19. Анечка

— Так ты себе нашла кого-нибудь?

Сухое жжение в глазах, сухой сахар пересыпается из ложечки в чашку, застывает горкой на пене капучино и постепенно тонет, вновь оставляя поверхность гладкой.

Сухой торт — крошки разбегаются, коржи ломаются, я разгоняю их ложкой по блюдцу.

Сухой воздух — сухие руки, хочется смазать их кремом или хотя бы помыть.

Сухой разговор.

Натянутый.

У меня похмелье, я не выспалась и меньше всего хотела с утра куда-то ехать.

— Нет, Ань, я тебе тысячу раз уже говорила, что завязала со всеми этими отношеньками.

Но старая подруга прилетела в Москву всего на пару дней и не встретиться с ней было невозможно.

Она привычно проигнорировала мое раздражение.

Когда знаешь человека больше двадцати лет, верхний слой просто пропускаешь.

Важно другое — то, что не изменилось в нас с пятого класса, когда Аньку перевели в нашу школу и в первый же день мы столкнулись в библиотеке у запертого шкафа с самыми драгоценными книгами. Шекли, Желязны, Ле Гуин, Брэдбери, Нортон, Хайнлайн — у меня до сих пор от перекатывания этих имен на языке замирает сердечко, а в те времена это было настолько пронзительно необъятное счастье, что разделенное на двоих, оно сблизило нас мгновенно. Меня в библиотеке знали и любили, ключ от шкафа выдавали по первой просьбе, и я протащила Аньку в волшебный мир прицепом.

Тогда мы казались двумя половинками одного целого. Сейчас — если бы встретились в нашем возрасте и положении, разошлись бы за километр, тщательно отплевываясь.

Она типичная «овуляшка» и «яжмать», верит в гомеопатию, чудо голодания и прочую нумерологию. Я же поклонница доказательной медицины, агностик и к детям отношусь со сдержанностью, переходящей в раздражение, когда в самолете меня три часа подряд пинают в спину и орут.

Ее любимое занятие — выносить мозг курьерам, продавцам и работникам ЖЭКа, а я с наслаждением этим любуюсь, потому что сама слишком скромный котик даже для того, чтобы сказать официанту, что блюдо было так себе.

Она обожает брутальных мужиков на хороших машинах, я же всегда предпочитала типаж «загадочный пиздостралец», у которого никогда нет денег на пиво и такси, зато он вчера снял новый артхаусный фильм на мобильник.

Уверена — я ее временами раздражаю не меньше, чем она меня, но нихренасебе стаж нашей дружбы списывает очень и очень многое.

Когда она прилетает в Россию, мы вместе шляемся по заброшкам, курим всякое и устраиваем коктейльные мини-вечеринки под просмотр «Мстителей», даже если у нее на руках свежий младенец. Тем более, что к пятому ребенку она стала относиться к ним философски, и ее дети разделяют это состояние, так что никакие взрывы Нью-Йорка на экране или ржач до середины ночи ее очередного сына не беспокоят.

— Слушай, а я себе такого мужика нашла! Он, конечно, женат, зато ты себе не представляешь, какой у него хуй! Его надо в музее выставлять!

— Хех… — я так и не привыкла к откровенным девичьим обсуждениям ТТХ очередного любовника, поэтому до сих пор смущалась. — А пользоваться-то умеет?

— Ооооо… — она закатила глаза. — Бедная его жена!

— Почему?

— Он умудряется ее затрахивать до смерти даже с учетом меня, представляю, как она мучается в перерывах между его любовницами!

— Ну ты как раз жаловалась, что бывший муж на тебя забил, наслаждайся, — я хмыкнула, не поднимая глаз и высыпала в кофе очередной пакетик сахара. Мне нравилось, как он ложится на плотную пенку капучино и не сразу тонет.

— Ну ты представь! Нет в жизни счастья. Один лез ко мне даже во сне и пока кормила, другой раз в год по праздникам. Оба были недовольны при этом мной! Мной!

— Знаешь, есть такое выражение: «Секс принадлежит мужчинам, но хранится у женщин». Если представить, что они именно так и думают, то все логично.

