2.

Маар

Маар не спал всю ночь. В голове творилась мешанина. Если мог бы выдрать асса́ру из себя, из своего тела, он бы это сделал, но она вросла глубоко в самую душу, слилась с ним воедино. Он не мог до конца понять, как ему удалось покинуть Энрейд, оставить её там. Но иного выбора у него не было — он бы её убил, если бы остался в той комнате наедине, сдавил бы шею и переломил пальцами одним точным движением, и тогда ничего невозможно было бы исправить. Она умерла бы, и тогда он умер бы вместе с ней. Потому что эта проклятая ненавистная асса́ру въелась в его кровь и ум смертельной отравой, без которой его существование невозможно!

Маар лежал в своей комнате в постоялом дворе «Золотой вереск», где они остановились на ночлег, на самом верхнем ярусе, смотрел в потолок и думал. Думал не о том, что ждёт его в Ортморе, а об этой ледяной гордячке, и это хождение по кругу измотало его до предела, опустошило, как колодец в засуху. И он не замечал, как здесь, в комнате стало совсем нечем дышать, а по спине потёк пот — не спалить бы это захолустье, оставив горсткой пепла к чёртовой матери. Маар, пусть не совсем человек, но и не животное, он должен держать под контролем свои инстинкты, свою силу, что дерёт его сейчас на части. Много раз он порывался вернуться в замок Энрейд и много раз взрывался огнём, опаляя себя изнутри, выжигая все чувства и мысли до кипения крови, до смертельной боли, которую причинял себе намеренно, чтобы переключиться, не думать о ней. Он задыхался. Но лучше эта боль, чем представлять асса́ру, чем эта одуряющая тяга, что ломит кости и надрывает дыхание. Маар думал, что знает смысл слов «упасть на дно», знает, что значит тьма, затопляющая душу и тело до оцепенения, до глухого онемения. Но он ошибался — он не знал тьму до встречи с этой… Маар до скрежета зубов сжал челюсти, унимая бушующий огонь внутри себя. Но если бы только это… Яйца болезненно трещали, а член стоял колом, и Маар ничем не мог себе помочь, потому что он не мог допустить не только к себе, но и к своим мыслям кого-то другого. Трахнуть ту служанку, что вертела своим толстым задом вчера весь вечер? Перед глазами только эта проклятая ассару, убившая его брата, медленно убивающая и его. Исга́р в нём рвался наружу, требовал выхода, но Маар не может его выпустить. Держит крепко в железных оковах, но он теряет силы, путы вот-вот треснут к бесам!

В довесок ко всему поблизости оказалась прореха, и твари Излома угрожали городу, хоть ещё и не показывались. Маар их чуял — они были рядом. Вонь серы не спутать ни с чем. И страж взрывался гневом вдвойне потому, что не мог сосредоточиться на угрозе, вместо этого он борется с самим собой, изматываясь до мели.

Маар повернулся к двери прежде, чем за ней послышались шаги, и не успел раздаться стук, страж произнёс:

— Входи.

Фолк появился на пороге тенью. Лойон был старше Маара, он не боялся исгра, а уважал, не уступал Шеду, который так же уважал своего предводителя, соглашаясь с каждым его решением до того мига, как в отряде появилась асса́ру. Маар уже знал, зачем лойон появился здесь, едва только солнце поднялось из-за вечно стылого горизонта — принёс вести, которые он собрал за вечер и ночь, что отряд пробыл в Кронвиле. Нойраны появляются слишком часто, слишком, чем жалкие слухи о том доходили до Навриима. Простой люд давно недоволен тем, что король не спешит позаботиться о них, позволяя тварям уничтожать мелкие деревни. А теперь те добрались и до городов.

— Пока ничего хорошего. Лойоны не нашли следов. Кругом чисто, — коротко отчитался Фолк.

— Следовало ожидать, теперь следы искать за границами владений Фоглата, — Маар сел, напряжённо сцепив пальцы в замок.

Всё очень скверно, придётся задержаться. Придётся быть рядом с ней ещё какое-то время. Пытка.

— Кстати, о Фоглате, — вдруг усмехнулся Фолк, — его лойоны в городе. Груив ищет асса́ру, девчонка сбежала из Энрейда.

Маар поднял на лойона взгляд, пронизывая того насквозь, а потом поднялся, медленно приблизившись. Смысл сказанного оглушил.

— Сбежала?

— Именно так, — кивнул тот. — Наши люди донесли, что Груив ван Фоглат задумал женить своего сына на Истане Хассон.

Маар почувствовал, как рубашка стала прилипать к спине, а шея — покалывать от мгновенно сгустившийся духоты, внутри будто всё обратилось камень, и он внезапно треснул, проломившись глубокой бороздой. Маар стиснул челюсти, а по горлу прошла судорога. Фолк сглотнул, на его лоб легла испарина, но лойон не показал вида, какое пекло его поглотило, стойко держался.

— Где Шед? Позови мне его.

— Страж не ночевал в стенах.

Где его, чёрт возьми, носит?!

— Как только придёт, тут же пошли ко мне. Можешь идти.

Фолк склонил голову и так же бесшумно вышел. Перед глазами Маара заплясали всполохи огня, а в следующий миг исга́р ударил кулаком по столу с такой силой, что фужер подпрыгнул на месте и опрокинулся, вино расплескалось по столу.

Истана сбежала. Несносная сука!

Тяжело дыша, Маар заметался по тесной комнате, как загнанный зверь. Он думал, что избавился от неё, выдрал из своего сердца и выкинул прочь, но это иллюзия, он пытался обмануть сам себя, но ничего не вышло. Стоило услышать её имя, как кровь забурлила магмой в жилах, а в голове сгустилось месиво из собственных противоречий. Прошили всего сутки, но для Маара они растянулось в вечность, где он, будто приговорённый, медленно горел на костре своей одержимости, где он умирал.

Этот ублюдок Фоглат взял её сразу в оборот! Маар выстраивал разные варианты, как этот верный пёс короля поступит с ней. Передумал всё: выгодно продаст, отдаст королю, но только не это — выдать ассару замуж за этого молокососа! Перед глазами стояла красная пелена. Мутные стёкла коморки запотели.

В следующий миг Маар схватил куртку и плащ. Нужно её срочно найти, до того, как отыщут лойоны Фоглата, до того, как асса'ру попадётся кому-нибудь выблядку на крючок. Маар лично насадит на копье любого, кто осмелиться на неё посягнуть, тронуть пальцем!

Только Маар спустился в уже не совсем пустующий, пропахший прогорклой брагой зал постоялого двора, как внутрь вошёл Шед.

— Возьми людей, нужно найти Истану, — накидывая на себя куртку, приказал Маар.

Шед как-то странно сощурился.

— Её незачем искать. Она здесь. Я её видел. Йенс повёл её в своё обиталище, там она, у него.

— Почему ты мне о том сразу не доложил? — вспыхнул Маар, вцепившись в стража взглядом.

— Так ведь ты её бросил. Я подумал, что тебе она уже не интересна.

Маар задышал тяжелее, ему на миг показалось, что страж намеренно решил позлить его, но Шед был прав. Маар её оставил. А сейчас пойдёт и заберёт.

Страж вылетел ястребом из «Золотого вереска», не видя перед собой дороги, представляя, как скрутит шею Йенсу. Почему асса́ру пошла с ним? Что он ей предложил такого, что она согласилась?

На улице было очень людно, и прохожие, попадающие стражу на пути, бледнели и спешили обойти его стороной. Маар вгрызался в толпу взглядом, выискивая людей Фоглата, но улица сейчас была чиста от лойонов. Минув многочисленные лавки, страж повернул на другую улицу, более узкую. Ещё дюжина метров, и он вошёл, вторгся в широкую дверь, которая захлопнулась за ним, а над головой что-то противно звякнуло. Внутри, как оказалось, тоже было не пусто, столы расставлены хаотично, длинные и не очень, всего лишь на пару человек. По началу никто не обратил внимания на вошедшего путника, но как только Маар шагнул в сумрачную глубь харчевни, постояльцы оживились, поворачивая головы, да тут же замолкли. Маар едва не оглох, когда не обнаружил внутри ассару, хотя чувствовал её всей кожей. Он, делая шаги, напряжённо скользил взглядам по головам и остановился, когда взор будто пристыл к полутёмному обнесённой перегородкой углу, где и сидела Истана. Он втянул в себя воздух, остужая раскалившееся до красных углей пламя. Ассару будто заледенела, не шелохнулась, даже когда он приблизился, только взгляд белено-голубых светящихся во мраке льдом глаз медленно поднимался по мере приближения исга́ра. Перед ней стояла тарелка с какой-то едой, но она даже ещё не притронулась к ней. Маар резко отодвинул стул и опустился напротив неё, буравя девушку взглядом.

— Сейчас, ты поднимаешься и молча следуешь за мной.

— Нет. Я никуда с тобой не пойду.

На бледную нежную кожу асса́ру лёг гневный румянец, такие же горящие багрянцем губы плотно сжались, а в уголках губ залегло упрямство. Маар никогда не слышал отказа от девиц, на него ни одна не смотрела с таким вызовом и ненавистью. И каждое её отрицание сродни удару плетью по оголённым нервам, сдирало кожу начисто, отчего внутри всё корёжило и скручивало в тугие узлы. Взгляд Маара с жадностью вцепился в её губы, белую шею, видневшуюся в вороте платья ложбинку между ключицами. Он представлял её тело под этими всеми одеждами и подыхал от болезненно-острого возбуждения. Краем глаза страж уловил движение. Йенс появился у прилавка. Корчмарь вытащил из кармана белый платок, провёл им по лбу и шее и решительно направился в их сторону.

— Что изволит мэниэр?

Корчмарь хотел сказать другое — спросить, что Маар хочет от этой асса́ру, и не провалить бы ему отсюда поскорее, но мужчина не мог этого сделать, иначе он лишится

не только своей добычи, но и того, что ниже его пояса, того жалкого подобия мужского достоинства, что теплилось в этом зажравшемся торгаше.

— Предоставь нам лучшую комнату, — ответил Маар, продолжая неотрывно жечь Истану взглядом. На её лице ни один мускул не дрогнул, и через стену её льда ван Ремарт не мог пробиться. Но это пока.

Йенс напрягся, по его лбу потекли капли пота, Маар считывал его негодование. Корчмарь готов был броситься на Маара, но трус не осмелится подставить своё брюхо под нож. Поэтому он, поскрежетав зубами, развернулся и ушёл.

— Я не пойду, — сдавленно прошипела Истана.

