13

Кирилл

Завидовал сам себе.

Что приходилось сдерживаться, когда просто башню срывало от ее невинности. Что едва не взорвался от возбуждения, когда она робко тянулась губами навстречу. Что не мог позволить себе хватать и с силой мять ее упругие ягодицы, как голодный зверь – потому что напугать ее боялся до ужаса.

Завидовал…

Ведь башню сносило от одного ее запаха. В висках кровь колотила, когда она неумело и стеснительно меня пыталась обнимать. Когда глаза закрывала, податливо уступая моим рукам, когда входила во вкус, прижимаясь все ближе и ближе…

А я только и мог, что смотреть на нее. Касаться осторожно, терпеливо. Через одежду. Чувствуя все мягкие выпуклости и плавные изящные впадинки. Пробегая пальцами по тонкой талии и вдоль линии спины, как по клавишам дорогого рояля – бережно, едва дыша. Видеть, как торчат затвердевшие соски под тканью платья, и не сметь их коснуться.

Скользить вниз языком от шеи к ключице, припадать к ней губами. И остановиться. Заставить себя перестать, заставить терпеть. Чтобы не испугать, не обидеть. Не торопиться.

Сам себя не узнавал, но сдерживался. Когда боль внизу живота была уже нестерпимой, когда тело отчаянно требовало разрядки. Здесь и сейчас. Немедленно. Когда глаза застилало пеленой страсти…

Остановился.

Ради нее.

Ловя каждый ее вдох и выдох.

Даже скорость или угроза жизни прежде так не будоражили мою кровь. Это было настоящим безумием. Та теплота, которую я ощущал, глядя на эту девушку, та нежность, что собиралась в моей душе от ее прикосновений, – они и были самым рискованным предприятием в жизни. Риск полюбить и оказаться из-за этого уязвимым, риск открыть себя другому человеку и попробовать стать счастливым – вот из-за чего стоило бы стараться по-настоящему.

И это открытие меня ослепило.

Теперь мне словно было чем рисковать, было, что терять. Она… Она стала вдруг всем, что я хотел бы иметь в жизни. И единственным, без чего жить мне теперь не хотелось.

– Доброе утро… – Прошептал, заметив, что моя длинноволосая принцесса открыла глаза.

Рука, на которой лежала ее голова, затекла за ночь, ну, да и черт с ней. Главное, Юлиана выспалась.

– Ой, – прошептала она, моргнув несколько раз.

Не поверила, что первым, кого она увидит с утра, могу оказаться я. Забавная. Сонная, немного помятая, с всклокоченными волосами. Мы с ней так и уснули вчера вдвоем на этом матрасе, глядя на звездное небо и слушая музыку.

– А который час? – Спросила, вскакивая.

Лихорадочно поправила мятое платье, убрала за уши волосы, оглядела пыльный чердак, расцвеченный утренними лучами солнца.

– У тебя что, и часов нет? – Усмехнулся, откидывая одеяло и поднимаясь следом за ней.

Так и пролежал ведь всю ночь в одежде, хорошо хоть обувь снял.

– Нет. – Она метнулась к рюкзаку, достала из него зеркальце и принялась придирчиво разглядывать свое отражение.

Надо же, все девчонки одинаковые – первым делом на свое отражение смотреть.

– Красивая. – Шепнул ей на ухо, бессовестно подкравшись сзади. Она вздрогнула, но улыбнулась. И еще раз, когда мои руки уже сомкнулись на ее талии. В отражении зеркальца заметил, как девчонка закусила припухшие после сна губы. – Самая красивая…

– Спасибо… – Проворковала.

А вот и румянец.

Чем больше она смущалась, тем сильнее и крепче мне хотелось прижимать ее к себе.

– Половина девятого. – Сообщил, взглянув на часы.

– Ой!

Развернул ее и требовательно взял, что полагалось – поцеловал жадно и страстно. Сопротивления не встретил, девушка даже легонько застонала от удовольствия. Отчего у меня в штанах моментально стало тесно и больно.

Терпение, только терпение.

Самоконтроль – наше все.

– Тогда мне пора, иначе опоздаю на работу. – Выдохнула, отрываясь от меня.

