42. Свобода

Ноутбук привезла знакомая из театра, которая и собирала мои вещи, когда я так лихо залетела в клинику, не захватив даже зубную щетку. Заодно поделилась домашними пирожками и последними сплетнями от знакомых. И хотя я уже истосковалась по нормальным людям, я с трудом дождалась, пока она уйдет.

Пальцы зудели.

Без телефона у меня не было интернета, но он мне был не нужен. Вся история была у меня в голове, а факты проверю потом. Самое главное — я и мои эмоции, этого достаточно.

Монтень писал свои «Опыты» не только без интернета, но и без плана, и ничего, справился. Помнится, меня в институте поразила его феерическая наглость — запереться и нафигачить монументальный труд, не выходя из дома. Я тоже так могу. Только в дурке.

Подобные сказки с несчастливым концом только в дурке и писать. Между завтраком, обедом, полдником, ужином и вечерним кефиром. Между Новым Годом и Рождеством. Между пронзительной болью в сердце и абсолютным блаженным спокойствием, которым наполняло меня это место по самое горло.

Я отказалась от всех записей к врачам, забила на массаж и йогу, перестала тратить время на лекции и музыку. Таблетки тоже бросила пить, благо в этом заведении их не заставляли принимать насильно.

Мне нужна была ясная голова. И вся моя рефлексия, чтобы не скатиться в рыдания и смакование всех моментов, где я повернула не туда.

Никто не будет читать? Ну и ладно! Буду в прекрасной компании творческих неудачников — Ван Гога и Эмили Дикинсон. Устроим где-нибудь там, в посмертии, безумное чаепитие с Господином Смертью.

Да, я очень скромная и точно знаю, где мое место в аду. На троне.

За неделю я написала почти половину книги. Оказывается, это легко, когда больше нечем заняться — спать, есть, писать и иногда гулять по заснеженным тропинкам, шугая толстых кошек.

В понедельник мне сообщили, что мой лечащий врач ушел в отпуск, и пришедшая ему на замену новая докторша желает со мной пообщаться.

Разговор был недлинным. Она заново расспросила о том, что привело меня в клинику, покивала, что-то записывая в своем блокнотике и заявила:

— У вас ведь нет депрессии.

— Это же замечательно? — удивилась я скорбному выражению ее лица.

— И не было. Невозможно вылечиться за такой короткий срок.

— Да? — беспечно отозвалась я. — А что же тогда диагностировал дежурный врач, заведующая отделением, мой лечащий психиатр и еще психолог подтвердил? У вас там все записано.

Она пожала плечами.

Я тоже пожала плечами и предложила:

— Ну тогда выгоняйте симулянтку, что ли?

— Вы еще не завершили минимальный курс лечения. По закону я не имею права вас выписать.

Я закатила глаза — ну тогда что от меня еще хотят! И предложила:

— Давайте заявлю, что выписываюсь под свою ответственность?

Первым делом на воле я нажралась суши, выпила бутылку сидра и отправилась в парфюмерный. Нюхать стенд с мужскими ароматами.

Примерно на двадцатом пробнике я поняла две вещи:

1. Боже, бедные мужики! Кажется, по мнению дизайнеров парфюма им положен только ментол и елочка. Если дизайнер пытается выпендриться — запах сгоревших кирзовых сапог.

2. Что-то дохрена Рома оригинал — я не нашла ничего даже близкого к тому медово-остро-дымному аромату, которым он меня мучил.

Может быть, это был его собственный?.. Как у всякого уважающего себя фейри — авторское заклинание?

Вернувшись домой, я вдохнула привычный и оттого немного тоскливый запах своей квартиры — и отправилась дописывать вторую половину книги. Самую сложную.

Потому что в ней мне пришлось вывернуться наизнанку. Залезть в такие лабиринты собственной головы и погрузиться в такие глубины собственного сердца, куда вряд ли рискует добраться нормальный человек.

Погрузиться, чтобы найти там правду.

О том, что я была не права.

Никто не может жить без любви.

И права тоже.

Любовь бывает разной.

Та любовь, которую давали мне мои читатели — была полноводной широкой рекой, быстрой и светлой. Она наполняла меня тем, чего я никогда раньше в своей жизни не чувствовала — ощущением своей нужности и уверенностью в том, что я чего-то стою. Что в моей жизни действительно есть настоящий смысл, раз я могу заставить столько людей чувствовать то же, что и я. Слушать меня. Слышать меня.

Но эта любовь была безопасной.

Любой диалог можно было закрыть одним щелчком. Любую неприятную фразу — удалить. От любого человека, который делал мне больно — быстро избавиться.