— Вот за это мне мой и нравится! — засмеялась Анька. — Он, конечно, ебарь-террорист, зато заводит так, что я его сама начинаю хотеть, как мартовская кошка.

— Как мама, кстати? Некстати, — спохватилась я.

— Мама себе тоже мужика нашла через какое-то там агентство. Израиль — благословенная страна! Даже в восемьдесят пять я не останусь без хорошего хуя! — она возвела руки к потолку. — Твоя как?

— Моя тоже нашла, — вздохнула я. — Живет с ним в деревне, счастлива, даже меня не достает, чтобы чаще звонила. А еще говорят, что после сорока шансов никаких…

— У нас с тобой хорошая генетика, дорогая! — Анька подняла свой кофе со льдом и чокнулась с моим капучино. — Так что ты в своем целибате тоже надолго не застревай. Книжки будешь писать, когда с постели перестанешь вставать.

— Отстань, мне и так хорошо, — я потерла сухие глаза.

Кто мне помешал взять тот самый свежевыжатый сок вместо кофе? Уже бы пришла в себя. А то сижу, как вареная, и на фоне Анькиной активности чувствую себя черепахой Тортилой.

На лежащем у чашки телефоне загорелся экран, показывая вызов абонента «Зеленоглазый миллионер».

Анька сунула любопытный нос и оглянулась на меня, широко распахнув глаза.

— Что, правда миллионер?! — сдавленным шепотом спросила она. — Или опять твои друзья по играм?

Я сморщила нос и что-то такое изобразила лицом, что можно было толковать как угодно.

— Привет! — сказала в трубку. — Чем обязана?

— Где ты и что делаешь? — Роман никогда не страдал от излишней тактичности.

— С подругой кофе пью.

— Так же, как со мной утром пила?.. — в голосе вспыхнули игривые нотки и проскользнула томная хрипотца.

И вроде знаю, что он нарочно, а все равно ведусь — и невольно начинаю улыбаться, закусив губу, чтобы приглушить первую острую реакцию.

— Кхм…

Я подняла глаза на Аньку. Она смотрела, прищурившись и что-то такое себе там уже надумала, что было совсем лишним.

— Вы где?

— А тебе зачем?

— Может, познакомиться хочу. Ты моих друзей видела, моя очередь.

— Ром, это не совсем удобно…

— Зови! Зови! — тут же вмешалась Анька. — Вместе веселее! Мы в «Кофеине» на Чистых! — сказала она, повысив голос.

В трубке прошелестел смешок.

— Минут через пятнадцать буду.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мы с Анькой еще немного поболтали, делясь новостями об общих знакомых, которых обе с трудом вспоминали. Но я видела, что ей прямо не терпится увидеть, кто там у меня «зеленоглазый миллионер», и заранее веселилась, представляя эту встречу.

Как назло, Роман подъехал как раз в тот момент, когда Анькин младенец проснулся, раскапризничался и потребовал замены памперса, пожрать и внимания к его драгоценной персоне. Она вздохнула и пошла выбивать у персонала кофейни ключи от пеленальной комнаты или хотя бы подсобки для работников. Я им заранее сочувствовала и снова от всей души завидовала такому умению.

Я ждала торжественного прибытия своего любимого зеленого «Порше». И только потому, что скучала и пялилась в окно, заметила, что Роман вылез из какого-то банального черного «мерса». Ну хоть длинного, шестидверного. И с водителем. А то ж совсем можно было скончаться от критичного недостатка понтов.

Роман был сегодня в черных узких джинсах и черной водолазке, загадочный и элегантный как французской актер. Чем-то он напоминал Венсана Касселя в лучшие годы.

— Привет! А где твой зелененький красавчик? С ним все в порядке? — забеспокоилась я.

Он подошел к столу, небрежно отмахнувшись от официантки, плюхнулся рядом и закинул руку на спинку моего стула.

— Мой красавчик сегодня не в форме, — цокнул языком.

— Авария? — испугалась я. — Когда ты успел?

— Нет, просто вчера, пока мы с тобой бухали, одна бешеная леди решила, что раз я не читаю смс, то надо написать на машине. Может, так до меня быстрее дойдет ее мысль.

