40. Покой
За что ненавижу свой организм — так это за абсолютно неромантичный, но мощный инстинкт самосохранения. В голове я вся такая девочка-декаданс, бледная, худая, изнуренная курением опиума и каплями ландаума поэтесса с туберкулезом. А в реальности — из крестьянского рода, круглолицая сильная девка, которую кирпичом не пришибешь.
Поэтому отсидев себе попу на раскрошенном асфальте, я вздохнула, достала из одного кармана куртки еще ночью разрядившийся телефон, из другого — пауэр-банк с проводом и буквально через пять минут уже поднималась навстречу такси. Индифферентный, а скорее сонный водитель Олжабек не моргнув глазом ввел в навигатор названный дом и так же, без комментариев, высадил меня у главного входа в клинику неврозов.
У каждой приличной истерички есть, куда приехать, когда ехать больше некуда. К своим годам я уже уяснила, что алкогольные возлияния в хорошей компании помогают намного хуже грамотного психотерапевта и правильно подобранных таблеточек.
— А работаете вы кем? — спросил меня дежурный психиатр, методично заполняя карту под мой чересчур художественный рассказ о том, как я гуляла у заброшенного завода, и что к этому привело.
— Писателем… — обреченно сказала я.
— Кхм… — он на некоторое время перестал печатать, смерив меня сочувственным и совсем не профессиональным взглядом. — Замужем, дети?
— Нет и нет.
— Кхм… — сказал он снова и задумался. — Хорошо. Флюорограммы, я так понимаю, нет?
— Нет, — вздохнула я, уже готовясь собирать манатки и отправляться воплощать план «Б» с возлияниями.
— Хорошо… То есть, плохо. Но… — он постучал пальцами по столу и повернулся ко мне. — Это я могу решить. Но положу тебя к нам, Алиса, только при одном условии.
Как непринужденно врачи переходят на «ты»! Меня всегда умиляло. Но качать права в кабинете психиатра — не лучшая идея.
— Каком условии? — спросила я.
— Ты отдашь мне свой телефон до конца госпитализации. И разрешение на выход за территорию я тебе дам только через пару недель. Есть кому тебе вещи привезти?
— Есть… — растерянно ответила я. — А почему…
— Ты рыжая, — спокойно сказал психиатр, как будто это все объясняло. — Рыжие всегда слишком тонкокожие.
— Я крашеная!
— Это неважно! — отмахнулся он. — Ты типичная наша. Не удивлюсь, если станешь частой гостьей. С первого взгляда видно, у меня опыт. Внешность, взгляд, одежда. Так что палату подберем поуютнее.
Он снял очки и посмотрел на меня неожиданно смягчившимся взглядом. Покачал головой и мягко добавил:
— Отдохнуть тебе надо от них, Алис, — он махнул очками куда-то за окно. — Хорошенько отдохнуть.
А пока я подписывала бумаги о согласии на госпитализацию, где-то там, совсем недалеко по меркам Москвы, Роман Витт надевал обручальное кольцо на палец другой.
Сладкой.
На часах полдень, на календаре август.
Длинные коридоры тянутся из одной вечности в другую.
На стенах зеркала. Зачем могут понадобиться маленькие овальные зеркала на стенах коридора больницы? По какой срочной надобности и кому может потребоваться посмотреть на себя по пути на уколы, за таблетками и померить давление?
Нормальные люди сказали бы, что это часть психологического настроя. Когда пациент идет на поправку, он активнее интересуется своей внешностью, умывается, расчесывается. А в клинике неврозов тем более. Зеркала — напоминание.
Странно. В обычных больницах часто зеркал нет даже в туалетах.
Но кто-то их повесил. Придумал обоснование, написал в докладной записке, одобрил, включил в бюджет, посчитал, подписал, согласился, выделил, подобрал, закупил, вызвал рабочих, повесил и отчитался. Кто-то, кто наверняка знал, зачем это делает. Поэтому никто и не смотрит в эти зеркала. Он. Знал. Зачем. Это. Делает. А другие не знают.
Поэтому я проскакиваю мимо, стараясь в них не смотреть.
Вот в лифте зеркало почтенное, с медным оттенком и всегда мне льстит, показывая красивую девушку со светящейся кожей и шелковыми волосами.
Еще неизвестно, кого я увижу, если загляну в зеркало в коридоре.
Но хватит о зеркалах.
На часах полдень. На календаре август. Пост медсестер всегда пуст.
Только если подойти к нему и подождать, из дымки августовской жары может соткаться веселая — и рыжая! — медсестра. Словно она не человек, а полуденница, мара, живущая в прожаренных солнцем полях пшеницы, где стрекочут кузнечики.