Вместо того, чтобы играть опасно, чувствовать все эмоции, не выключая самые неприятные, я питалась этой силой любви, и мне было ее достаточно.

Но это была немного нечестная игра.

Я заставляла людей умирать от моей боли, а сама ее избегала.

Я загадывала загадки и строила лабиринты, в которые сама не совалась.

И все шло хорошо до тех пор, пока к Медузе Горгоне не явился Персей. К Медузе, которая добровольно спряталась от мира, спасая глупцов от своего разрушительного дара и себя — от смерти.

Чертов Персей! Никто его не звал, никто не делал ему ничего плохого, а те идиоты, которые превращались в камень — явились на мой отдаленный остров совершенно добровольно, но отнюдь не с добрыми намерениями. Что я должна была с ними сделать? По головке погладить?

Он взломал меня, взломал мои эмоции, обманул, проник в лабиринты и загадал загадки, которые я не смогла разгадать.

Люди могут быть очень изобретательными в способах сделать друг друга — и себя! — несчастными.

Он снова убил меня.

Я знала, что так будет.

Ведь любая женщина — чудовище, которое мужчина должен покорить или уничтожить.

Я отказалась покоряться, и он меня убил.

Вот так завершилась эта сказка.

Когда я дописала ее, внутри стало пусто-пусто и звонко-звонко. Как в большой комнате новостройки, когда любое «Эй!» разносится эхом не только по пустой квартире, но и по всем пустым квартирам вверху, внизу и со всех сторон.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я закончила свой последний роман, заняв у самой себя крови для чернил, кожи для страниц — и вставила сердце в середину.

С этого момента я больше не могла написать ни единой странички, ни строчки, ни одного слова. Сколько ни скребла ложкой по стенкам своей когда-то полной банки с вареньем — там больше ничего не было.

Мой смысл закончился. Совсем.

Впрочем, оказалось, кое-какие дела в этой жизни еще не были завершены.

Я снова выскочила в магазин, в чем была — жизнь меня ничему не учит. Правда на этот раз на дворе был февраль, и поверх футболки и домашних джинсов я накинула куртку. Но спутанных змей на голове и полное отсутствие макияжа никто не отменял, поэтому закономерно я встретила…

Нет, не миллионера.

И даже не бывшего.

Щурясь от режущей глаза белизны снега и вытирая выступившие слезы, я не заметила препятствия и со всего размаху врезалась в высокого мужчину, который придержал меня за локоть и насмешливым голосом упрекнул:

— Ну-ну, было бы куда торопиться. Впрочем, может, вы знаете больше меня? Что стоит такой спешки?

Я подняла на него взгляд… и обомлела.

Этот нереальный зеленый оттенок глаз был мне до боли знаком.

Ну, здравствуй, Волк… С тебя-то все и началось.

Это ты, зараза такая, заронил во мне любовь к проклятому фетишу!

Кажется, он меня не узнал. Где уж — спустя почти двадцать лет! Особенно учитывая, сколько вокруг него всегда вилось девок. Я была одной из многих. Ну не позвонила, так не позвонила, он обо мне вряд ли помнил уже через год.

Он и сейчас, наверное, был ничего. В своей категории. Потому что увлеченно нес какую-то обычную мужскую пургу, единственной целью которой являлось только удержать меня рядом, зацепить и что-нибудь с этого получить.

А я рассматривала его с болезненным любопытством, подмечая, как безжалостно время обходится с фейри, которые надеются только на свое колдовство. От светлых волос осталась только проплешина на половину головы, от тонких черт — одутловатость, выдающая любовь к возлияниям, а от обворожительной улыбки — и вовсе ничего. Без двух передних зубов улыбка получается так себе.

Только глаза прежние.

— Извините, пожалуйста… — я остановила его болтовню взмахом руки. — Мне это неинтересно. Всего доброго.

Прощай.

Пока я тупила в магазине, минут десять выбирая между апельсиновым и яблочным соком, в голове что-то медленно, но неуклонно варилось. Варилось — и выварилось в какое-то очень спокойное понимание, что я должна отпустить всех своих чудовищ из лабиринта. Пришло время.

Главное чудовище оказалось найти очень легко.

Почти бестрепетно я приехала в знакомый офисный центр к началу рабочего дня и просто выцепила своего бывшего мужа из толпы, спешащей на работу.

Он всерьез удивился, увидев меня. Сначала скривился, потом нацепил на физиономию «холодную» улыбку и направился ко мне походкой хищника. Самое время было съежиться и проклясть очередную дурацкую идею — не хуже того бреда с церковью и образком для незнакомца! — от привычки к которым я, наверное, так никогда и не избавлюсь.