— И как? Дошла? — я чуть не поперхнулась кусочком пирожного.

— Ой, не то слово, — фыркнул Роман. — Прямо в мозг дошла! Как увидел эту красоту, так сразу и дошла. Умеют некоторые доносить! Главное, моим менеджерам не подавать идею.

— Ты сейчас жалуешься или хвастаешься? — уточнила я. — У тебя подозрительно довольная морда для человека с испорченной машиной.

— Ха! — он подхватил мой капучино и прежде, чем я успела предупредить, что там примерно пятнадцать пакетиков сахара, сделал глоток. — Господи, что это? Замените это на нормальный кофе! — махнул он официантке, даже не взглянув на нее. — Знаешь, всегда любил страстных женщин. Ну расцарапают рожу… спину… машину… зато какие эмоции! И, главное, забыть такую красотку уже вряд ли получится!

Он лоснился как сытый домашний кот, будто ему и правда было в радость это все.

— А чего написала? — решила выяснить я с профессиональным интересом.

Потом использую в романе. Хотя за такую «страстную» героиню мне голову отгрызут.

— Вернись, написала, люблю тебя так, как никто никогда не полюбит.

Роман достал телефон из кармана, открыл галерею и показал мне фоточки несчастного «поршика», на котором весьма изящно было все это выведено золотой краской.

— И что? Вернешься? — спросила я, ухмыляясь.

— Ты с ума сошла? — изумился он. — Зачем?!

— Ну, такая страсть, такая страсть…

— Я тебе… потом объясню, — сказал он, потому что в этот момент к столу вернулась Анька с довольно сопящим сыном.

Еще за несколько шагов до столика походка ее отчетливо изменилась. С той секунды, как она засекла Романа, в ее движениях появилась такая грациозная томность, что я невольно вспомнила давешних танцовщиц со средневековой вечеринки. Ах, вот где я видела такие жесты! Прямо-таки сочащиеся чистым сексом.

Как эта женщина, родившая полгода назад, умудряется сохранять такую форму — никогда не понимала! Бедра стройные, живот плоский, а грудь только лучше стала после пятерых детей.

У нее даже волосы лежат идеальными прямыми прядями, словно она делает все эти миллионы дорогущих процедур — выпрямление, ламинирование, ботокс и чем там еще людей мучают. Только я Аньку знаю с двенадцати лет и у нее всю жизнь такие волосы.

Натуральная блондинка, как с картинки. И глаза карие, яркие.

«Аристократическая порода», как она в детстве регулярно хвасталась.

И вот теперь вся эта убийственная мощь глянца была направлена на одного такого зеленоглазого.

Это она еще его голос не слышала, «Порше» не видела и про то, что он настоящий миллионер, а не какой-нибудь мой обычный приятель — не знает. Чисто на внешность среагировала.

Он же страшный!

Глаза — ладно, мой фетиш. Но она его нос видела, а?

А водолазка эта?

И, между прочим, мышцы тоже не бугрятся, как у ее любимых качков.

Вообще-то я больше привыкла к тому, что у меня нетрадиционный вкус на мужчин — когда я показываю фотки своих избранников, подруги обычно вежливо молчат. Потом, когда меня уже отпускает флер влюбленности, я понимаю, что не так. Они все такие… нестандартные. У актера такая нестандартность была бы фишкой — Камбербэтч или Хиддлстон так-то довольно страшненькие, если пристально поразглядывать. Обычные же парни их харизмой не обладают.

Хотя ладно, Роман обладает. Еще какой харизмой, вон аж сияет весь.

— Рома, Аня, думаю, можно на ты, — по-быстрому представила я их друг другу, когда подруга изящно скользнула на свое место.

— Между вами что-то есть? — поинтересовалась Анька, переводя взгляд с меня на Романа.

— Нет, мы просто друзья! — поспешно сказала я.

— Рома? — решила она уточнить.

— Что? Ну, раз Алиса так говорит, значит, правда? — холодно улыбнулся Роман.

