мне встречу с Лин. Не знаю, как у него получилось, но подруга соглашается поговорить со мной.

Мы с папой едем в больницу. Он поднимается со мной на этаж, но в палату к Лин я захожу одна. Подруга сидит на постели и внимательно смотрит на меня, пока я медленно иду к ней и усаживаюсь на край кровати.

— Привет, коротышка, — шепчу я виновато. — Спасибо, что согласилась поговорить.

— Привет… — Лин опускает взгляд и слегка сжимает пальцами край одеяла.

Синяки и ссадины на её лице уже не так жутко выглядят, а в глазах появился знакомый блеск. Очень надеюсь, что ей стало легче. Я так подумала, что даже если она никогда меня не простит, пусть так, лишь бы поправилась, лишь бы у неё все было хорошо.

— Ты была права насчёт Зверга. Он оказался подлецом. Он… женится. У него есть невеста, я об этом узнала от отца.

Подруга сочувственно глядит на меня исподлобья.

— Мне жаль… Честно. Он был здесь. И… не показался мне уродом. Он помогает папе и… извинился передо мной.

— Хорошо, что он извинился…

Хотя бы перед Лин…

— И что ты будешь делать дальше? — спрашивает шёпотом.

— Улечу домой. Сегодня рейс. Надеюсь, мы с тобой увидимся когда-нибудь? Я знаю, что ты скорее всего не останешься в Москве.

Подруга закусывает губу и неопределённо пожимает плечами, отводя взгляд в сторону.

— Может быть увидимся. Я пока не знаю, как все будет, Ами. Знаю только, что больше не хочу встречаться с тем типом, не хочу бояться.

Моя маленькая коротышка. Мне так жаль, что с тобой случилась беда. И я так хочу спросить, что он сделал с тобой, но боюсь причинить тебе боль. Воспоминания, к сожалению, могут причинять очень сильную боль…

— Ты будешь со мной общаться, Лин? Я могу тебе звонить или писать?

Задав вопрос, я задерживаю дыхание, потому что мне страшно услышать ответ, ведь он может быть отрицательным.

Но когда подруга кивает, с моего сердца будто многотонный груз падает. Она не против общаться дальше. Моя коротышка все ещё меня любит. В порыве чувств я прижимаю её к себе. Она закрывается носом в мои волосы и тихо вздыхает.

— Как я без тебя, Дылдочка? Я скучала все эти дни…

— Я тоже скучала. Невыносимо.

Через пять минут в палате появляется врач и говорит, что время посещения закончилось. Мы с Лин прощаемся. Она обещает сообщить свой новый номер, и где она будет после выписки, после чего я ухожу. Из больницы мы с папой сразу едем в аэропорт.

Ну вот и все. Прощай, Москва. Прощай, Россия. Прощай, Максим…

Садясь в салон самолёта, я собираюсь оставить здесь не только прошлое, но и боль. Жаль, что не выходит. Боль тянется за мной, а прошлое… Не все прошлое можно перечеркнуть и забыть…

— Солнышко, но ты ведь дома всего несколько дней! Зачем тебе снова куда-то уезжать? Что за необходимость? — негодует мама, накладывая в тарелку мою любимую овощную запеканку, от вида которой сейчас меня почему-то сильно тошнит.

Скорее всего, это нервы. Больше недели я в Америке. Успела погостить у папы и Яны, пообщаться с братишками, потом вернулась домой к маме и папе Майклу, но особо легче мне так и не стало.

Мысли все время возвращаются к Максиму, руки так и тянутся к телефону, чтобы проверить пропущенные и сообщения. Хоть я и удалила номер Зверга, но я ведь наизусть его помню.

Лин за это время успели выписать. Она мне позвонила, как и обещала, и сказала, что сама не знает точно, куда её увозят, и говорить никому ничего нельзя. Мне можно будет сказать только после того, как она уже будет на месте, поэтому остаётся только ждать. Больше мы не созванивались — её старый номер теперь вне зоны доступа.