Совершенно неважно, что там, за окном зима, снег и вечер. Здесь всегда полдень и август.
Мне сложно даются знакомства с новыми людьми. Я — живое воплощение шутки про то, как интроверты заводят друзей. В 95 % случаев они считают, что собака или кот — тоже друг. В остальных 5 % какой-нибудь экстраверт замечает их, забирает себе и начинает дружить, невзирая на сопротивление. К счастью, на мой век экстравертов хватает.
Но здесь — словно другой мир. Люди вокруг рассказывают свои истории легко, будто попутчикам в поезде. Иногда — не словами.
Тамара Павловна, сморщенная сухая старушка с безупречной осанкой в толстой белой шали и ровно в тон ей седыми волосами.
Она живет в старом общежитии. Кажется, что в двадцать первом веке в Москве не должно остаться таких мест, но они есть — и люди живут целыми семьями в таких крошечных комнатушках.
Тамара Павловна живет одна, по меркам общежития это — счастье. Но она ложится в клинику четыре раза в год, как по расписанию — это ее отпуск от человеческого ада общего коридора.
Здесь она ходит медленно и с достоинством, наслаждаясь тем, что не нужно уворачиваться от бешено носящихся по коридору детей.
Тамара Павловна глуховата, поэтому отлично спит даже в своей комнатке с тонкими стенами, где никогда не затихает шум — и, увы, по той же причине не слышит, как на самом деле громко она портит воздух во время своей королевской прогулки. А может слышит, но в ее возрасте, с ее жизнью, диагнозом, характером и лечением она может себе позволить аристократическую гордость принятия всей подобающей физиологии.
Ангелина садится всегда только во главе стола.
Она приходит в столовую первой и пока другие собираются после анализов и уколов в процедурной, уже заканчивает есть и торжественно пьет чай с молоком и сахарной плюшкой.
Эти плюшки ей с самого утра привозит дочь — тринадцатилетняя серая мышка, внешность которой никто не может запомнить. Она проскальзывает в отделение, едва начинают пускать в клинику, и достает из рюкзака еще горячие булочки. Их пекут в монастыре, куда она успевает забежать по утрам еще до больницы и школы.
Ангелина никогда с ней не разговаривает, только торжественно целует в лоб и отбывает в столовую.
Марьяна не ест в столовой. Она получает свою тарелку с кашей и несет ее в палату. А потом приходит за второй — для соседки.
Глаза у нее темные, с поволокой. Она идет неторопливо, сохраняя достоинство. Иногда случайно наклоняет тарелку, и каша опасно ползет к краю. Кто-нибудь из проходящих мимо обязательно поправляет ее руку. Марьяна светло и беспомощно улыбается и долго благодарит, опуская глаза в пол.
Поволока — это катаракта. А улыбка — эволюционная стратегия. Не трогайте меня, злые хищники и добрые люди, я беспомощна, мила и безобидна. Не надо меня есть, я вам еще пригожусь. Например, чтобы почувствовать себя добрыми людьми, а не злыми хищниками.
Очень жаль, что я забросила свою фантасмагорию о ведьмах. Собрать тут характеры — ах, как бы получилось…
Но я выгорела дотла и впервые в жизни не тащу в свой блокнотик ярких людей и интересные истории, которые они рассказывают. Часть меня как будто больше не существует, и я даже не чувствую фантомных болей в отрезанных конечностях.
Первые два дня я была одна в палате, но потом ко мне подселили очень красивую и грустную блондинку. Худую, с огромными глазами, узкими бедрами и бледной до серости кожей.
Первое, что я подумала про нее — анорексичка.
Первое, что она подумала про меня — что я прячусь тут от сумасшедшего любовника, который гонялся за мной с ножом.
Это мы выяснили вечером, когда разговорились, а сначала не успели даже познакомиться, когда в палату ворвалась ее мама — полная копия дочери. Длинные пальцы, белая кожа, огромные глаза. Только вокруг глаз морщины, кожа высохла, а узкие бедра чуть-чуть более грузные, чем у дочери.
— Танечка, ну так нельзя! — громко начала она с порога. — Если ты чувствуешь, что заболеваешь, сразу надо идти к медсестрам и требовать градусник! Они тут тебе пневмонию лечить не будут! Где твои носки? Замотай горло шарфом, оно у меня тоже слабое, только ангины нам тут не хватало. Поставила градусник? Сядь на стул, я сейчас все застелю.