Он закинул ногу за ногу, склонил голову и посмотрел на нее таким пронзительным взглядом, что Анька аж заерзала на стуле, переплетая длинные ноги под ним и поглаживая пальцами ручку ложечки.

Очень… намекающе поглаживая. И Роман это тоже отметил долгим взглядом.

Анька хорошо умела во весь этот флирт.

Я, в общем, на личную жизнь сроду не жаловалась и с восемнадцати лет не оставалась одна дольше, чем на пару дней — пока не решила начать писать романы. Но толп поклонников «для гордости» у меня не было никогда. И, если мы шли в бар с Анькой и ее сестрой, то все мужики клеились к ним двоим, умеющим вот так строить глазки, так закидывать ногу за ногу, так заправлять прядь волос за ухо.

Так, чтобы все окрестные носители Y-хромосомы нервно сглатывали и откашливались.

А я обычно сидела в сторонке и тихо пила свое пиво. Нет, мне и не надо было такого внимания — что мне могли предложить эти парни из бара? На мой взгляд, одноразовый секс не стоил всех рисков и неудобств, с ним связанных.

Заводить легкие знакомства — тоже не мой профиль. А вот Роман с Анькой уже успели сцепиться языками и обменяться главной социальной информацией друг о друге.

— Так, значит, Ань, ты эмигрировала в Израиль? А почему? — поинтересовался Роман, улыбаясь.

Официантка, которая принесла ему эспрессо и новый капучино мне и Аньке, приняла улыбку за свой счет и тоже расплылась.

Да что они все в нем находят!

— В России я была неудачницей, поэтому решила попробовать начать все с начала, — легко поделилась Анька. — Ну, и детей хотела много, а на родине на меня с тремя уже смотрели как на ненормальную!

— Ты с мужем уехала? — он сощурился.

— О, нет… Одна! Мужу пришлось отдать квартиру, чтобы он разрешил увезти детей.

Анька скривилась, а я вздохнула, вспоминая эти жуткие суды и ее мудака, который изгалялся, как мог, понимая, что держит ее за горло. Торговался до последней капли крови и в придачу к трешке чуть не выцыганил новую машину.

Я тогда молчала изо всех сил, стараясь не произнести фразу «я же говорила!», потому что Анька была единственной известной мне женщиной, которая выходила замуж, точно зная, что будущий муж — мудак.

У нее так протест против родителей выражался. И запоздалая сепарация. Что я могла ей сказать? В четырнадцать, во время своего протеста, я творила вещи похуже. Правда, от меня в те годы никто не зависел.

— И как, удалась новая жизнь? — полюбопытствовал Роман, все так же пристально глядя ей в глаза. — С детьми получилось?

— С детьми в процессе! — Анька засмеялась и качнула коляску с сыном. — Да и с остальным тоже. Но мне там определенно больше нравится. Люди там… другие. Более общительные. Добрые. Отзывчивые.

— А как у тебя с религией? Приняла иудаизм?

— Ой, я совсем не по этому делу! — отмахнулась Анька. — Нам пришлось со вторым мужем на Кипр летать, чтобы пожениться и потом опять, чтобы развестись, мы оба не религиозные.

— О как, успела два раза замуж сбегать, — восхитился Роман и кивнул мне: — Алис, а ты все из-за первого переживаешь!

Анька удивленно подняла тонкие брови.

— Встретила недавно известного тебе товарища, — пояснила я.

— О чем говорили?

— О книгах… — туманно сообщила я.

При Роме не хотелось откровенничать. Я к ней летала перед самым разводом. Тяжело тогда было, меня мотало от «ненавижу козла» к «буду любить его вечно», и Аньку это изрядно подбешивало.

— А чем по жизни занимаешься? Кроме важного дела размножения такой красоты? — снова влез Роман, выдержавший в разговоре паузу, которую мы ничем не заполнили.

Он кивнул на Анькиного сына.

Она свернула шарик из салфетки и кинула его в коляску, словно игрушку коту. Тот радостно ухватился за него и начал мусолить.