– Так. Стоп, стоп, стоп. Какую работу? – Я планировал провести с ней день.

Уставилась на меня непонимающе.

– Как какую? В кафе…

– Нет. – Заявил решительно. – Я тебя не отпускаю.

– Это как? – Рассмеялась и бросилась собирать рюкзак. Покидала туда наушники, плеер, расческу. Оглядела свою одежду и критически покачала головой. – Никуда не годится.

Молча наблюдал за ней, затем вступил:

– Ты никуда не пойдешь.

Замерла. С чувством собственного достоинства изогнула брови дугой и нахмурилась.

– Конечно, папочка. – Схватила рюкзак и повесила его на гвоздь. – Отвернись-ка, мне нужно надеть брюки.

Послушно развернулся и сложил руки на груди. Подглядеть хотелось ужасно.

– Мне нужно работать, чтобы снять нормальную квартиру. – Сообщила серьезно. – И хорошо, что я, вообще, нашла эту работу, а не сижу на вокзале с протянутой рукой.

Хотел повернуться, но девушка остановила меня толчком в спину.

– Юлик, ты бросай эти глупости, ладно? У меня есть деньги, я позавчера заработал. Снимем мы тебе квартиру. И телефон купим. И не нужно будет больше в эту рыгаловку ходить на работу.

Звонкий смех рассыпал мои надежды. Ох, и своенравная мне попалась дамочка!

– Ни за что, слышишь? – Резко развернула меня к себе. – Я тебя сколько знаю? М? Дня три? Да, немного больше, если считать те дни, когда ты следил и присылал мне свои записки. – Нежно взяла мои руки в свои. – Никаких подарков я не приму. Понял? Так что оставим пока все, как есть, ладно? А работа у меня хорошая. – И прижалась щекой к моей груди.

Обнял ее и почувствовал, что таю. Сопротивляться не было сил.

– Хорошо. Но я не отстану. – Обнял обеими руками, вдохнул сладкий запах волос. – Буду искать квартиру, ты можешь отказываться, мне все равно. Моя девушка должна жить в нормальных условиях, только тогда я буду спокоен.

– Ладно, – почти прохрипела, так сильно я ее прижал к себе. – На первый месяц аренды я почти накопила.

– Ну тебя! – Сказал уже злее. – Тебе больше не нужно задумываться о деньгах, дурочка. Ты же со мной.

– Я. Так. Не могу.

– Дурында. – И поцеловал ее в макушку.

Самым сложным звеном сейчас в этой хрупкой схеме был Илья, который должен вернуться завтра-послезавтра. За это время я, пожалуй, успел бы найти нам жилье. Главное – скрыть Ее от него, а потом как-нибудь все само образуется. Никаких кафе, нужно сделать так, чтобы ее уволили. Никаких чердаков и мест, где они могли бы пересечься. Брат братом, но свое я уступать ему не намерен ни при каких обстоятельствах.

– Побежали. – Она взяла меня за руку и потянула к двери. На ходу прихватила рюкзак. – Если довезешь меня до кафе, напою тебя вкусным кофе.

– Разумеется, машину-то мы вчера у вокзала бросили. – Нехотя поплелся следом. Бросил прощальный взгляд на серый неуютный чердак. – Тогда я днем кое-какие дела порешаю с Тимом, а…

– Это тот придурок, твой друг? – Она и не думала смущаться, обзывая Левицкого.

– Да, но он нормальный, вот увидишь.

– Ну-ну… – Улыбнулась, закрывая дверь на ключ.

Солнце снова светило по-летнему жарко, и ничто не напоминало о том, как холодно было еще вчера вечером.

– А потом заберу тебя с работы. – Достал из кармана телефон, проверил. Пропущенных звонков не было. – У нас в квартире ребята соберутся, я им вечеринку обещал по поводу новоселья.

Обернулась. Напряглась вся, панически оглядела свой внешний вид.

– Ребята?

– Да, познакомишься с моими друзьями. Не понравится – уйдем, хорошо?

– Мм… Ну, ладно…

Опустила голову и зашагала вниз по железным ступенькам.