И пока заботливая мама застилала больничную койку домашним бельем в цветочек и протирала все доступные поверхности антисептиком, мы с Танечкой смотрели друг на друга, забившись каждая в свой угол — в схватке взглядов решая, кто в этот раз будет в роли экстраверта, приручающего своего домашнего интроверта.
В клинике мне хорошо. Время тут свернулось калачиком, как полосатая кошка, уткнулось носом в собственный бок и кажется — мир снаружи не может проникнуть внутрь без разрешения.
Это не настоящий сумасшедший дом, хотя я лихо зову это место про себя «дуркой», чуть-чуть бравируя этим. Но все-таки особенное место, где можно снять с себя часть ответственности. И бродить, где хочется, заглядывая в потайные уголки большого сада, где прячутся заснеженные фонтаны, старинные беседки и чугунные скамейки прошлого века.
Можно не бояться, что на тебя прикрикнут за то, что зашла туда, куда нельзя. Что взять с сумасшедшей? Ласково улыбнутся и проводят обратно к главному корпусу и даже объяснят, как обращаться с кофейным автоматом. У него тоже тонкая душевная организация — просто засунуть купюру недостаточно, нужно быть ласковой и терпеливой.
По вечерам в маленьком флигеле в глубине территории проходят сеансы музыкотерапии. Ворчливый дядечка долго распаковывает электронное пианино, выставляет режим органа и час-полтора играет что-то умиротворяющее. Немногочисленные слушатели все это время сидят тихо, с закрытыми глазами и думают о своем.
По заснеженным тропинкам рыскают разноцветные кошки, и если пройти по их следам, можно попасть на задворки кухни, где в рядок под навесом выставлены миски с мясными обрезками и сметаной.
Там же прячутся те, кому лень или некогда выбегать за территорию, чтобы выкурить сигарету. Стоят на отдалении друг от друга, делают вид, что не замечают других нарушителей, и только сизоватые струйки дыма сплетаются между собой, общаясь вместо их хозяев.
Я послушно пью назначенные таблетки и сплю как в детстве — десять часов ночью и еще парочку днем. Не пропускаю йогу по утрам, которая тут вместо зарядки, и измерение давления по вечерам. Обхожу одного за другим врачей-специалистов, которых, кажется, держат для развлечения пациентов, чтобы было чем заняться после завтрака.
Ловлю медсестер-полуденниц, чтобы попросить второе одеяло, и добрых поварих, чтобы выклянчить чая на вечер. Уношу его в термосе в палату, где мы болтаем с Танечкой, расставляя на подоконнике разноцветные свечи. По ушам за нарушение пожарной безопасности нам дать некому, после девяти вечера не найти уже ни врачей, ни полуденниц.
А когда соседка засыпает, я накрываюсь одеялом с головой и выдыхаю во тьму под ним еще больше тьмы из себя. Все то, что я держу целый день внутри, свернув в тугой комок в центре груди.
Роман.
От одного имени, даже произнесенного мысленно, даже услышанного случайно и вообще по другому поводу, начинают течь слезы.
Я не знаю, как дышать без него.
— Дайте мне таблетку, чтобы забыть последние полгода, — прошу я на очередном приеме у своего лечащего врача.
Он привык ко всякому, даже бровью не ведет.
— Такого пока не изобрели… — разводит руками и усмехается. — Хочешь галоперидольчику, Алис? Могу выписать.
— А что, им до сих пор кормят? — удивляюсь я. — Может, еще и лоботомию делают? Можно мне? Только вырезайте весь мозг сразу, пожалуйста. Ой, а электричеством не лечите?
— Лечим, — отвечает врач и ржет, глядя на выражение моего лица. Хорошо, когда твой психиатр на той же волне. — Давай запишу тебя на электрофорез.
Он поворачивается к монитору, а я поспешно говорю:
— Нет, спасибо, я еще от циркулярного душа не отошла! Попозже!
— И зачем тебя в душ понесло?
— Водолечение же, — развожу руками.
— Там есть еще хвойные ванны, — качает доктор головой. — Гораздо более комфортная процедура.
— Ванны за деньги, а душ был бесплатно!
Он ухмыляется и пишет еще одно направление:
— Хорошо, тогда еще на иглоукалывание сходишь, оно тоже бесплатно.
— Не поняла, мы меня лечим от депрессии или от жадности? — возмущаюсь я.
— Кстати, о депрессии, — спохватывается психиатр. — Хочу направить тебя к психологу. В нашем отделении бесплатно прекрасная девочка, сразу после института… — хитро смотрит он на меня. — Но в соседнем принимает самый опытный сотрудник, он тут уже сорок лет работает. Тебе понравится. Правда расценки у него рыночные. Пойдешь?