— Либо ты идёшь со мной добровольно, либо я уничтожу Йенса, выжгу все его внутренности. Выбирай.

Истана выдохнула медленно, опуская ресницы, видно смиряясь. Ей стало жаль Йенса. Асса́ру жалеет всех, всех кроме него, но Маару не нужна её жалость, только согласие, которого упрямая девчонка не хотела давать. Ему нужно только слышать то, как она соскучилась по нему, истосковалась так же остро, как и он — по ней. Но Маар знал, что ничего подобного Истана к нему не испытывает и никогда не будет испытывать, и это причиняло боль вдвойне. К чему эта безумная тяга может привести? Маар не знал. У неё внутри только холод к нему, и её ненависть жгла сильнее огня.

Истана, выдохнув, молча встала, показывая всем своим видом своё внутреннее неповиновение, своё презрение к нему. Она выбрала жизнь Йенса, пожертвовав собой, сделала это назло Маару. И когда они поднялись наверх, Истана вдруг остановилась, будто только сейчас осознала, в какой западне оказалась — пташка попалась в клетку. Но дороги назад нет и не было, даже если бы она выбрала смерть Йенса, страж сначала прирезал бы его, а потом забрал бы насильно с собой Истану.

Маару пришлось грубо сжать острый локоть асса́ру и толкнуть внутрь комнаты, он сделал это слегка, но девушка едва не потеряла равновесие, споткнувшись на ровном месте. Сам вошёл в комнату, которую предоставил ему хозяин двора. Истана царапнула его ненавидящим взглядом, и в то же время маревом скользнула обида. Маар не желал ей боли, не желал унижать её, но без этого не обошлось, она своим упрямством вынуждает его поступать с ней грубо.

Маар слышал её дыхание. Он медленно подошёл к Истане, заглядывая в стылые омуты её глаз. Всё это время она скрывала от него правду, и он, наверное, хотел увидеть пусть даже на самом их дне толику сожаления, но её не было, ни капли, ни крупицы. Истана с вызовом смотрела на него, хотя Маар знал, как внутри неё всё дрожало. Она задышала глубоко и часто, потому что в комнате стало очень душно. Глупая ассару не понимала, что стоит Маару на миг ослабить контроль, то всё здесь вспыхнет мгновенно. И ему необходимо дать волю силе, сбросить напряжение хотя бы на ничтожную толику, иначе демон в нём вырвется наружу. Наставник предостерегал мальчика об этом. Маар безумно соскучился по этой неприступной гордячке, как бы он ни презирал себя за это, соскучился так, что мутилось всё в голове. Теперь он даже не представлял, как ему хватило сил оставить её в Энрейде.

Маар повернулся, заперев дверь на засов, рывком сдёрнул с неё верхнюю одежду — здесь слишком жарко, чтобы оставаться одетыми. Истана поморщилась, когда страж на этом не остановился, раздевая её всю до белой сорочки. Взгляд его потемнел, когда перед его глазами оказалась полуголая асса́ру. Он с жадностью смотрел, как твердеют и проступают острыми вершинками через тонкую ткань соски. В следующий миг он стянул с себя всю одежду. Он хотел чувствовать её всю, ощущать её бархатную кожу, плавные изгибы тела, касаться её пальцами, губами, лизать и кусать. Лицо ассару исказилось невыносимой мукой, когда он на неё смотрел, будто её вывели на эшафот такой же голой и беззащитной. Острое желание подкатило к самому горлу и тут же упало вниз живота, к паху, член налился кровью так, что вены на ставшей каменой плоти взбугрились.

Маар подхватил девушку и опрокинул на постель. Комната оказалась и в самом деле самой лучшей. Истана упала на мягкую перину, и грудь её плавно качнулась. Такая упругая, сочная, она так удобно вмещается в его ладонь. Маар жадно помассировал её — как же соскучился — рванул тесьму на вороте, расплавляя ткань, высвобождая одну грудь с розовым бутоном, потом вторую. Его взгляд потяжелел, как и дыхание, и всё тело, ставшее разом слишком свинцовым, вынуждая мужчину тут же припасть к соску губами, втянуть в себя, поиграть языком с твёрдой вершинкой, тоже самое сделать с другим. Соски мгновенно налились красным от его прикусов и всасываний, такие сладкие, дурманные, их аромат дразнил, сводил с ума. Маар не понимал, как она могла быть такой горькой и такой сладкой одновременно. Он выгорал от желания немедленно втолкнуть свой член в её напитанную сладкой росой узкую щель, чтобы наконец утолить этот чудовищный голод.

— Коснись меня, — велел Маар, но не стал ждать, когда Истана решится.

Не нужно было ждать, когда её кулачки разожмутся. Он перехватил её запястье, заставил её обхватить его член, на котором её хрупкие пальчики не могли сомкнуться. Заставил двигать верх-вниз, быстро, резко, грубо. Всего на миг, но он успел поймать, как лёд в её взгляде поплыл, а румянец на щеках и губах зажегся ещё ярче. Этой робкой ласки было слишком мало. Мужчина сдёрнул её сорочку к поясу, Истана протестующе дёрнулась. Он рывком раздвинул её колени, прижался к её лону раскалённым вздыбленным членом, горячо простонал ей в губы, бессильно упираясь своим лбом в её. Сжал в пальцах ягодицы Истаны, понимая, что если не возьмёт её прямо сейчас, то взорвётся тысячей искр. Желание кололо его острыми шипами, вынуждая рычать и кусать её губы, мять их и всасывать, таранить языком, как безумец. Великий Бархан! Он так скучал.

— Ты моя, — прохрипел он в её горячий рот, позволяя вдохнуть воздух.

Потом сжал крепче её бёдра и проник головкой члена между розовых, как лепестки, складок, дальше, в глубину, в ждущее его горячее лоно. В глазах потемнело, Маар опёрся руками на постель по обе стороны от девушки, находя в кровати одну единственную опору для себя, потому что комната вдруг качнулась. Истана дышала часто и тяжело, она не пускала его. Он сделал одно единственное движение — рванулся вперёд, выпуская совершенно неконтролируемое, дикое, первородное желание обладать. Отвёл бёдра и вновь резко толкнулся ещё глубже. Узкое лоно сильнее стиснуло его изнутри, разгоняя по телу горячие волны жара, они затопили Маара с головой.

— Да, именно так, Истана, ещё, моя ассару. Моя…

— Ненавижу, а-а-ах, — выдохнула, запрокинув голову назад, когда Маар задвигался в ней короткими тычками.

На время комната наполнилась звуками беспрерывных влажных шлепков. Толчок, ещё, раз за разом, рывок за рывком, ускоряясь, сгорая… Одно то, что асса́ру была в его руках, в его власти, что он снова ощущал её, заставляло Ремарта сжимать руки, заключая её в клетку. Не отпускать. Больше никогда не отпускать. Истана создана для него. Все в ней вызывало в нём трепет и желание, всё нравилось. То, как она смотрит: прямо, дико, остро, как дрожат её ресницы, а губы плотно сомкнуты, чтобы ни один звук не сорвался с них. Ему нравилось то, как невольно она двигается ему навстречу, подбрасывая бёдра… Её тело хотело Маара, но ассару упиралась из последних сил. Сводила его с ума. Он все-таки безумец, думающий, что смог её отпустить. Маар хотел пить этот яд её ненависти с её губ, слизывать с кожи, собирать языком между её ног.

Ремарт вжался ей в рот, уже не контролируя движения, вдалбливался в неё бешено, безумно, погружался в нежное тело, и ей только оставалось вынести его натиск. Истана больше не могла молчать, уже скоро вскрикивала от каждого мощного толчка. Маар ловил ртом её губы, вжимался ещё иступлённее, жаднее. Он больно сжал бедра девушки, оставляя розовые следы на бледной коже, отклонился и вновь вторгся. Сильнее, глубже, до остановки дыхания, до бешеного грохота в ушах. Истана вцепилась в его плечи, чтобы устоять под этим порывом, вгоняя ногти в кожу на шее и лопатках. Но Маар чувствовал только её мягкие губы, тараня членом её горящее лоно, не переставая двигать бедрами, задыхаясь от наслаждения, не давая никакой передышки. Он зарычал, когда Истана стиснула его бёдрами крепче, а потом опрокинулась на кровать, приняла его до конца. Оргазм накрыл штормом, столь мощным, какого никогда не было даже с самой опытной шлюхой. Короткая боль резанула по паху мучительным томлением, он излился в Истану долго и бурно, вплёскивая тугой струёй семя в горячее лоно, заполняя её собой, ощущая, как дико сокращаются мышцы внутри неё. Маар продолжал двигаться до тех пор, пока упрямая ассару не запрокинула голову и не застонала, и этот негромкий звук смахнул последнею загрубевшую корку, которой Маар покрылся за эти долгие часы вдали от неё, испытывая свою выдержку. Дыхание возвращалось короткими глотками, тело после столь сильного выброса стало совершенно неподъёмным.

Маар отодвинулся, осторожно провел пальцем по губам Истаны. Распухшие, красные, дрожащие. Ему так нравилось видеть, как она отходит от оргазма, борясь сама с собой, делая вид, что ничего не испытывает, когда в глазах плескалась смесь разных чувств. Он сходил с ума по ней.

Он отодвинулся, как только пришёл в себя, провёл рукой между женских ног, собирая следы своей страсти. Истана попыталась прикрыть ворот сорочки, он не позволил ей это сделать, любуясь тем, как вздымается в неровном дыхании её грудь, как горят малиновым соком соски. Следы его пальцев были сейчас повсюду на теле Истаны, рисовали дивные узоры, что ещё не выцвели на её коже. На этот раз асса́ру ничего не сказала, не выплеснула свой яд, хотя он ждал, когда она попытается ужалить его. Но ничего такого не происходило, и это вызывало в нём некое беспокойство.

— Кажется, ты должна поблагодарить меня, — сказать вышло с издёвкой, хотя, по сути, это так и было. Йенс сделал бы её проституткой в своём грязном притоне.

Истана посмотрела ему в глаза. Её глаза яростно блестели, как морозный рассвет на горизонте. Ассару, конечно, не оценит его стараний. Он и не ждал.

— Что предлагал тебе Фоглат? — спросил Маар, очертив пальцами набухший от укусов сосок.

— Не твоё дело, — ответила и отвернулась.

Истана

Я отвернулась от него — не собиралась обсуждать с ним мой разговор с Фоглатом. Конечно, хотелось высказать всё: как мне пришлось терпеть этого лицемера Хирса, как пережила холодную ночь в повозке, но только не с ним.

Зачем? Зачем он вернулся? Чтобы вновь мучить меня?