Но я его больше не боялась.

В этом лесу, милый мой, водятся звери пострашнее.

— Привет, — сказал он. — Чего хотела?

Учитывая, что я его даже не звала, он сам меня заметил и подошел — забавный вопрос. Ну, в этом весь он.

Я стояла молча, рассматривая с тем же любопытством, что и Волка недавно.

За время, что прошло с развода, я написала много книг.

Похудела. Растолстела. Похудела снова.

Сменила несколько телефонов.

Завела пять новых хобби.

И кучу новых друзей.

Влюбилась в другого до одури и разбитого сердца.

Но все еще не могла смириться с тем, что на том месте, где чудовище моей жизни когда-то приросло ко мне, навсегда останется даже не шрам, а вырванный кусок плоти.

— Ты меня все еще любишь? — спросил бывший муж, как всегда, попытавшись уничтожить любую оборону прямой атакой с воздуха.

— Конечно! — ответила я, улыбаясь. На любую воздушную атаку есть свое ПВО. — Любила, люблю и всегда буду любить.

Насладилась сменой выражений на его лице. Особенно последним — растерянностью, с которой он никак не мог найти, что же мне ответить. Чем ударить. И куда — куда бить-то?!

— Того мужчину, который был моим мужем, — добавила я, от души хлопнув крышками своих шкатулочек гештальтов. — Того светлого, настоящего, смешного, красивого. С которым мы спорили, кому первому покупать подарки, и каждый требовал, чтобы другому. Того, с кем могла болтать часами. С кем даже секс каждый раз был новым. В сотый и тысячный раз.

На слове «секс» у него в голове наконец-то включилась лампочка, и я рассмеялась, увидев, как он расправил плечи и заулыбался. Господи, а ведь когда-то он казался мне таким могущественным и непонятным!

Я благоговела перед ним.

Наверное, я наконец его переросла.

— Но его больше нет, — развела я руками. — Нет, и никогда не будет. Он остался в тех днях, не дожил до настоящего.

Только государство может считать, что человек с его документами и отпечатками пальцев — все еще он.

— Это все, что ты хотела мне сказать? — с плохо сдерживаемым бешенством спросил когда-то безумно любимый бывший муж. Моя вторая половинка. Но теперь-то я целая. Уже давно целая.

— Все.

Я развернулась и пошла к метро, внутренне поздравляя себя с тем, что мне действительно больше нечего ему сказать. Только это. Но это надо было сказать обязательно!

Следующим был тот бойфренд, которого я бросила три года назад, чтобы писать свои романы. С тех пор он переехал в другую страну, и поймать его вот так же, невзначай, было намного тяжелее. Мы общались иногда по-дружески, и я была в курсе, что он отлично устроился на новом месте и неплохо себя чувствует, регулярно закручивая недолгие интрижки с женщинами, куда более благодарными, чем я.

Но я хотела посмотреть ему в глаза, поэтому позвонила по видео.

— Прости, — сказала я искренне, глядя на идущий пикселями экран. Где-то там были глаза. — Правда прости. Это все была только моя вина. Я знала, что у нас не получится ничего настоящего, но мне в тот момент очень нужен был кто-то теплый под боком.

— Ты была очень теплой, — сказал он тихо. — Помнишь нашу зиму под новогодними огоньками?

— Помню, — сказала я, и сглотнула комок вины в горле. — Но… ничего и не могло получиться. Я знала, что у нас никогда не будет так сильно и ярко, как могло бы быть. А ты не знал. Я виновата.

Он промолчал, а я все же была очень благодарна плохой связи за то, что не вижу его лица.

Надеюсь, он все же узнает, как может быть по-настоящему. И тогда простит меня окончательно.

Мишель был как всегда — веселый и пьяный. И наша встреча тоже была как всегда — легкой и наполненной болтовней ни о чем.

Он прямо с порога порадовал новостью, что все-таки принял предложение Пудинга и теперь работал сразу на двух офигительных работах. Хотя и подумывал уйти в образовательный проект целиком, очень уж заманчивые перспективы там разворачивались.

Тем более, что Пудинг уже начал намекать, что ему нужна замена, а сам он планирует работать удаленно.

— Это из Австралии, что ли? — хмыкнула я.

— Не знаю, — пожал плечами Мишель. — Думаешь?

Я знала, что Крис вернулась домой и развелась окончательно. О чем они договаривались с Пудингом — не знала и не лезла не в свое дело, считая, что она расскажет, когда будет готова.