А мне так плохо без неё. Поговорить не с кем. Не с папой же откровенничать! Он и так без конца на меня косился, пока я гостила у них, и о чем-то шептался с женой. Тему о Зверге он при мне не поднимал, но я уверена, что с Яной они ему все кости перемыли. Не просто же так она на меня пялилась, словно никогда до этого не видела.

— Ами, ты меня слышишь? — мама машет передо мной ложкой, выдирая меня из собственных мыслей.

Выглядит она, надо сказать, хорошо. Даже похорошела за месяц, который я отсутствовала. Сейчас мама почти не работает, а уделяет все время заботе о здоровье и доме. Я всегда волнуюсь за неё, но за несколько лет её болезни научилась не бить тревогу без повода. Рядом с ней и так вечно переживающий Майкл.

— Мамуль, я ведь ненадолго. Просто хочу на пару дней съездить на озеро. И сразу же вернусь.

На самом деле, я хочу уехать, чтобы проплакаться. Здесь я этого не делаю, чтобы не тревожить маму. Мне не хочется, чтобы она знала, как со мной поступили. Будет переживать, и не дай бог ей станет плохо. Не прощу себе этого.

Она тяжело вздыхает и опускается на стул.

— Ты стала такая взрослая. Скоро мне придётся тебя совсем отпустить, да, Ами?

Я печально улыбаюсь, тянусь через стол и сжимаю пальцами её тёплую ладонь.

— Я всегда буду рядом, мам.

В голове мелькает мысль, как бы все было, если бы Максим не оказался подлецом, и между нами сложились бы настоящие отношения? Я бы осталась там, в России? Бросила бы навсегда маму и братишек? Или он поехал бы за мной?

Да какой смысл гадать теперь? Уже ничего не будет…

На озеро, куда я довольно часто приезжаю, меня отвозит папа Майкл. Он настаивает, потому что тоже скучал. Мы всю дорогу болтаем. Это отвлекает от мрачных мыслей, и хоть поездка проходит вполне спокойно, один негативный инцидент все же случается.

Меня тошнит.

Мамину овощную запеканку я немного поклевала дома, но в дороге меня не хило выворачивает, из-за чего папа Майкл начинает переживать и уговаривать меня вернуться обратно.

— Перестань, пап! Подумаешь, тошнота. Ну, с кем не бывает? Меня и раньше тошнило — жива же! Полежу пару часов, выпью таблетки от тошноты, и все пройдёт!

Папа моего энтузиазма не разделяет, но и не спорит. Лишь берет с меня обещание, что я обязательно буду отчитываться по телефону о своём самочувствии.

— Не будешь звонить, я приеду за тобой сразу же! — строго предупреждает он, когда у озера я выбираюсь из машины, прихватив набитый необходимыми вещами рюкзак.

— Буду звонить! Обещаю! Только маме ни о чем не говори. Не хочу её волновать.

Папа коротко кивает, после чего мы прощаемся.

Об этой базе на озере мне рассказали папа Рустам и Яна. Они частенько тут бывают, и меня с собой брали раньше. Сейчас я в основном одна сюда езжу. Правда, сегодня особой радости не испытываю, потому что мне на самом деле плохо. И я не о душевной боли говорю.

Зайдя в домик, я буквально падаю на кровать. Дыхание становится тяжёлым, а кожа начинает гореть. Тошнота усиливается, хотя вот только в машине мне казалось, что стало легче.

Приложив руку ко лбу, я понимаю, что у меня поднялась температура, а жаропонижающее я с собой не взяла.

Благо здесь есть дежурный врачебный пункт для постояльцев. Надо как-нибудь доковылять до него и попросить лекарство. Опускаю ноги на пол и неторопливо иду к двери, чувствуя, как меня начинает колотить от озноба. Руки дрожат настолько сильно, что даже дверь открыть не сразу получается, а когда наконец выходит, я уже почти не ориентируюсь в пространстве. Перед глазам мутнеет, и я проваливаюсь в темноту.