Я почувствовала Маара, когда он вошёл в двери, почувствовала эту горячую давящую волну, что сотрясла воздух и достигла меня у дальнего угла, затопила, придавив к стулу. Но сильнее ударила досада, она буквально обожгла внутренности. Во мне что-то лопнуло и раскололось, как ваза, брызнуло хрустальными осколками. Хотелось плакать от несправедливости и обиды. Он нашёл меня, нашёл, когда я так близка была к свободе! Вместе с досадой захлестнуло и разочарование, но я всеми силами собралась и запихнула его далеко-далеко вглубь себя, прежде чем страж оказался передо мной, чтобы не доставить ему такого удовольствия — показать свою подавленность. Мне пришлось последовать за ним, потому что в его намерениях убить Йенса, что привёл меня под свою крышу и накормил, не сомневалась. Я даже не понимала, как пережила этот ураган желания исга́ра и осталась жива, потому что то, что произошло между нами в этой комнате, просто сексом назвать нельзя, это скорее борьба, схватка, противостояние. А теперь я опустошена, в то время как тело трепещет всё от встряски, каждая клеточка звенит, кожа болит от его щипков, укусов, поцелуев.

Мышцы пронимала дрожь, как и дыхание. Сощурив глаза, я неотрывно смотрела в окно. Казалось, сквозь вечные плотные тучи никогда больше не проглянет солнце, как и в моей нерадостной судьбе. Только теперь почувствовала, что ресницы мокрые, и скулы — тоже, и непонятно, от чего слёзы проступили на глазах: от бессилия, досады, ненависти или той бурной волны, что прокатилась по мне, когда Ремарт в меня кончил. Наверное, всё вместе взятое. Это неправильно, так не должно быть, потому что моё тело с жадностью принимало его, требовало, жаждало. Это было столь же ошеломительным, как и его появление в харчевне. Но так не должно быть, это больные отношения, сумасшествие — отдаваться своему врагу, тирану, демону. Мне стало противно от самой себя, это чувство глушило, тянуло на самое дно болота, в которое я всё глубже погрязала. И, как назло, я даже после сношения чувствовала исга́ра внутри себя, эти безумные твёрдые толчки, от которых всё пульсировало и ныло томлением лоно, эту горячую вязкую влагу, оставленную им во мне. Он снова это сделал, снова кончил в меня — теперь это не пройдёт бесследно, и глупо надеется на чудо, потому что его не будет, потому что брать меня будет вновь и вновь до тех пор, пока… Я тяжело выдохнула, прикрыв ресницы, прочь гоня от себя эту смутную пугающую мысль.

Маар был предельно удовлетворён, настолько, что даже не отреагировал на мою грубость. Он по-хозяйски водил рукой по внутренней стороне моего бедра, и мне приходилось терпеть эти ласки, эти углями касающиеся кожи пальцы, что рисовали на ней какие-то странные узоры, и я не могла расслабиться, потому что в следующий миг они могут вновь сковать, захватить, подчинить. Меня пугала страсть исга́ра, сильная, необузданная, первобытная. Это первородное стремление — взять. Первозданное древнее желание — обладать. Мне только оставалось ждать, когда демону это надоест, и он оставит меня в покое, но кажется, что Маар не собирался этого делать, кажется, что он никогда не пресытиться мной. Он лежал, раскинувшись на смятой постели, на который не умещался, прижимал меня к себе, наблюдал за мной и ласкал. Я знала, что сейчас его глаза были невообразимо черны и топки, вбирающие в себя все блики, рассеянные по этой комнате, горячие чёрные бездны, жадно поглощающие меня: серебро волос и белизну тела.

В комнате стало очень жарко, и испарина с моего тела не сходила, а ещё душил стойкий запах: здесь всё стало пропитано близостью, острой, пряной, слишком густой, слишком возбуждающей. Мне хотелось скорее отсюда уйти. Пусть исга́р делает что угодно, мне было всё равно, только бы не быть здесь.

— Можешь не говорить, я всё узнаю сам, — ответил он, пораздумав. — Мне уже известно, что он хотел отдать тебя за своего желторотого отпрыска, — бархатно шелестел его голос возле уха.

Маар провёл пальцами по линии шеи, опустился к ложбинке между ключиц, между грудей, очертив холм.

— Скажи, что ты соскучилась по мне, асса́ру.

Маар склонился, его упавшие на лицо чёрные пряди огладили кожу, он воздушно провёл сухими губами по соску, и тот мгновенно отреагировал, стягиваясь и сжимаясь.

И почему он не может просто оставить меня в покое?

Будто нарочно, услышав мой внутренний вопль, исга́р обхватил губами горошину, увлажняя её языком.

— Если скажу, ты оставишь меня? — я повернулась к нему в надежде, что исга́р согласится.

Мне необходимо одиночество, хотя бы на время. Убежать, конечно, теперь не получится, кругом лойоны не только Маара, но теперь и Фоглата.

Губы Маара скользнули к другому соску. Это невозможно, но внутри живота вновь вязко затомило — он продолжал меня возбуждать. Как же ненавижу, призираю! Ресницы вновь стали влажные, а внутри бушевала буря. Он моё проклятие.

Я отвернулась, отгоняя накатывающие волны блаженства, делая безнадёжные попытки отрешиться от его прикосновений, от того, что рождалось внутри под натиском его губ.

— Это исключено, — ответил он, выпуская ноющий сосок, стянул сорочку ниже, а я прикрыла веки и напряглась, готовясь к очередной схватке.

Маар сел передо мной, притянул к себе за лодыжки, широко раскинув свои колени, плавно толкнулся бёдрами, сразу проникая на всю длину, так, что мне пришлось обхватить его пояс ногами. Я всхлипнула больше от неожиданности, захлебнувшись в собственных ощущениях, а когда он полностью вышел и плавно толкнулся вновь, заполняя, меня с головой накрыла горячая волна возбуждения, глубокого, полного, губительного. Ненасытное тело не устало, оно требовало ещё больше, и Маар знал это хорошо. Знал и пользовался. Он слышал моё тело лучше, чем я знала его, понимал, как разжечь и доставить удовольствие, размеренно скользя во мне до порывистых толчков, до искр перед глазами. Вцепившись в простыни, смяв их в кулаках, я подчинялась, впускала его, позволяя брать себя, нещадно таранить, жечь укусами и жалить поцелуями, пока внутри не закрутилась воронка злости, такой, что хотелось рычать и насаживаться на него ещё яростей, быстрее, да только мои бессильные потуги досадить исгару увенчались оглушительным взрывом. Безумным, жестоким, слишком несправедливым, чтобы стиснуть зубы и молчать. С губ срывались бесстыдные стоны, предательские вскрики в такт его ударам, до слёз, до порезов ладоней ногтями. На самом пике этого безумства я осознала, что проиграла, мне не выстоять в этой схватке с ним… Никогда. Обида рванула душу на части — созревший для него плод сам падал ему в руки. Перед глазами померкло, когда я знакомо ощутила, как меня заполняет горячая влага.

— Сладкая, Истана, — упав на локти, Маар навис надо мной глыбой, обжёг дыханием и приник к пульсирующим жаром губам, перекрывая и без того скупое судорожное дыхание.

Некоторое время я ощущала его язык и его вздрагивающий член внутри себя. Я не стала как-то сопротивляться этому, зная, что это может затянуться, дала ему в полной мере то, чего он желал. Да только поцелуй длился мучительно долго, Маар вбирал в себя то верхнюю губу, то нижнюю, то заполнял мой рот языком, лаская его, жадно вылизывая. Насытившись, Ремарт, наконец, покинул меня.

Он поправил сорочку, которая сбилась на поясе, сел в постели. А в следующий миг поднялся, прошёл по комнате, подбирая одежду, одеваясь. Я села, подтянув колени к груди, молча и бездумно наблюдала, как он плавно двигается, как грациозно натягивает на совершенное тело одежду, скрывая под ней твёрдый плоский живот и ещё напряжённую плоть. Ядовитая ненависть и восхищение телом исгара в равной степени боролись во мне.

— Одевайся, асса́ру, нам нужно ещё кое-куда заглянуть, — бросил он, нацепив куртку, — жду внизу, — подхватил плащ, отворив засов, вышел, оставив меня одну.

Как только он ушёл, я обвела взглядом комнату, вдыхая горячий запах, сползла с пастели, поправив сорочку, нехотя начала одеваться. Тяжело выдохнула — всё возвращается на свои круги. Думать я не могла, Маар вытряхнул всё из меня, все мысли, оставив плавать где-то в пространстве. Одевшись, я бросила взгляд на смятые простыни. Горько пождав губы, толкнула створку и вышла.

В коридоре было значительно холоднее, шумели посетители харчевни внизу. Стоило мне показаться в дверях, как Маар подхватил меня и повёл в другую сторону от полнившегося народом помещения.

На улице стало ещё людней, а значит, больше возможности оставаться незамеченной, хотя люди Фоглата уже верно прошерстили тут каждую улочку, но не стоило надеяться, что они так скоро покинут Кронвил, наверняка притаились на время. Да только теперь они меня уже не волновали — исга́р глотки перегрызёт, но не отдаст свою игрушку, пока вдоволь не попользуется.

Страж старался шагать не слишком быстро, чтобы я могла за ним успевать, но уверенно: с одной стороны, был расслаблен, но с другой собран и предельно сконцентрирован. Я не переставала удивляться этой его способности меняться мгновенно — теперь передо мной холодный расчётливый воин с мрачным, буравящим насквозь взглядом. Я не спрашивала стража куда мы идём — мне было плевать, однако крепкий мороз прошибал мозги знатно, бодрил и заставлял очнуться и думать, вынырнуть из вязкого состояния. Я рассматривала многочисленные постройки, вывески, прохожих, людей. Жизнь в Кронвиле бурлила, это первое место, где столько людей, от которых я и отвыкла верно, одичав рядом с Мааром — палачом душ. Ремарт замедлил шаг у одной из лавок. Скользнув острым волчьим взглядом по улице, он открыл дверь, пропуская меня вперёд. Я не стала дожидаться, пока он меня втолкнёт сам, послушно проследовала, куда было указано.

После снежной белизны внутри показалось чрезмерно сумрачно, я сразу и не смогла разглядеть помещение, но по свежему сухому запаху поняла, что это было что-то вроде швейной мастерской-лавки. Пахло тканями.

— Добрый день, мэниер, — раздался приятный низкий голос.

К прилавку плавно вышла молодая девица.