– Скажешь мне, почему ты оказалась здесь? – Спросил в спину.

– Когда-нибудь.

– Ушла из дома? – Глаза сами скользили по ее аккуратной попке.

Прокашлялась.

– Вроде того.

– А… из какого ты города?

– Это… на юге.

Едва поспевал за ней.

– Понятно. Не хочешь говорить, значит?

– Да. Не очень.

– Хорошо. Буду вытягивать из тебя понемногу каждый день. – Перепрыгнул через последние четыре ступени и, остановившись возле нее, взял за руку. – Так какая у тебя фамилия?

– Не скажу. – Опустила глаза.

Мы двинулись по направлению к вокзалу.

– Спорим, не русская. – Заметил, что она замедлила ход от неожиданности. – Значит, в точку.

Смуглая кожа, длинные черные волосы, большие карие глаза, мягкие губы, нос с едва заметной горбинкой. Явно не Иванова.

– Может быть. – Улыбнулась, сжимая мои пальцы.

– Можешь не говорить, просто скажи, что она означает, или как переводится.

– Сердце ребенка.

– Что? – Притянул ее к себе и обнял за плечи. Идти так было неудобно, но ужасно приятно.

– Она означает сердце ребенка.

– Правда?

– Да.

– Надо будет погуглить. А с какого языка?

Теперь мы смеялись уже вместе.

Нана

Бывают такие песни: ты просто поднимаешь глаза к небу, а тебя уже отрывает от земли.

У меня было всего два часа, и я буквально летела над землей, торопясь в свой обеденный перерыв проведать дядю Ваню. Любимая музыка в наушниках, радость в сердце, и даже вокзальная площадь теперь не казалась такой унылой и серой, как прежде.

Конечно, я совершила глупость, сказав Кириллу про значение своей настоящей фамилии. Конечно, он однажды увидит, что в паспорте-то у меня стоит русская фамилия. Еще и совершенно чужое фото. Только дурак не отличит двух похожих людей друг от друга – меня от Юлианы. Но до сих пор ведь мне почему-то удивительно везло? Да. Да и время покажет, стоит ли доверять ему свой секрет.

– Привет! – Махнула рукой в сторону дяди Вани, сидящего в рабочей форме на лавочке у административного корпуса.

– Привет. – Не глядя в мою сторону, отозвался он.

И несколько раз мотнул головой.

Подошла и села рядом. Куда же он так внимательно смотрел? Проследила за его взглядом.

Маргарита Сергеевна. Она стояла возле входа с рослым мужчиной средних лет и маленькой девочкой лет десяти, похоже, ее дочкой. Давала наставления, что-то говорила с серьезным выражением лица. Потом наклонилась, поцеловала малышку в лоб, поправила ей косички и улыбнулась. Мужчине достался второй поцелуй. В губы. Затем эти двое направились вдоль по дороге, а женщина задержалась, чтобы проводить их взглядом.

Ноги дяди Вани заплясали на месте. Принялись отстукивать одному ему известный ритм. От меня не укрылся и тот момент, как, уходя, Маргарита покосилась на Гончара, закусила губу и поспешила быстрее скрыться за дверью.

Казалось, его тик только усиливался, и не собирался утихать.

– Пойдем домой? – Спросила робко.

– Домой. – Повторил дядя Ваня, не собираясь вставать с места.

Ну, вот. Опять это. Вероятно, именно увиденное и вызвало у него такую острую реакцию.

– Пойдем, я обещала тебе помочь почистить аквариум. – Осторожно подняла руку и погладила его по голове в обратном направлении.

Кажется, помогло. Спонтанные движения замедлились, дыхание начало выравниваться. Мы встали и пошли по дорожке к дому.

Я шла рядом, наблюдая беспомощность и некоторую растерянность, написанные на лице мужчины. Вдруг стало ужасно стыдно, что не могу бывать с ним чаще. Он так одинок. Разбит настолько, что, кажется, еще чуть-чуть и его будет уже не собрать, как ни старайся. Гончар шел, наступая на каждую плиточку. Все, как обычно. Только в сильно ускоренном темпе.

