39. После рассвета

Говорят, самое страшное время — перед рассветом. В самый темный час ночи к человеку приходят потаенные страхи и скрываемая днем боль. Тяжелые приступы болезни случаются глубокой ночью, и умирают люди чаще в Час Волка, когда до восхода солнца остается совсем недолго. Просто не хватает сил дождаться.

Но это нормальные люди.

Для меня самым тяжелым временем всегда было утро.

Тот самый час, когда мир жаворонков, позавтракав, приняв душ и помахав на прощание близким, энергично мчится на работу.

Кипит жизнь, ругаются люди в автобусах, слушают подкасты по мотивации в пробках автомобилисты, а не проснувшиеся совы трясутся в вагонах метро, нервно вцепившись лапками в стаканчики с кофе.

Когда начинается новый прекрасный день.

Тогда-то тяжелее всего — возвращаться от любимого, но не любящего мужчины, пряча глаза за темными очками. Ехать в институт с похмелья, мечтая о бутылке холодной минералки. Выползать из ночного клуба, чувствуя опустошение и усталость.

Я не успела сбежать из гостиницы до рассвета, как положено тайной любовнице почти женатого мужчины — и была наказана десятибалльными московскими пробками, не оставившими шанса хорошенько поплакать в такси.

Промерзлый асфальт ложился под ноги дорогой в ледяной ад. Ветер замораживал чувства, и уж ему-то я была благодарна, как никогда.

Можно притвориться, что девушка просто вышла прогуляться по центру. Ну да, зимой. Ну да, утром. Ну да…

Я то прятала замерзшие пальцы в рукава куртки, то цеплялась ими за шершавые кирпичи зданий, холодные прутья заборов, облупленные перила моста над черной зимней рекой.

Быстрая и блестящая, как морская змея, она скользила между серыми каменными набережными — завораживающая… Пугающая…

…влекущая.

Тонкая цепочка просыпалась в ладонь мелким золотым песком, сиреневые лепестки выцвели на зимнем свету. Кулон еще хранил тепло моего тела и воспоминания о касании пальцев Романа. Он вообще слишком много в себе хранил.

Я размахнулась и со всей силы швырнула его в черную речную воду. Не увидев даже всплеска среди переплетения гладких струй.

Люблю пафосные жесты.

Однажды я придумала себе красивую историю — и придумала даже, что она мне приснилась, так хотелось чего-то необычного в жизни.

Суть была в том, что мне обязательно надо подарить образок моей святой покровительницы Каллисты, в честь которой я была крещена, мужчине, который забежит в церковь с безумными глазами и будет ставить свечи перед разными иконами.

Взяла с собой недоумевающую от таких раскладов подругу и отправилась в ближайший храм.

Что самое интересное — такой мужчина там и правда появился. Может быть, я чуточку чересчур романтически интерпретировала его вид, мысленно добавив безумия, да и свечки он успел поставить всего две…

Но подошла и — я! стеснительная интровертка! — попыталась всучить ему этот образок бормоча что-то о том, что он непременно поможет.

Не знаю, как — но убедила его взять и тут же, подхватив подругу, сбежала на улицу. Лишь краем глаза заметив, как он рванул к священнику, чтобы настучать… в смысле посоветоваться, конечно, посоветоваться, что делать с нежданным подарком.

Не знаю, чем это все кончилось. Дешевенькую цепочку я точно так же торжественно бросила в реку, едва отдышалась от нашего бегства.

Вечно придумываю себе сказки и увлеченно в них живу. Некоторые называют это бегством от реальности. А я их жизнь — унынием и скукой. Каждому свое. Кому-то танцы фейри, кому-то сковородка по акции.

Зато их не ломают такие банальные истории, как мимолетная интрижка в тридцать с хвостиком лет, от которой не осталось никаких видимых последствий — ни ребенка, ни плюсика в анализах на ЗППП, ни чужих кредитов.

Следы остались только невидимые. Переломанное, искореженное сердце, едва бьющееся в груди, да черная дыра в том месте, где после развода была хоть и выжженная, но все же земля.

Я так долго бродила по улицам, уже забыв о том, что можно вернуться домой, что совсем перестала чувствовать холод. Зато и боль тоже ушла, осталось пустое оцепенение, словно из несовершенной оболочки куда-то вытек весь мой огонь, и теперь нечему было меня мучить изнутри.

Остался покой и воля. Или неволя. Все равно.

Очнулась я, лишь с размаху споткнувшись о камень и пропахав ладонями разбитый асфальт. Боль от содранной кожи выдернула меня на уровень сознания, и я с удивлением обнаружила себя в каких-то совершенно незнакомых краях.

С одной стороны тянулось широкое, но абсолютно пустое шоссе, с другой — глухая кирпичная стена, за которой высился заброшенный завод с выбитыми окнами. За ними пряталась темнота — и еще темнее темноты — горбатые тени с острыми углами. Отчего-то все еще зеленеющие деревья свешивали посеребренные инеем листья через край стены. Пахло креозотом — наверное, где-то недалеко проходили железнодорожные пути. Или заводская узкоколейка.

Жутковатое место, в самый раз вдохновиться на роман в жанре хоррор.

Я закрыла глаза и привалилась спиной к забору.

Сил дальше жить не было никаких, не то, что писать хоррор.

Хотелось просто сесть на асфальт и ни о чем не думать. Столько, сколько получится.

Разбудите меня весной.