Стоило этой девушке появиться, как душно окутал запах сладкого жасмина. Продавщица приблизилась настолько, чтобы сохранить должное расстояние, хотя по пылающим янтарным глазам стало понятно, что она знакома с ван Ремартом и верно уже не одну зиму. То, как чуть дрогнули её чётко очерченные губы в напряжённой, но трепетной улыбке, было тому доказательством.

— Добрый день, Улрике, — в свою очередь ответил Маар.

Признать, я была удивлена — страж ещё и обладал хорошими манерами, хотя мне казалось, что ко всем женщинам он относится, если не с пренебрежением, то весьма прохладно. Видимо, не со всеми. Улрике, оторвав-таки взгляд от стража, перевела его на меня, вперилась испытующе. По её чуть вытянутому, но нисколько не отталкивающему лицу скользнуло любопытство, хоть и пыталась она не показывать этого явно. На обычную посетительницу она бы смотрела иначе, но в сопровождении Маара — с пристальным вниманием. На губах Улрике, наконец, всё же возникла приветливая улыбка, и то верно только потому, что работа обязывает несмотря не на что обращаться с посетителями вежливо. Улрике раскрыла было блестящие ягодного цвета губы, но Маар ненавязчиво сжал локоть её и увёл чуть в сторону к прилавку, даже не посмотрев в мою сторону.

Я слышала только обрывки слов и голос Улрике, чуть растерянный, от он чего был ещё приятнее и мягче.

— Где ты её раздобыл?

Я едва не закатила глаза — они ещё станут обсуждать меня за спиной.

— Долго рассказывать, — приблизился страж к девушке, а я поспешила отойти и не слышать их — другого не оставалось. Плевать, о чём они будут разговаривать, мне нет никакого дела до его любовницы.

Расправив плечи и приподняв подбородок, я огляделась, наконец. Внутри оказалось уютно. Стены выкрашены в нежно-персиковый цвет, кое-где расписаны мелким узором растительности и соцветий. Многочисленные полки, на которых ряды стопок тканей, нитей и всего того, что связано с этим мастерством. Здесь была ещё одна дверь, за которой виднелись светлые стены: из-за шторки не рассмотреть, но там мелькали силуэты, видимо, портних. И прямо после прилавка лестница, ведущая на верхний ярус.

Я глянула на стража. Улрике весьма ловко увлекла его разговором, заметно кокетничала, касаясь то ворота своего строго, но идеально сидящего на точёной фигуре платья цвета спелого граната, то убирала за ухо прядку золотисто-русых волос. Невольно меня осиным жалом обожгло изнутри раздражение. Улрике была слишком хороша, особенно, когда улыбалась, на щеках появлялись трогательные ямочки, придавая ей ещё больше детской невинности. Она это знала и применяла «оружие» точно по назначению. Эта девица явно была не продавщица, возможно имела какой-то титул. И, что скорее всего, является хозяйка этой лавки. Мне стало вовсе дурно, ещё горячее и горше, будто настой полыни выпила.

Маар вдруг взглянул в мою сторону.

А я исходилась негодованием — намеренно привёл сюда, к совей любовнице, чтобы позлить. Пусть не утруждается, мне совершенно безразличны его связи.

Улрике, сказав что-то стражу, оставила его, направилась ко мне.

— Прошу, идёмте за мной, — пригласила вежливо.

Моё тело вдруг отяжелело и напряглось. Мне не нужно было ничего от исга́ра, но повернуться и уйти было бы слишком безрассудно с моей стороны и верно походило бы на глупую истерику и, что ещё хуже, на ревность. А я ведь ничего такого не могла испытывать к этому…

Маар вальяжно опёрся локтем о прилавок и лениво блуждал по мне взглядом. Пождав губы, я развернулась и проследовала, куда мне было показано, лишь бы не видеть исга́ра и отделаться от этого противного чувства. Мы вошли в ту самую светлую комнату.

— Мейрин, — окликнула моя провожатая одну из помощниц, — приготовь чая на две персоны. Поторопись.

Меня это невольно покоробило так, что будто доской по спине огрели. Девушка поспешила выйти. Улрике повернулась ко мне, теперь уже без вязкого притворства оглядела меня прохладным взором с головы до ног.

За кого она меня приняла, мне было понятно — за очередную шлюшку Ремарта. Но девушка, кажется, тому не расстроилась, смотрела как-то снисходительно и терпеливо, будто знала, что моё присутствие рядом с Ремартом продлиться недолго. И я сама на то в глубине души надеялась.

— Бирта, сними мерки, сегодня нам нужно сшить тёплые наряды и несколько сорочек для этой… госпожи, — заключила хозяйка швейной лавки. — Маар ван Ремарт велел подобрать самые дорогие ткани.

Улрике раздавала поручения, не замечая меня, будто я не стояла рядом с ней, будто считала меня каким-то атрибутом. А мне делалось всё дурнее от её приторно-цветочного запаха, что забился, казалось, в самое горло. Закончив, она развернулась, встряхнув густыми волосами, вышла, спеша к дорогому и видно желанному гостю, держа спину прямо, как и взгляд.

Я не смогла проследить, как она вышла к исга́ру, меня обступили портнихи, вынудили снять верхнюю одежду. Руки их запорхали, вымеряя мои объёмы, молча, слаженно, умело. Наверное, эта лавка пользуется успехом, раз тут такой набор мастериц. Вскоре по комнате разнёсся сладкий запах малины и цедры — чай на две персоны Мэйрин понесла к прилавку. Пока мне подбирали ткани, прикладывая к груди, стараясь как можно гармоничней выбрать наиболее подходящий тон к цвету моей светлой кожи, серебряным волосам и голубым глазам, мой взгляд почему-то обращался в другую комнату, где Улрике дружелюбно беседовала с Мааром, и тот весьма спокойно отвечал. Какие его качества я ещё не знаю? Хотя зачем? Сколь бы ни было у него достоинств, для меня он — исчадие пекла.

Ткани подобрали и в самом деле необычайно красивые: от плотных из шести и бархата, до тонкого шёлка и практичного белёного льна.

И когда я в следующий раз обернулась, Ульрике вдруг положила ладонь на руку Маара и чуть провела к локтю, призывно подавшись вперёд, опуская взгляд на его губы. Моё щёки вмиг вспыхнули, я резко отвернулась, заливаясь жаром так, что внутри и дышать нечем стало. Так открыто и бесстыдно Улрике флиртовала с Ремартом, а тот ни сколько от того не отказывался, да и в самом деле, как можно, когда перед ним такая роскошная девица. Наверняка незамужняя.

Это было и так понятно по малому возрасту. Уж чрезмерно бросалось в глаза её неприкрытое желание нравиться стражу. Я ей тоже, похоже, не слишком понравилась и верно не только потому, что я девушка из особого рода: с каждым мигом в каждом её направленном на меня взгляде чувствовалось всё больше холодности и подозрительности. И не безосновательно с учётом того, что только недавно произошло между мной и исга́ром на постоялом дворе Йенса. И от этого мне стало ещё противнее, хотелось поскорее отмыться от этого ощущения — быть выставленной на осуждение. Маар спокойно за мной наблюдал, и при каждом обращении его чёрных глаз на меня я загоралась ещё больше. Он напоминал ту буйную близость, жёг, разве что одежда на мне не дымилась. И Маар похоже нисколько не опасался обиды своей собеседницы.

И чем больше я об этом думала, тем глубже и больнее осиное жало впивалось в меня. Я старалась не смотреть на них, позволяя мастерицам работать, да всё равно не выходило, пока в какой-то момент на высоком столике не остался одиноко стоять чайный сервис: Улрике и Маар ушли.

Я фыркнула и отвернулась. Вот и славно, может, страж наконец переключится и хотя бы ненадолго оставит меня в покое. Вот и хорошо. Девушки занялись кройкой, а мне ничего не оставалось, кроме как вернуться к пустующему прилавку, отгоняя лишние мысли, ненужные вовсе. Я устроилась на одном из стульев с удобными мягкими сиденьями, смотрела в полукруглое окно. За то время, пока портнихи возились со мной, уже давно перевалило за полдень, и небо постепенно начало тускнеть. Наверное, та повозка, о которой говорила Реви, так и не прибыла. Мой побег завершился полной неудачей. Хотя хорошее всё же случилось — я не вернусь в Энрейд.

Я поёжилась, ожидание становилось невыносимым, хоть прошло мало времени с тех пор, как они поднялись наверх. Не хотелось оставаться одной в этом незнакомом месте, в груди становилось вязко и горько от всего происходящего. И как назло, обрывки воспоминаний о минутах с Мааром, когда исга́р брал меня, горячили и терзали ещё больше, как и то, чем он там сейчас занят наверху вместе с Улрике. Эти мысли выпивали меня до самого дна.

Шаги, наконец, раздались с лестницы. Сначала спустилась Улрике, взволнованная и распалённая. Янтарные глаза полоснули, будто кнутами, когда девушка, увидев меня, вспомнила о моём присутствии. Маар неизменно расслабленный и сдержанный, невозможно по нему что-то прочесть, понять, о чём он думает. Его чёрные глаза облили с головы до ног жидким огнём так, что я не смогла и пошевелиться. Но я всё же поднялась и прошла к порогу — хотелось выйти отсюда поскорее, слишком душно тут было и тесно, невыносимо.

— Благодарю, мэниер, вы можете забрать ваш заказ уже вечером. С радостью буду ждать, — с особым трепетом произнесла хозяйка лавки, судорожно провела кончиком языка по припухшим влажным губам.

Мы покинули лавку, вновь погрузившись в людское море городка Кронвила. Но я как будто находилась в другом месте. Те чувства, что рождались во мне, были странными, не поддавались разумному объяснению, но этот визит оставил самый горький и неприятный осадок, чем что-либо другое сегодняшний день. И я никак не могла отделаться от этой мути в себе и как-то отрешиться. Маар не заговаривал больше со мной. И в самом деле, зачем, ведь я для него всего лишь вещь, игрушка. Необходимость, которая когда-нибудь надоест. Он привёл меня в другой постоялый двор, на двери которого висела табличка с красивыми позолоченными буквами «Золотой вереск». Внутри находились одни лойоны Ремарта. Я выискивала глазами Доната, вспомнив о раненном страже. Его я давно не видела и не знала, что с ним. Маар будто почуял мои мысли о другом мужчине, глянул на меня мрачно. Мне безразлична его злость, но я перестала искать Доната только ради его безопасности.