Теперь к общей взвинченности прибавилось еще и пожимание плечами. Он дёргался и словно что-то бормотал себе под нос, а временами даже ворковал, как голубь, произнося что-то нечленораздельное, то и дело, прочищая горло и шмыгая носом.

– Чокнутый псих! – Донеслось со спины возле самого дома. – Одержимый! Вколи себе чего-нибудь, у тебя по ходу опять ломка!

И булькающий смех.

Я обернулась. Снова та девчонка, оборванка. Снова с собакой под деревом и с сигареткой в зубах. Мне хотелось крикнуть ей в ответ что-нибудь обидное, но пришлось сдержаться, чтобы не заводить дядю Ваню еще больше. У него и так вечером голова будет беспощадно болеть от этих непрекращающихся сотрясаний.

Чем сильнее стресс, тем больше он дергается, причиняя себе физическую боль. Мышцы перенапрягаются, руки покрываются синяками от ударов о различные предметы. Нам это ни к чему.

Поэтому я просто выразила одним гневным взглядом все, что думаю об этой девчонке, отвернулась и погладила мужчину по спине. Осторожно, деликатно. Если верить моим наблюдениям, это точно должно было помочь от пожимания плечами.

***

Скребком с металлическим лезвием, я соскребала мутный водорослевый налет, образовавшийся на стекле аквариума. Дядя Ваня готовил сифон, чтобы слить воду.

– Врачи советовали давать им имена. – Он рассмеялся, указывая на серебристую глазастую рыбку с красным пятнышком. – Поэтому, это Володя. Знакомься.

– Привет, Володя, – хихикнула я.

– Это Ульяна, Антонина и Ираклий.

Эти имена заставили меня согнуться напополам от смеха.

Мне нравилось, что он почти успокоился, ухаживая за своими любимцами. Тики преследовали, их нельзя было устранить навсегда, но когда они пропадали хотя бы на время, Гончар становился похож на самого обычного человека.

– Это Амвросий, Турсунбек и Павел Геннадьевич – так звали одного из моих коллег. Он попал под поезд.

Не удержавшись, я все-таки хрюкнула со смеху.

Все эти тики – они были для него таким же естественным, как просто дышать. Мозг работал чуть-чуть не так, как у здоровых людей. Этакий персональный ад, который ты не заказывал, но вынужден принимать.

Все началось в детстве. Никто не знает, почему. Говорят, что «ген болезни» передается по наследству в пятидесяти случаях из ста. Мама с папой были здоровыми и не помнили, чтобы кто-либо из родственников страдал когда-то чем-то подобным, но доктор их заверил: «если прадедушка нервно кашлял, когда прабабушка спрашивала «где зарплата?», то все может быть».

Синдром развивался сверху вниз. Сначала голова: появлялись моргания, кивки, гримасы. Затем к ним присоединились руки, живот, дальше – непроизвольные движения ногами. И наконец, звуки. Куда ж без них. Тики вызывали боль в мышцах, изнеможение, и только сон мог дать облегчение, но лишь до следующего утра.

Ужасное состояние. Ты не можешь спрятать это, и сам спрятаться не можешь тоже.

В школе Ване было очень тяжело. Из-за тиков он не успевал за одноклассниками, а один из преподавателей даже высмеивал его болезнь: передразнивал, оскорблял и наказывал перед всем классом. «Не будешь учиться, станешь таким же дебилом, как Гончар», – говорил он ученикам.

На фоне растущего напряжения усиливались и гиперкинезы. Появилась острая потребность дотрагиваться с надавливанием и прощупыванием. Если мальчику не давали дотронуться до «так необходимого ему предмета» тик переходил в тяжелую форму с подергиванием и травматизмом.

Но Иван снова и снова учился жить с этим заболеванием и не жалеть себя. Тики менялись, какие-то появлялись, другие, к счастью, исчезали безвозвратно. Так как специфических лекарств не существовало, он экспериментировал с существующими – нейролептиками, от которых спал по восемнадцать часов в сутки, и поддерживающими препаратами, которые помимо прочных других побочных действий еще и сильно снижали давление.