— Я пошла учиться на дизайнера одежды, — сообщила Анька, покачивая коляску машинальным движением опытной матери. — Потрясающе интересно — особенно мужской! Всегда хотела приодеть мальчиков так, чтобы они были не меньше конфетками, чем девочки, но не стеснялись этого.

— О, интересно… — Роман подался к ней, даже убрал руку со спинки моего стула. — Уже разработала какие-то фасоны?

— Нет, — засмеялась Анька, — Я пока только учусь. Но я бы взяла тебя в модели…

Она говорила с легким придыханием, сексуально, даже чуть карикатурно, но это ее никогда не портило. Некоторые вещи органично смотрятся у одних людей и комично у других.

Анька мне как сестра — хоть и была она всегда совсем другая, не похожая на меня абсолютно. Даже странно, что из двух книжных девочек одна так и выросла книжной до мозга костей, как я, а другая, как она, — со временем полюбила парней, шмотки и дискотеки.

Пока я колупалась со своим недодесятком любовников, она соблазняла всех, на кого падал ее взгляд. Говорила, что просто любит секс.

Разный.

Рискованный, разнообразный, яркий.

Я никогда не верила в сказки, что можно хотеть кого-то до такой степени, что забываешь о презервативах, времени и том, что у тебя есть любимый человек. Она же меня уверяла, что иногда просто теряешь контроль. Голова плывет, гормоны бушуют и будь вокруг хоть последний день Помпеи — пофиг! Кстати, ведь и в Помпеях нашли окаменевшую парочку влюбленных, которым не терпелось.

Что-то такое я и наблюдала сейчас между ней и Романом.

Она плыла, он тоже. Взгляды их друг на друга становились все более долгими, паузы в беседе все более напряженными. Они придвигались друг к другу все ближе, и остановить это было практически нереально. Потому что происходило оно в каком-то ином пространстве, законы которого я не понимала.

— А можно меню? — попросила я у официантки, чтобы хоть чем-нибудь занять руки. — Подождите, не уходите, я хочу сразу какой-нибудь десерт заказать.

Официантка осталась, но тоже покосилась на эту парочку, которая уже обсудила Мертвое море и перешла к Красному. Впереди было еще Средиземное и озеро Кинерет, а там можно и до более мелких водоемов дойти…

— Что такое малиновый мильфей? — спросила я, тыкая пальцем в строчку. — Тут нет картинки.

— Так вы сходите, посмотрите на витрине у нас! — посоветовала она. — Там все десерты выставлены и состав написан.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Окей! — я поднялась.

Думала, они и не заметят моего ухода, но Роман через минуту тоже оказался рядом с витриной, где красовались разноцветные пирожные.

— О, ты хочешь десерт? — фальшиво удивилась я. — Разве тебе не сладко от эмоций?

— Алис… — начал он каким-то странным тоном.

Но я его перебила:

— Ром, переспи с Анькой, пожалуйста.

О, мне удалось его удивить!

Даже челюсть отвисла.

Роману понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

Он нахмурился:

— Ты ебнулась, что ли, красавица моя? Зачем?

— Прошу тебя! — повторила я.

— Но зачем?!

— После этого я буду испытывать только отвращение при мысли о тебе, — честно призналась я.

— Ты ревнуешь к ней, что ли?

Он уже пришел в себя и снова принял свой обычный ехидный вид.

Я устало поморщилась:

— Не притворяйся, что между вами ничего не происходит. Уже вся кофейня готова выйти перекурить.

— Ну и что? — Роман пожал плечами, но усмешка у него была злой. — Сама же сказала, что мы с тобой просто друзья.

— Сказала, ага. И утром сегодня ничего такого между нами не было, — фыркнула я ядовито. — Все, не еби мне мозг, Ром. Просто сделай это.

— И что, полегчает тебе?

Он засунул руки в задние карманы джинсов и стоял на расстоянии метра от меня. И даже не понижал голос, так что работники кофейни даже перестали включать свои громко жужжащие кофемолки и миксеры и внимательно прислушивались к нашей драме.

— Еще как! — широко улыбнулась я. Не можешь переломить ситуацию — наслаждайся. Сделай людям шоу. — Никогда не участвовала в боях за мужиков, Ром. Как только он сделал шажок в сторону другой — все, он мне перестает быть интересен.