А тут мне, оказывается, ненароком выдали военную тайну…

Что ж, я рада, что в моей жизни был хотя бы такой смысл — помочь двум людям, у которых нет вообще ни единого шанса пересечься, все-таки найти свою судьбу.

К слову о судьбе.

— Знаешь, — сказала я Мишелю, прерывая его рассказ о новом проекте. Все равно уже не слушала. — Я была неправа. Вам с твоей Полиной обязательно надо съехаться.

— Алиса?.. — обалдело спросил Мишель. — Что это ты?

— Неужели ты хочешь умереть в одиночестве? — назидательным тоном спросила я. Потом подумала и исправилась на более подходящую мне версию: — Неужели тебя реально прет засыпать каждый вечер одному под бормочущий телевизор?

— Тебя же прет… — пробормотал он, отпивая пиво.

— Миш, я еще тогда, когда ты про этот телевизор рассказал, подумала, что ты совсем на меня не похож. Мне не нужна иллюзия людей дома, понимаешь? Я по ним не тоскую. А ты не должен быть один. Вот правда.

Кажется, он задумался. Я не стала торопить. Пила свой сок — напиваться в этот раз не хотелось, а грызть хлебные палочки всухомятку было не прикольно.

— А у тебя что нового? — спросил он наконец. — Что тебя так изменило?

— Не поверишь.

— Встретила кого-то?

— Угу. Прекрасного зеленоглазого миллионера — щедрого, красивого и доброго!

Главное, не ржать на слове «добрый».

— Мммм… понятно… — Мишель покачал головой. — А хорошее что-нибудь про него можешь сказать?

— Мммм… — в свою очередь задумалась я, а потом широко улыбнулась, демонстративно откусывая хлебную палочку.7d423c

— Нет, кроме этого! — поперхнулся пивом Мишель.

— Ну ты зря! Это у него ничего себе!

— Кто б сомневался! Ты как всегда… — он допил пиво и попытался «незаметно» достать мобильник.

— Ты так говоришь, как будто я вела строгий отбор, — упрекнула я. — Само приползло.

— Ну ты вечно что-то такое отжигаешь… Помнишь, когда летала в Екатеринбург к этой, как ее…

— Ой, молчи! — отмахнулась я. — Просто молчи.

Некоторые истории не расскажешь ни своей бабушке, ни будущим внукам.

— В общем, все в твоем духе, — заявил Мишель и нервно поинтересовался: — Подождешь? Я хочу Полинке позвонить.

Я улыбнулась и щедрым жестом отпустила его на улицу — курить и звонить своей ненаглядной. Пусть она тоже узнает, что за подаренные «айфоны» женщине положено расплачиваться принудительным семейным счастьем.

Коварно улыбнувшись, я окунула хлебную палочку в сок и подмигнула официантке. Та испуганно на меня покосилась и передумала уносить пустые бокалы. Правильно. Я нынче — длань судьбы и богиня семейного счастья, бойтесь меня!

Пусть я немножко сменила вектор, но суть моя осталась той же. «Все в твоем духе», как сказал Мишель — человек, который видел в моих рассказах тот смысл, который я хотела туда вложить, какими бы беспомощными они ни были. Он-то видел истинное сердце вещей, хоть и не осознавал своей суперспособности.

Говорят, некоторые люди просто рождаются с мозгом, на который самые простые вещи влияют гораздо сильнее.

Кто-то слышит запахи и видит их, как музыку, кто-то не выносит громкие звуки или телесные неудобства, а кто-то ломается от событий, которых другой даже не заметит.

Говорят, чем дальше развивается цивилизация, тем проще таким людям. Мягче становится одежда, строже законы, запрещающие шуметь по ночам, тоньше этика.

Младенцев кормят не по часам, а по требованию, в интернете можно найти близких тебе людей хоть на другом конце света. И однажды, говорят, тех, кто не похож на других, прекратят считать странненькими выскочками, снобами и сумасшедшими. Прекратят требовать перестать выпендриваться и жить как все.

Тогда таким, как Мишель, можно будет не притворяться другом для всех, кто попадает в поле его зрения. А таким, как я — спокойно заниматься своими делами, не отвлекаясь на желающих объяснить, что я неправильно живу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Когда-нибудь.

А пока — миру придется привыкнуть!

Мне оставалось поставить точку в последней истории.

Освободиться и попрощаться с последней болью, что еще держала меня.

Я достала телефон.

В баре было шумно, время было позднее, но я все равно нажала вызов — пока не успела передумать.

— Привет, — сказала я, когда на том конце подняли трубку. — Слушай, ты ведь так и не сказал мне, почему ты купил именно зеленый «Порше»!