Мы поднялись на третий ярус. Маар оставил меня в одной из многочисленных комнат. Ожидала, что он запрёт меня, но нет, исга́р просто вышел, не сказав ни слова. Его будто занимали какие-то мысли. Неужели они связаны с Улрике? Что она ему говорила? И что их могло связывать, ведь не только постель? Я вновь вспыхнула от злости, прочь гоня мысли о том. А когда стемнело, и нутро «Золотого вереска» наполнилось шумом и зажглось многочисленными огнями лампад, Маар не объявился. Внутри меня потемнело всё, чувства были столь острые и режущие, что я ничего не могла с собой сделать, вспоминая последние слова Улрике, обращённые к стражу — приглашение заглянуть к ней в лавку вечером.

Маар

Маар знал в своей жизни только смерть, кровь и секс. Крови было столь же много, сколько и секса. Вся его жизнь в храме Закатной пустоши похожа на пытку, одну сплошную рану. Жестокость и несправедливость воспитали в нём зверя. Наставники храма взращивали в своих воспитанниках только ненависть, считая это за благодетель. Лучшему доставалось всё, слабые умирали, и о них никто не вспоминал. Звериные законы — естественный отбор. Самым стойким доставались привилегии. Маар никогда не пытался состязаться с другими, он стремился всегда превзойти самого себя, уничтожая в себе жалость и страхи.

Что касалось женщин, то их в храме было слишком мало, только те, кто подрабатывал там в качестве прислуги. Молоденькие девицы сбегали, не выдерживая натиска воспитанников, ведь в приюте жили настоящие «змеёныши», «демонята», как назвали их наставники. Воспитанники извращённые и похотливые, они мучили своих жертв, трахая во все отверстия, разрывая голосовые связки, узкие колечки и дыры. Никто не задерживался, кроме похотливых сук не первой свежести — те выдерживали всё. В обители Маар научился грязному сексу. Его голод раскрывал дикую, безумную фантазию. Ему не хватало, он был всегда голоден, а потому после, когда Маар оказался при дворе его сиятельства, началась бесчисленная череда связей. Маар никогда не думал о потомстве, его у него не могло быть. Однажды колдун, который нашёл его в лесу и подарил жизнь, сказал, что его кровь мертва. Маар тогда не понял его слов. Связи вспыхивали и так же быстро гасли, уходили в небытие, а следом появлялись десятки новых. Маара окружали сочные молодые красавицы. Любая, кого он желал, оказывалась в его постели. Улрике не исключение. Дочь влиятельного управленца Айвина ван Лассена, свободная и независимая Улрике Лассен строптива и свободолюбива, она имела многочисленные лавки едва ли не по всем городам империи. Маар знал, что она в Кронвиле. Зачем она приехала? Ведь нынешней зимой слишком опасно в отдалённых землях империи.

Маару нравилась эта развратница, она отменно сосала, вылизывая его член и яйца едва ли не до глянца, давала трахать свои ягодные губки и розовую щель беспрерывно. Но она давала не только ему. У Лассен было много связей с более влиятельными лицами, с этими старыми извращенцами с вялыми членами. Нет, сейчас Маар её не хотел вовсе, более того, её грязь стала настолько очевидна, как всплывшая тухлая рыба в стоячем запруде, и вызывала презрение. Странно, что раньше он этого не видел, будто ослеплён был чем-то другим. Он бы мог прямо в этой лавке поставить её на колени, намотать её золотые волосы на руку, притянуть к себе и насадить её глотку на свой член, оттрахать, залив семенем её маленький с виду рот. Но он её уже не хотел. Она будто выцвела, в один миг потеряла для Маара былую привлекательность. Более того, её колючее презрение, направленное на асса́ру, взбесило его — всё в этой подстилке раздражало. За последний год Маар сталкивался с Улрике слишком часто, пока не покинул Навриим. Пока Маар объезжал северные границы, Улрике быстро перебралась под бок. Маар списал бы это на случай, но, когда девица увлекла его на верхний ярус, бросилась на шею, лихорадочно блуждая пальчиками в его штанах, горячо лаская и говоря разные пошлости, Маар исключил всякую случайность. Улрике его боготворила, а он уже давно её выбросил на помойку. Слабовольная вещь, раздвигающая перед ним ноги, пустая внутри и бесформенная, стала ненужной ему, неинтересной.

Маар намеренно привёл Истану к Улрике, он хотел посмотреть, проверить, насколько асса́ру равнодушна к нему, разбудить в ней хоть что-то. Маленькая ревнивица изо всех сил старалась скрывать свои эмоции, но исгар их считывал мгновенно, видел, как в вечных льдах её глаз вспыхивает ревность. Пусть внутри у неё кусок льда, о который Маар каждый раз резался, кромсая себя в кровь, она делала его живым своей неприступностью, холодностью, и он жаждал оттачивать её раз за разом, чтобы она превратилась в сияющий бриллиант. Бриллиант в помойке гнилых шлюх. Бриллиант, который станет лично его.

Она убила его брата, маленькая девочка с сердцем, полным ненавистью и болью, она — отражение его, мальчика с душою из мрака и тьмы. Тогда, когда Маар вернулся в дом старосты для того, чтобы убить асса́ру, он умер сам, предав одно из главных своих правил — не щадить. Шед был прав, тот Маар, который был раньше, не вернулся, он умер после того, как взял ассару. Разорвав её девственность, он отдал ей душу. Ассару внутри него, её запах, её тело, сердце, она была в нём, в его мыслях, словах. Его это страшно злило, злило то, что он простил ей, внутри ломался прежний мир, перестраивался сейчас, глобально, широко. Маар хотел побеждать. Пожалуй, это единственное, чего он хотел. Он был достоин того, что мог присвоить. Он был сильнее самого короля с его верными псами. А значит, в праве брать своё. Ирмус это знал. Страж всегда был верен королю, и тот дал ему титул, земли и власть. Дал потому, что увидел в нём не только силу, но и честность — Маар никогда не лицемерил. Но король умер, и на трон вошёл его средний сын Ирмус Младший. Он так же доверяет Маару, но это доверие зыбко и сомнительно, скорее он принял сторону своего отца. Так было удобно для всех.

Маар давал клятву. Он не может идти против воли Ирмуса, и если тот пожелает забрать у него асса́ру, Маар обязан подчиниться. Но от одной этой мысли внутри драло плоть в клочья железными когтями. Он не мог себе признаться до конца, но теперь понимал: пойдёт против короля, против совета, но не отдаст.

Исгар побледнел от злости, и глаза сейчас сверкали ледяными осколками, желваки напряжённо ходили по скулам, а кулаки сжимали поводья. Послав своего человека за одеждой в лавку Улрике Лассен, он взял своих лойонов и поехал за околицу города. Улрике не дождётся этой ночью его. Маар смотрел в её янтарные глаза и видел ассару. Именно она его возбуждала, будоражила, безысходно манила. Но Истане сейчас нужен был отдых и сон.

Когда вернулся с восточной стороны города Шед, стало ясно — нойраны ушли. Маар и в самом деле их больше не чувствовал, снежные дали стелились под кровом ночи умиротворённо, но и окончательно успокоиться страж не мог. Нойраны не могли уйти насовсем, где-то случится беда, она была для исга́ра почти осязаема, она имела вкус соли и железа. Прорывы не проходят бесследно. По эту сторону Излома порождения не возвращаются назад, пока их не уничтожишь. Брешь затягивается, и чудовища начинают бродить по границе. Хоть и не слишком большим числом, но всё же наносят урон. Это, конечно, случается реже, чем когда они остаются по другую сторону Излома, за Щитом. Там нойраны блуждают по горам и уходят под землю, обращаясь в вечные льды. По эту сторону их манит горячая кровь. Возникающая брешь сродни раны, которая затягивается со временем. Только эти прорывы стали случаться слишком часто. Потому Маар с отрядом стражей был отправлен на границу в Ортмор как средство дезинфекции — подчищать выбросы.

Маара буквально раздирала невыносимая злость. И тревога, жгучая, как сыпь по всей коже. Он не должен был оставлять асса́ру у Фоглата. Почувствовав вкус наживы, Груив станет охотиться за ней. И потому теперь нужно быть предельно внимательным. Маар оставил Фолка с лойонами сторожить асса́ру и весь постоялый двор, где она сейчас находилась. А с восходом они покинут Кронвил. Тревогу усиливало и то, что нойраны близко. Нет, Маар не мог ослабить внимание и контроль. Потому надо скорее найти стаю и уничтожить, обеспечить безопасность не только городу.

Нойраны древние существа. Есть легенда о том, что когда-то народ севера прогневил Великого Бархана, и тот обрушил свой праведный меч на Ледяные горы, расколов их на две части. Так образовался Излом, из которого, как саранча, полезли нойраны. Высшие жрецы и служители молили Верховного о пощаде, и тот отозвался на их взывания, дав им оружие, которое могло бы управлять силами Бездны. Но люди жестоки и суеверны, они начали уничтожать это оружие, едва не истребив его вовсе, и оно ослабло в руках человека. Снова взывали жрицы древнего времени, и снова им была дана помощь. На Излом была поставлена стена — Щит. И теперь он служит защитой. Только то, что было первым оружием, осталось под пеплом времени. В те времена только образовывался высший строй, случалось много переворотов. Когда к власти пришёл Ирмус первый, многие священные свитки были сожжены и уничтожены. Духовенству было не выгодно избавлять народ от напасти, им выгодно было держать души в страхе, чтобы как можно легче подчинять людей и управлять ими. Страх — древнее чувство. Страх и угнетение — это две могущественные силы, которыми много веков владеет высшая иерархия. Только для Маара эти силы не существовали. Только холодный расчёт и работа ума могут дать оружие и могущество или отнять их, если шаг сделан неверно.

 Маар почувствовал приближение бури. Неспокойный ветер порывами поднимал снежные клубы, закручивая их в воронки, рассеивая по холмам. Как только за горизонтом небо чуть окрасилось в бледное серебро, отряд стражей вернулся в Кронвил. В городе стояла ещё ночь, горожане не спешили пробуждаться. Маар поднялся в комнату, где оставил асса́ру. Ему остро хотелось вдохнуть её запах, почувствовать мягкость и нежность сонного тела, его тепло, войти в сочное сладко пахнущее лоно. Так остро хотел её, до скручивающих спазмов в паху. Эту тягу он не мог побороть, его шатало от одной только мысли об ассару, которая волею неведанных сил вернулась к нему. И когда он вошёл в полумрак комнаты, выхватывая взглядом спящую на кровати Истану, его вовсе повело, её запах потёк внутрь по горлу нектаром, вмиг опьяняя. Истана пошевелилась, пробуждаясь, видно почувствовав постороннего, почувствовав исгара. Она в одной только тонкой сорочке, в темноте её волосы отливали серебром, которые вбирали в себя ещё совсем скудный свет. Истана неподвижно смотрела, как страж разделся. У них ещё есть время до полного рассвета.