Так он и решил отказаться от лечения вовсе. А значит, возможность быть самим собой противопоставил спокойствию общества. Прохожие частенько обзывали его наркоманом, соседи обвиняли в якобы агрессивном поведении из-за внешних проявлений болезни, собственная бабушка несколько раз даже пыталась изгонять из него дьявола. Но Иван все же не бросал попыток получить образование и найти свое место в обществе, хотя и нередко мечтал о возможности иметь стерильный бокс для передвижения среди людей, где хватало хамов и прочих неадекватно реагирующих на него экземпляров.

Я застыла у окна, наблюдая, как девочка-беспризорница, гладит трехногую дворняжку. Вроде не конченая дрянь, ведь чувствует же что-то, животных любит. Видно, просто некому было ее воспитывать. Или она совсем еще ребенок, глупый, неразумный. Ведь понимание и принятие того, что другой человек не такой, как ты, – это исключительное достижение взрослого человека.

– Лекарства нужны здоровым, чтобы они не замечали больных. – Бросила в сердцах, отворачиваясь от окна. – Раз не умеют на них нормально реагировать. – Добавила, уже понимая, что снова нечаянно подняла не совсем приятную для него тему. И прикусила язык.

Гончар сделал вид, что не услышал. Принялся молча сливать воду из аквариума. Видимо, устал уже пенять на судьбу, принял ее такой, какая есть.

Да. Дядя Ваня был для меня никем. Но я почему-то остро чувствовала теперь какую-то ответственность за него, беспокойство, тревогу. А временами даже казалось, что без меня мир просто рухнет ему на голову.

Илья

Моя душа теперь бьется в ней.

Никаких сомнений.

Там. В нескольких сотнях километров, в городе, где осталась она.

А я здесь… Без возможности позвонить и услышать тот самый голос. Чуть не тронулся умом, честно. Не помню, как трассу одолел, но точно с ее образом перед глазами. Пролетел быстрее ветра, даже препятствия все будто мне подыгрывали: гребенка показалась гладкой, подъемы пологими, ямы совсем не глубокими. Даже песок, вылетающий из-под колес напевал какой-то знакомый мотив.

Все пело. Мои сердце, душа, сам я.

Летел десять часов, как оголтелый, на своем фургоне, только бы быстрее увидеть ту, что смотрела на меня с фотографии, да так, что невозможно было не умиляться. Ту, перед чьей красотой чувствовал себя беспомощным, точно ребенок. Ту, которой нарвал цветов в поле у дороги, как последний болван.

Меня ж там комары жрали беспощадно, пока среди высокой травы носился, выбирая самые красивые веточки и бутоны. А я носился, ботаник хренов, придумывая, что скажу ей при встрече, и ни одно слово не было достойно ее внимания. Говорю ж, болван! Стопроцентный!

– Привет! – Подлетел к кафе с черного хода, наткнулся прямо на Виталика, ее коллегу. – Не ушла еще?

Паренек посмотрел на меня странно так, как на привидение. Вздохнул глубоко.

– К-кто? – Спросил, едва не заикаясь.

Закрыл за собой дверь, поправил сумку на плече.

– Как кто?! – Чуть не рассмеялся я, потрясая перед его лицом разлапистым веником. – Юлиана.

– Так ушла ведь… Не так давно… – И как-то странно заморгал, втягивая голову в плечи.

– Как? – Удивился я, опуская букет. – Куда? С кем?

– Как с кем? – Точно попугай повторил Виталик. – С тобой… На машине… – И покосился на грязный, припаркованный у дороги, фургон с байком на эмблеме, а затем снова на меня. – Только ты одет был норма… – Оглядел мою мятую толстовку, запачканную машинным маслом. – Эй, что, вообще, происходит? У меня, что, крыша едет? Ты ж…

– Нет, – почувствовал, что задыхаюсь. Воздух стал плотнее сизого дыма. – Все нормально. – Отмахнулся. – Нормально.

Обреченно развернулся, швырнул букет в урну и бросился к машине.

– Эй, как там тебя?

Нужно было ехать. Срочно. Куда? Сам не знаю. Бежать? Спасать? Все исправить?

А разве теперь можно было хоть что-то исправить?