— Прямо-таки перестает? — сощурился он. — Совсем-совсем? И как — работает?

— Нет, конечно, я же живая, — фыркнула я. — Но внешне все выглядит именно так. Лучше один раз переломаться и забыть, чем регулярно страдать от ревности.

— Ты просто боишься проиграть, — поддел он меня. — Поэтому сдаешься заранее.

— Разумеется, боюсь! — я посмотрела на него с изумлением. — Все боятся.

Он хмыкнул, и я поправилась:

— Кроме тебя, конечно! Но если ты считаешь, что я сдаюсь и не участвую в боях за тебя, потому что у меня нет шансов победить, нам тем более не стоит начинать.

Он стоял и молча на меня смотрел. Хотелось бы думать, что осмыслял сказанное, а не пытался сообразить, как бы покруче меня поддеть.

Я давно знала, что откровенность — самое лучшее оружие с тех пор, как мы выросли.

Взрослые держат лицо и скрывают свои чувства. Поэтому другие взрослые, говоря им злые вещи, ожидают, что те вернутся домой и там будут тихонечко рыдать в подушку. Таковы правила социальной игры — да и сетевого троллинга тоже.

Но если разрыдаться прямо на месте, если написать, что тролль прав, и ты действительно такое убогое создание, как он говорит, и, пожалуй, жить тебе больше незачем — это выбьет агрессора из колеи.

Если он не психопат, то может даже попросить прощения. И в следующий раз задумается, готов ли к таким реакциям на свои слова. К настоящим.

— Нет, я не могу этого сделать, — наконец сказал Роман. Медленно, будто каждым словом нащупывал неверную тропку через болото. — Не хочу стать причиной распада вашей давней дружбы.

— Ты-то? Причиной?! — я засмеялась. — Господи, Ром, ты только нас с ней считаешь такими идиотками или вообще всех женщин мира? Похерить двадцать лет дружбы из-за мужика?..

Когда-то Анька уже переспала с моим парнем. Нам было двадцать, мы были без башни вообще и как-то решили замутить групповушку. В процессе мне что-то стало не в кайф, я не выдержала и слиняла. Они как будто не заметили и продолжили вдвоем.

С тем парнем у нас было еще много задорного треша, который мне очень хотелось описать в романе про свою юность. Но пока писала, я поняла, что аудитория и малую его часть с трудом переваривает. Поэтому ограничилась парой не самых скандальных эпизодов.

А вот с Анькой мы даже не поругались. Как ни старалась, я на нее обидеться так и не смогла — для нее это был проходной эпизод. Ну, вот есть секс — чего бы не взять? Тем более, я сама предложила. Парень ей был до лампочки — как я уже говорила, вкусы у нас были слишком разные. Да и не стала бы она перебегать мне дорогу. Она тоже не дура портить дружбу из-за какого-то члена.

Сейчас, спустя двенадцать лет после той истории, шансов на то, что Роман нас поссорит, было еще меньше.

Я еще раз осмотрела витрину с пирожными и ткнула пальцем в оранжевую сферу — манговый мусс с карамельной начинкой.

— Вот это, пожалуйста. Мильфей меня больше не интересует, — я ободряюще кивнула официантке, которая со сдержанным любопытством стреляла глазами то в меня, то в Аньку, то в Романа, — и пошла обратно к нашему столику.

Мне и правда нужно было, чтобы он ее трахнул. Чтобы увидеть наглядно, что он из себя представляет и избавиться от опасной привязанности. Роман успел слишком глубоко забраться мне под кожу, и это пугало до одури.

Будет больно.

Отлично.

Я потратила на психотерапию бешеные деньги и хотя бы одной полезной вещи там научилась. Если человек причиняет мне боль — я больше не могу испытывать к нему нежные чувства. Просто срабатывает предохранитель, и все выключается.

Лучше сейчас, пока все не зашло слишком глубоко, и я смогу переварить эмоции и направить их в книги. Потому что чем дальше, тем больше шансов у этой истории разбить меня на кусочки.