Дыхание Маара сделалось тяжёлым, дрожащим. Он приблизился, понимая, как желанна она, когда вот так глубоко дышит, ожидая, что он будет делать с ней. Маар подтянул её к себе, разворачивая девушку спиной, сдёрнул с плеч сорочку, обжёг губами хрупкое плечо, сдавил полушария грудей. Её волосы приятно ласкали кожу, Маар ощутил, как напряжение ночи сходит. Желание всё больше скапливалось внизу паха, вздыбливая член, наливая его тяжестью. Отвердевшая до стали плоть упиралась в упругие женские ягодицы. Он раздвинул рукой её бёдра, заставил прогнуться так, что Истана опёрлась ладонями о стену. Маар толкнулся в неё, туго входя, и от этого проникновения дыхание прервалось, а удовольствие, горячее, как магма, сползло опаляющей тяжестью по телу, лишило разума, мыслей и воли. Маар вышел и снова толкнулся в неё, жёстко, судорожно, напряжённо, упоительно. Перехватил её волосы на затылке, потянул, прижался щекой к её виску.

— Я сохранил тебе жизнь, асса́ру, а ты лгала мне, притворялась.

Маар не знал, зачем это говорит, но засевшая занозой боль вдруг рванулась наружу, потребовав выхода именно сейчас. Только зачем, всё равно уже ничего не исправить, не вернуть. Ему было больно, что убила именно она.

Истана замерла в его хватке, знала, что любое лишнее движение может привести к скверным последствиям.

— Ты убила моего брата, — прохрипел он, сдавливая её шею.

Маар слышал её бешено колотящее сердце, видел, как крылья носа её задрожали, и вся она напряглась, сжимая его изнутри, стискивая, возбуждая его ещё больше, отчего потемнело в глазах.

— Он заслужил то, что получил, — глухо ответила Истана и всхлипнула, когда Маар, обхватив её бёдра, рванул её на себя, насаживая на всю длину, грубо проталкивая член.

Задвигался быстро, безумно, растягивая, заполняя, владея. Другого ответа от неё и не ждал, но почему-то бешенство застелило ум и заволокло глаза мутью. Он знал, что причиняет сейчас ей боль, но ничего с собой не мог поделать, рана открылась, ныла и кровоточила, ему необходимо её погасить. Он проклинал себя за то, что пришёл сюда сейчас, за то, что сказал ей о том, о чём предпочёл бы молчать. Он здесь и жёстко долбится в неё непрерывно, неумолимо, проталкиваясь глубже, до вскриков асса́ру, до скрежета ногтей по стене.

Её ответ обжог нутро кислотой, вывернул наизнанку. Маар настойчиво провёл по её губам пальцами, разжал зубы, вынуждая её облизать его палец. Едва не кончил, когда она обхватила его фалангу тугими захватом, облизывая его. Он покинул её рот, опустил руку вниз, к пояснице, протискивая между ягодицами, потёр и погрузил палец в узкое горячее колечко. Дыхание Истаны зашлось, она было дёрнулась, но замерла, когда он протолкнул палец ещё глубже, растягивая её, разжимая плотный захват, одновременно скользил распирающим членом в ней, как сумасшедший, вбиваясь в женское тело со злостью, с какой-то дикой и глухой обреченностью и болезненной страстью, пронизывая пальцем ставшую совсем огненной дырочку. Истана сопела, извивалась, пытаясь вырваться, но делала только хуже, разжигая в нём опаляющее яростное пламя, жажду. Внутри него все болело от того, что асса́ру нисколько не сожалела о содеянном преступлении. Маар знал, что она была слишком юной, слишком глупой, безрассудной, но спустя время в ней не утихла ненависть, она только зрела и колола до крови острыми шипами. А его продолжала выедать изнутри злость, хотя он думал, что смог убить её в себе, думал, что всё выгорело, и остался лишь пепел. Но он ошибся. Он тлел, корчась в агонии собственной боли, ненасытно брал её, на грани, на острие ножа, на самом краю пропасти. Палец Маара выскользнул, отпуская девушку, он опёрся ладонями о стенку, накрывая её узкие кисти рук, сплёл пальцы с её, принявшись исступлённо, раз за разом долбиться в её лоно. Тело изогнутое, восхитительное, невыносимо желанное, хотелось смять, задушить, убить. Он входил все глубже, ощущая, как туго сжимаются её мышцы, как прерывается дыхание, как течёт пот по вискам, спине, между вздрагивающих от толчков грудей. А как пахнет проклятая асса́ру, раскрываясь ему полностью, вся, источая свои соки, как невыносимо прекрасна она сейчас, прогибая перед ним поясницу, разводя колени широко, подставляя себя ударам. Ей было больно так же, как и ему. Маара не останавливался. Ещё, ещё, ещё, вколачиваться так, чтобы сломать, чтобы вышибло всю их взаимную ненависть, чтобы стереть эту боль, избавиться от неё, опустошиться. Резче, мощнее, глубже. Маар проводил языком по её шее, спине, плечам, кусал и зализывал, дурея от вкуса её кожи настолько, что вновь кусал, оставляя бурые отметины везде, чтобы почувствовать её полнее, забрать себе целиком, присвоить навсегда.

Истана глухо стонала, выгибалась, то откидывала голову, то опускала под неумолимым натиском, упираясь руками в стену. Маар ощутил, как сильно сжались мышцы её лона, выдавили из члена семя, доводя до умопомрачительного оргазма, настолько бурного, яркого, ошеломительного, что перед глазами сверкнули огненные вспышки, в горле образовалась сухость, а в теле — вязкое наслаждение, граничащее с болью. Оргазм хлестал ударами, Маар долго и порывисто выплёскивался в асса́ру.

Истана опустила голову, втянула в себя воздух тяжело и судорожно — дыхание возвращалось с трудом. Сердца колотились в одном ритме, как и дыхания бились в груди, словно ветер в ставни. Маар не мог шевелиться, как и Истана, оба замерли, слушая собственный клокот соединённых, сплетённых воедино тел, будто корни деревьев.

— Отпусти меня, — хрипло прошептала Истана, чуть поворачивая голову, — или убей.

Маар рвано выдохнул, медленно отстранился.

— Разве это не одно и тоже? Разницы нет, асса́ру.

Истана развернулась, заглянула ему в лицо. После пережитого всплеска удовольствия её штормило и трясло, в льдистых глазах играл влажный дрожащий блеск, на искусанных губах проступила кровь, на бледном лице припухшие губы ярко выделялись в темноте.

— Одевайся. Мы выезжаем, — бросил, наконец, Маар, отстраняясь, находя в себе силы выпустить Истану.

Та без сил осела на взбитое одеяло, продолжая рвано дышать.

Ремарт оделся и покинул комнату.

Я так и смотрела в закрытую створку неизвестно, сколько времени, собирая себя в единое целое по крупицам. В комнате светлело постепенно, и очертания кровати и стен видны были всё ярче. Пряные острые запахи забивали дыхание. Воздух метался в груди шумно, сердце продолжало трепыхаться, как пойманная в силки птаха. Одна мысль колотилась в голове — исга́р всё знает… Всё тело немело от этого осознания, и кровь холодела. Выходит, Маар не просто так оставил свою «вещь» в Энрейде, тому была веская причина. Меня вдруг окатило кипятком от того, что страж мог убить меня, прикончить там же, в покоях. Но он этого не сделал, и это вводило в ещё большее смятение.

«Не нужно быть наивной, Истана, он хочет, чтобы ты мучилась».

Он всё это подстроил! Оставив меня в замке, передав в руки Фоглата, знал, что я сбегу, знал, что мне пришлось пережить, а потом просто пришёл за мной, чтобы вновь мучить! Меня затрясло от распирающих острых противоречивых чувств так, что комната померкла.

Я провела по влажному лицу, убирая взмокшие пряди за спину, выдохнула судорожно. В груди запекло. Невыносимо душно и тесно, страшно хотелось пить. Я медленно поднялась с постели, поправляя сбившуюся сорочку, все мышцы горели и дрожали от напряжения, от бурного выплеска, который я не хотела испытывать. Прошла к столу, где стоял кувшин с водой. Пила долго, но безвкусная тёплая вода так и не утолила жажды. Уж лучше бы убил, чем сделал своей подстилкой, своей рабыней. От этого мерзко стало и отвратительно. Его руки, его пальцы всё ещё жгли кожу повсюду, его слова и поцелуи ощущались так явственно, что немело в животе и будоражило. И за что мне это всё? Непрошенное волнение всколыхнулось внутри. Я тряхнула головой, разметав растрёпанные косы. Схватив гребень, принялась расчёсывать. Лучше поторопиться, чтобы он снова сюда не поднялся.

Когда за дверью послышались шаги, я вздрогнула, бросилась к двери, чтобы запереться, но опасаться не следовало — пришла одна из служанок двора, внося в руках целую гору одежды. Та самая, из лавки Улрике. Тошнота подкатила к горлу от одного только воспоминания, как любезно та принимала ван Ремарта у себя. Служанка предложила помощь в сборах, но я отказалась. Не хочу, чтобы кто-то видел оставленные Мааром следы на моей коже, хотя та уже всё поняла по запаху близости, который тут витал, загустилась краской. Выпроводив её, отказавшись и от завтрака, я вернулась к стопке, борясь с желанием всё это сгрести в охапку и выбросить в окно, прочь. Фыркнула горько, сожалея, что не могу этого сделать — тёплые вещи мне были необходимы, чтобы не околеть в этих мёртвых, проклятой богиней землях. А тем более, из таких качественных, уж не говоря об их красоте и богатстве, тканей.

Смыв тщательно все следы страсти, оставленные на мне исга́ром, и заплетя волосы, я принялась за одежду и едва не выронила платье из рук. Оказывается, здесь были ещё и украшения: витые, тонкие, золотистые и серебряные браслеты лежали прямо между платьями, из этого же метала и подвески, не слишком массивные, очень тонкой работы, с переплетённым растительным орнаментом. Такой красоты я давно не видела, очень давно. Протянула руки, намереваясь взять, потрогать, примерить, но тут же отдёрнула. Мне от него ничего не нужно. Пусть дарит своим любовницам. Я задохнулась бессильно от собственной ярости. Улрике ничего ведь дурного мне не сделала, а я уже считаю её своим врагом. Я взяла свой дорожный мешок и смахнула украшения в него. Надевать это я не стану, но и выбрасывать — тоже. В глубине души я всё ещё теплила надежду, что мне удастся попасть к Баккэ. А драгоценности ещё пригодятся. Буду считать это платой за то, что мне пришлось пережить. Одевшись и собрав свой дорожный мешок, который заметно увеличился в объёмах, я оставила его в комнате — пусть кто-то из мужчин поднимется за ним. Но как только вышла за двери, увидела неподалёку лойона, что стоял истуканом чуть в стороне. Маар всё же приставил стражу к моей двери. Внутри горячо сделалось от досады.

— Забери вещи, — велела я, не скрывая своего негодования.

Лойон прошёл внутрь, а я спустилась по лестнице, не стала идти через общий зал, повернула к задней двери, что вела прямиком во двор, слыша за своей спиной шаги нагнавшего меня «стража».

Все уже были на улице, и мне уже вскоре подвели лошадь, теперь другую, бурую с чёрной гривой. Как мне представлялось, до Отмора теперь уже недалеко, а потому в седле недолго ещё оставалось быть. Надев перчатки, которые я так же отыскала в своих новых вещах, взялась за поводья, повернулась, осматривая мужчин, выискивая Маара, но Ремарта не было. Я оглянулась, давая знак своему надсмотрщику помочь мне подняться.

— А Маар, разве он не в отряде поедет? — всё же не удержалась — спросила, кусая себе язык.

— Он уехал вперёд, — ответил русобородый лойон, подавая мне в руки поводья.

— А что так? — не удержалась и от следующего вопроса.

— Поблизости нойраны, — коротко ответил он, но этого было достаточно.

Я подняла взгляд и тут же столкнулась со взглядом карих глаз Фолка — его я запомнила ещё с тех пор, когда тот сторожил меня у шатра Доната. Я вновь обвела взглядом двор, выискивая молодого воина, но его не было, как и Шеда, и ещё нескольких лойнов, которые, видимо, уехали вперёд. Мужчины поднялись в сёдла, открылись скрипнув, ворота, и всадники одним за другим покинули постоялый двор «Золотой вереск». Вновь сердце тронула горечь от того, что мне так и не удалось попасть к целительнице, вновь угодив в клетку исга́ра. Впрочем, я верно из неё ещё и не вырывалась.

Проехав по ещё пустующим улицам, отряд припустил по главной дороге, покидая пределы Кронвила. Я всё осматривалась, ожидая, что отряд Фоглата вот-вот нагонит и потребует меня, но ничего такого не происходило. Всё тихо.

Несмотря на то, что ко мне никто из лойонов не приближался лишний раз, я поняла, что за мной пристально следили — Фолк не спускал глаз. Видно, ему Маар доверил присматривать за мной. Моя надежда ускользнуть на каком-нибудь очередном привале таяла безнадёжно и бесследно, Фолк не выпускал из-под своего надзора. До жжения досада скребла изнутри, ведь где-то рядом в этих полудиких землях со сплошным редколесьем живёт знахарка. Если бы удалось сбежать и спрятаться, а потом выждать немного и отправиться на поиски Баккэ… Едва внимание Фолка ослабевало и направлялось на других, я тянулась всем существом в густоту леса, но от одной мысли о побеге, когда свобода оказывалась так близка, становилось гулко и пусто внутри, как в сердцевине дремучего леса. Но ведь не должно так быть. Не должно! Бежать без оглядки при первой возможности, пока ещё есть такая шанс, к вечеру мы наверняка присоединимся к отряду Маара, и тогда не сделаешь и шага в сторону.

Но привалов Фолк больше не устраивал, поторапливая лойонов, потому что начиналась метель, такая, что почти не было видно над горизонтом бледнеющего розового диска в морозном тумане. Солнце застыло льдом. Вскоре открылись те самые холмы, о которых рассказывала Рэви. Как огромные мощные волны, поросшие щетинистым заснеженным лесом, они раскинулись до предельной видимости. Где-то за этими холмами начинаются горные ледники, среди которых высится крепость Ортмор. Это не равнина земель Энрейда — сложный путь предстоял впереди. Я поёжилась, поправляя на плечах меха. Отвела взор, поёрзав в седле, разгоняя кровь по телу. Спина ныла, всё же отвыкла немного от верхней езды.

Мы уже далеко заехали за черту сплошного невысокого полесья, устремились на север. Снег бешено кружился, проникая за ворот, перчатки, сапоги, хлестал по лицу. Заметелило и завьюжило так, что о побеге я теперь не могла и думать. Деревья уныло шумели, гнулись под гнётом ледяного ветра. Метель обсыпала всадников холодными порывами, кристаллики, словно крошево стекла, с шуршанием били по толстым плащам, в которые закутывались до ушей лойоны, неутомимо погоняя жеребцов, но отряд передвигался уже не так быстро. Начались неприятности: мои пальцы начали дубеть, а щёки — колоть, мысли покинули меня, и теперь всё моё внимание было обращено на то, что происходило вокруг, теперь я уже грезила об хоть каком-нибудь укрытии. Переждать это поднявшееся ненастье.

За этим буйством стихии я не сразу заметила суетливое движение чуть впереди. Со стороны чащи послышался шум, фырканье лошадей и глухой топот копыт о заснеженный лёд. Вскоре стало понятно, что к отряду выехал Маар с остальными стражами. А у меня дух перехватило от вида исга́ра, закованного в металлические диски брони, лежащие листами на его широких плечах и крепкой груди. Смоляные волосы только подчёркивали его красивое, будто высеченное изо льда лицо с заострившимися чертами, он весь, будто сам ураган, выглядел хищно, опасно, угрожающе до холода в груди. Взгляд стража прочертил отряд острым лезвием, остановился на мне, будто наткнувшись на какую-то преграду. Мурашки просыпались по спине снежным крошевом. Демон. Он выглядел так же могущественно, подавляюще, как в тот раз, когда я увидела его впервые, когда он нашёл меня в Сожи, только теперь между нами океан боли и пропасть ненависти к друг другу, а ещё что-то, что не поддаётся никакому здравому рассудку — восхищение. Росчерки чёрных бровей сошлись. Взгляд исгара срывал лепестки бутона моей уверенности, проникая, владея каждой частичкой моего тела, души. От перепада давления и исходивших от Маара волн силы закружилась голова.

Фолк сразу направился к нему. Они о чём-то разговаривали, но недолго, вскоре Ремарт дал знак двигаться за ним, всадники потянулись вереницей. Я уже привычно видела перед собой Фолка, а позади моего молчаливого «сторожа». Ветер хлестал наотмашь, царапая колючей крупой, я уже ничего не видела перед собой, но вскоре отряд начал спускаться по склону, а впереди через пургу замелькали огни, видно, какого-то небольшого селения. Внутри посветлело даже — скоро окажусь в тепле, потому что мои пальцы уже ничего не чувствовали, как и кожа на бёдрах.

По приближении поняла, что это никакая не деревенька. Мы подъехали к пропускным воротам. Открыли нам сразу, позволяя въехать отряду лойонов. Проезжая створки, я поймала взглядом стражей, закутанных в тулупы так, что и лиц не видно было. Отсюда точно не сбежать.

«Даже и не мечтай, Истана»

Жилые постройки уже прилично замело, и что-либо разобрать сейчас было сложно, разве только огонь в оконцах. Проехав по дуге, мы попали прямиком на широкий двор гостиного дома.

— Буря какая. Будто сам Бархан пробудился! — послышался незнакомый голос.

Я обернулась. Худощавый мужчина вместе с мальчишками конюшенными вышел встретить путников, хлопоча вокруг лойонов.

А ведь и в самом деле, буран может затянуться, как это было в долине, когда нам пришлось ютиться в шатрах до её окончания. Я поёжилась, вспоминать те дни, проведённые с исгаром, не хотелось вовсе.

Управляющий провёл нас к большому трёхъярусному деревянному дому из тёмного бруса, с просторным крыльцом, длинными в ширину окнами, которые были заделаны высоко от земли.

Распределили постояльцев быстро, слава Великой, я уже мысленно пила горячий отвар и куталась в одеяло, отогревая свои обмороженные пальцы и щёки. Пышная рыжекосая девушка в опрятном платье зелёного цвета повела меня вглубь строения. Проходя мимо дверей, что вели в питейное помещение, я успела заметить на стенах чучел животных, трофейные рога, мечи и шкуры по стенам, а прямо в камине что-то готовилось на вертеле, по размерам поняла — секач. Там уже были люди, одетые достаточно безлико. Это всё, что я смогла рассмотреть. Служанка повела меня по лестнице, за спиной я услышала топот и голоса вошедших следом за нами лойонов, но, когда мы поднялись, снизу доносился только приглушённый шум.

— Кто хозяин этого двора? — спросила я у служанки, когда она открыла ключом замок.

Хотя зачем спрашиваю, всё равно имена мне ничего не скажут, я была здесь чужачкой в широком смысле этого слова.

— Хозяин Аннерес ван Нёр, госпожа.

— Кто это? — не стала скрывать свой неосведомлённости, но служанка даже не удивилась моему неведенью, похоже, поняла, кто я.

— Ван Нёр — владелиц пристани, госпожа, и кораблей.

Я покивала. Теперь стало понятно, почему этот гостиный двор находиться у чёрта на хвосте.

— Располагайтесь. Сейчас принесу всё: воды для умывания и ужин. Вы, наверное, голодны, — чуть склонила голову девушка, выводя меня из задумчивости.

Она не стала ждать моего ответа, удалилась, оставив меня одну осмотреться.

Внутри было сухо, тепло и уютно. Добротная кровать, не та узкая лавка, на которой я спала в комнате Золотого вереска, всю ночь ворочаясь от неудобства с боку на бок, пока не разбудил… Я перевела дыхание. Здесь всё было на уровень выше. Этот мэниер очень богат, может, не чета Фоглату, но вполне достойный двор. Я почти ощущала себя как дома. Толстые бревенчатые стены надёжно защищали от непогоды, запертое ставней окно не пропускало никакого шума и сквозняка. Даже не было слышно завывания ветра.