Настолько мелкие, что в этот раз я обратно рискую уже не собраться.

Роман вернулся к нам с двумя вазочками с фруктовым салатом. Одну поставил перед Анькой:

— Любишь такое?

— Взбитые сливки? — она засмеялась — переливчато и томно. — Обожаю. И не только для еды…

— О, смотрю, мадам знает толк, — оскалился он.

Что ж, это можно считать за согласие?

Я ковырнула разок пирожное, убедившись, что внутри и правда нежная сливочная карамель, допила свой кофе и бодро сказала:

— Так, народ, я сейчас отойду в туалет, а вы покараульте пока мое пирожное, чтобы никто не покусился!

— Ага, — отмахнулась Анька.

Они смотрели друг на друга так, что от электричества между ними можно было запитать парочку холодильников и настольную лампу.

Анька медленно слизывала сливки с длинной ложки, Роман не отрывал взгляда от этого зрелища.

Я сделала два шага от столика и вернулась уточнить:

— И сами не сожрите!

— Ой, да иди уже! — снова отмахнулась Анька. — Ром, а что ты думаешь насчет…

Я не слушала дальше.

Подхватила свой рюкзак — девушки ведь берут сумки в туалет, верно? И оставила свое одинокое манговое пирожное в заложниках. Пока они там флиртуют, оно будет потихоньку таять, теряя свою безупречность и оставаться напоминанием, что я вот-вот вернусь. Разве кто-нибудь бросил бы такое потрясающее пирожное навсегда?

А я пока обогну стойку бара и выскользну на открытую веранду.

Там мне осталось лишь перешагнуть весьма условную ограду между столиками и тротуаром и впрыгнуть в удачно подъехавший трамвай.

Все это не заняло и пары десятков секунд, но почему-то, вцепившись в поручни на задней площадке, я тяжело дышала, будто только что поставила мировой рекорд в беге на сто метров без подготовки.

Пока трамвай еще ехал по прямой, удаляясь от кофейни, я не могла отвести глаз от ее дверей, будто до последнего ждала кого-то, кто выйдет оттуда. Но рельсы вильнули, закругляясь, и столики, полосатый навес и вывеска, от которой у меня теперь будет немножко сжиматься сердце, скрылись за поворотом, а я упала на ближайшее свободное сиденье и медленно выдохнула.

Всегда любила кататься по центру на трамвае. Он постукивает колесами, коротко звякает на стрелках, шуршит листвой, пробегая под развесистыми деревьями Бульварного кольца. За окнами разливается солнечное лето — и город живет своей жизнью, за которой я наблюдаю, как в кино.

Едут мимо люди на велосипедах и самокатах. Некоторые из них по-модному бородаты, а некоторые выглядят как нью-йоркские банкиры, только в кроссовках.

В книгах, разложенных прямо на асфальте, копаются две девочки в клетчатых юбках, не обращая внимания на окружающих, а маленький белый щенок с рыжим пятном на боку мешается под руками и совершенно не обижается, когда его отпихивают со смехом.

На бульваре веселый человек в красных штанах и разноцветном цилиндре выпускает гигантские мыльные пузыри, а малышня лет трех-пяти носится за ними с диким визгом, который сменяется плачем, когда брызги попадают им в глаза.

По натянутому между двумя деревьями в маленьком сквере канату идет худенькая девочка в обтягивающих шортах. Канат высоко, метрах в полутора от земли, а девочка без страховки, но она ни разу не ошибается и начинает улыбаться уже на середине дистанции.

Главное — не забывать дышать.

Тогда эти маленькие сценки увлекают меня, растворяют комок в горле и не дают скатиться в черноту. Вытягивают на поверхность — посмотри, сколько в мире еще потрясающих вещей!

Я дернулась, почувствовав прикосновение к бедру, но тут же успокоилась — это всего лишь вибрировал телефон.

Анюта:

Ты куда пропала? Этот твой миллионер предложил меня подвезти до дома, чтобы я по метро с коляской не колдобилась, ты же не против?

Алиса:

Нет.

И я занесла обоих в черный список.

Не хочу знать, чем закончится для них этот день.