Пока скидывала многослойные одежды, я отогрелась. Вернулась служанка, принеся всё необходимое для умывания и обещанный ужин. Есть не хотелось совсем, поэтому велела девушке унести ужин назад, оставив только ягодный взвар. Разместившись на стуле за небольшим столом, я грела пальцы о деревянные бока плошки, в которых плавали красные ягоды шиповника, источая кисловатый запах, прислушивалась к малейшему звуку. Там внизу сейчас люди Маара. И сам страж наверняка среди них. Я медленно пила. Постепенно моё тело наполнилось теплом, и стало даже жарко. Я всё сидела на стуле в густом свете горящих масляных ламп, в полумраке. Время текло тягуче, близилась глубокая ночь, и я ловила себя на том, что жду. Жду, когда придёт Маар. Или на этот раз он предпочтёт для себя одну из хорошеньких служанок? А может быть, и не одну. Перед глазами возникла золотоволосая Улрике с яркими красными губами, меня обожгло негодование. Я фыркнула, прочь отгоняя это наваждение, но настойчивые образы лезли в голову, как бы я их ни отрицала. Возможно Маар прямо сейчас берёт какую-нибудь служанку грубо, жёстко, вбивается в её тело, целует, ласкает. Нет, он не может целовать других — это не в его правилах, он может только брать, жёстко, больно. Во рту стало сухо и слишком кисло, горло сдавило. Больно почему-то было мне от этого столь яркого разящего представления, настолько ощутимого, что я подскочила со стула, едва не опрокинув плошку с недопитым отваром. Нужно ложиться спать. Это просто усталость, тяжесть дня сказывается. Такого просто не может быть, чтобы я его ревновала после всего, что сделал со мной исга́р, сколько страданий причинил. Но каждый раз мой взгляд возвращался на дверь в ожидании увидеть внушительную фигуру стража.

Ерунда!

Я бросила зло гребень. Переодевшись в сорочку, расправила кровать. Тушить лампы мне не хотелось, от одной мысли, что я останусь в полной темноте, сжималось всё внутри, и разливалась нежданная тоска. Я стиснула зубы и нырнула под одеяло в прохладную, такую широкую постель, почти как в замке Энрейд. Уснуть, как назло, не получалось, ворочалась в кровати, не находя в ней удобного места, смотрела в потолок, и хотелось стонать от муки, не дающей покоя, копошащейся внутри, как клубок змей. Комната была слишком пустая, слишком много в ней места, хотелось бежать прочь.

Да что со мной такое?! Села в постели, волосы упали на лицо, я смахнула их и застыла. В дверях стоял Маар. Как вошёл? Как ему удаётся так бесшумно подступать? Сердце бешено затрепыхалось. Меня полоснуло ледяным лезвием от вида стража. Неподвижный, холодный, пугающий и одновременно завораживающий. Взгляд его глубоких чёрных глаз тягуче скользил по моему телу, завладевая. Меня проняла дрожь, непонятная, тяжёлая, я не могла пошевелиться, на меня будто упала сеть, стягивая, лишая возможности двигаться. Маар обездвиживал, подчинял, вынуждал сжаться и ждать. Но когда он прошёл внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь, внутри меня всё опустилось. Я ждала чего угодно: его гнева, ненависти, ярости, но только не эту бездонную пустоту в его глазах, от которой каждая клеточка моего тела леденела, дрожала от его спокойствия, беспристрастия. Страшно было утонуть в его взгляде, потеряться. Что тогда будет со мной? Он меня уничтожит, сожжёт, обратит в прах. Нет, Маару не добраться до меня. Я не дамся! Проклятый враг, ненавижу его. Ненавижу! Его брат убил мою сестру, замучив до смерти, и он хочет со мной сделать тоже самое! В его глазах была смерть. Унизить, подчинить, замучить и выбросить прочь — вот что он хочет сейчас. И никаких слов тут не нужно. Я всё поняла по его взгляду. И не может быть по-другому, не жди, Истана! Ведь он изнасиловал, выкинул на мороз, а потом заставил тащиться за ним весь день, так, что я свалилась с лошади от истязания. Разве не это он говорил в хижине Тхары?!

Внутри меня забилось отчаяние, раздирающее мою душу на лоскуты, сердце заныло, заболело. Зачем он до сих пор держит меня возле себя живой? Что он приготовил для меня? Какое наказание? Зачем дарит мне все эти подарки? Зачем жарко целует, доводя моё тело до исступления? Усыпляет меня, чтобы теперь растоптать душу, стереть в пыль и пустить по ветру. Чтобы от меня ничего не осталось!

Я отползла на другой край кровати, когда исга́р так же молча скинул с себя безрукавку, за ней рубашку и кожаные штаны, непрерывно глядя на меня. Когда он остался без одежды, я бросилась к двери, но Маар в два шага нагнал меня, швырнул на кровать. Я взлетела на мягких перинах и погрузилась вновь, задохнувшись, тут же рванулась, но Маар вновь опрокинул на перины, дёрнул сорочку, и та расползлась на мне, как ветхая тряпка, оголяя тело. Он сорвал её, скомкав и выбросив прочь. Горячие руки исгара грубо и жадно прошлись по телу, стискивая, щипая, вынуждая меня всю задрожать.

— Убери от меня руки, — шипела я, не даваясь.

Его сила была почти осязаема, бушевала, билась неуёмно, давила и душила, мне стало жарко. Дикая пугающая мысль забилась внутри, что он может испепелить меня, выжечь внутренности, высушить. Однажды я это испытала, эту дикую боль, что скручивала все внутренности, тогда, в парилке, когда он трахал одну из дочерей старосты на моих глазах.

— Пусти, я не хочу! Пусти! — забилась я, пытаясь отпихнуть.

Как я вообще могла допустить мысль, что я жду его, сидя в этой комнате.

— Не надо! — царапала шипела, уворачиваясь от поцелуев, но руки его держали крепко, а ласки и укусы были грубы и настойчивы, не щадили. — Чудовище! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Бурное вожделение Ремарта упирается слишком явно в меня. Возбуждение исгара уже не скрывается под стеной непроницаемого гранитного спокойствия. Он замучает до полусмерти. Он хотел бы снова ткнуться членом в мои губы, вводя его до самой глотки. Он хотел бы, что бы я жадно облизывала его член, смотря при этом ему в глаза, теряла дыхание. Он этого хотел я видела это в его глазах, чёрных, порочных, как бездны, они утягивали меня в свою тьму. Ремарт стиснул моё плечо пальцами одной руки, а кисть второй руки протиснулась между сжатых бёдер. Пальцы твёрдо погладили чувствительные складки, одним толчком Маар погрузил два пальца в глубину. Влажную и податливую, покорно тающую от грубых прикосновений Маара. Я отвела бёдра, пытаясь вытолкнуть его пальцы из себя.

— Ты так ненавидишь меня, Истана, как и хочешь, истекаешь для меня сладким соком. Умница, ты должна ждать только меня. Думать только обо мне. Возбуждаться от моих прикосновений, — хрипел он, дыша всё тяжелее. — Холодная упрямица.

Его пальцы начали непрерывно проникать в меня, таранить нежные складки грубо, жёстко, безжалостно. Губами он захватил сосок, покусывал и всасывал, вылизывал языком набухающий бутон, налившийся краской. Пальцы проникали всё глубже, всё иступлённее, разжигали в глубине моего живота пламя, пока внезапно оно не всплеснулось взрывом по телу. Это было так неожиданно и быстро, что я вскрикнула и тут же стиснула зубы, чтобы не издать ни звука, сотрясаясь судорогой от тяжёлой волны блаженства, отдала себя на волю его рукам. Задохнулась от гремучей ядовитой смеси яда и бескрайнего поглощающего блаженства так, что хотелось умереть. Презирала себя за это, за эти чувства: желание, жажду, что рождали его ласки, его пальцы, губы.

— Мне хочется сейчас свернуть твою тонкую длинную шейку, асса́ру. Скажи, почему я не могу этого сделать? Какой силой ты пользуешься, маленькая лгунья?

— Убей. Я ничем не пользуюсь, ты волен делать со мной, что хочешь, ты можешь это сделать прямо сейчас… иначе… — сощурила я глаза от проступающей влаги, — …это сделаю я. Я убью тебя, как убила твоего брата, однажды всажу тебе нож в спину, — выпалила яростно и бессильно.

Глаза Маар стали чернее смолы, такие густые, обволакивающие, топкие, я трепетала и вязла в них. Он набросился на мои губы, впиваясь жадно, я отвечала, терзая его губы, рвя мягкую плоть зубами до крови, но он не чувствовал, он будто обратился весь в камень горячий, напряжённый, тяжёлый, он душил, и я, безвольно распластавшись под ним, словно бабочка, позволяла его пальцам собирать соки, сочащиеся из моего сжимающегося лона, совершая круговые движения, вынуждая вздрагивать и рвано дышать. Я скользила по его нижней губе языком, слизывая самым кончиком солёную кровь. Смотрела твёрдо и ненавистно в ему глаза. Я не боюсь его. Не боюсь того, что исга́р сделает в следующий миг. Я не боюсь умереть от его рук.

— Ты такая невинная и порочная, такая опасная и ядовитая, асса́ру. Не знаю, в какой миг мне хочется стиснуть тебя и убивать каждого, кто приближается к тебе, а в какой — сломить, чтобы избавиться от этого яда в своей крови.

Он обхватил меня, и в следующий миг я оказываюсь сверху, исга́р взял мою руку и опустил вниз, вынуждая обхватить его член, но сомкнуть пальцы кольцом не получилось. Маар шумно выдохнул, когда мои пальцы начинали поглаживать разгорячённую нежную кожу его огромного члена. Ремарт выпустил мою руку, пронизав волосы пальцами, потянул вниз, заставляя спуститься к поясу, самой сжимая его член в руке. Маар зарылся в мои волосы сильнее, вынуждая поднять голову и посмотреть на него.

— Даю тебе полное право расправиться со мной прямо сейчас, — бросил в меня той же колкостью, отомстив.

Я вспыхнула, но глаза Ремарта блестели вовсе не от насмешки, а от голода, самого настоящего, животного, дикого, безумного. Я судорожно втянула в себя воздух, моё тело реагировало на мужчину не так, как кричал мне разум, безнадёжно бился о стену. Я сжала его твёрдый ствол сильнее, двигая пальцами резко, грубо, но только моя злость обернулась для меня поражением. Я смотрела в его лицо, его подбородок чуть поднят кверху, глаза прикрыты, губы выпускают шумное дыхание. Лицо Ремарта подёрнулось мукой, он опустил голову.

— Позволь тебе помочь, асса́ру.

Обхватил мне шею слегка надавив, и я прикоснулась губами к крупной головке, собирая с неё солоноватую каплю смазки, выделившуюся на конце. Маар толкнулся плавно, я обхватила губами навершие, скользя от самой головки до середины. С каждым движением бёдер он проникал всё глубже и глубже. Я ударила языком снизу, заставив его выйти, но только услышала его стон. Маар дал передышку на мгновение и вновь толкнулся мне в губы членом, двигался от основания ствола до головки и обратно. Я чувствовала губами взбухшие вены, его жар и накал. Он зажал мою голову между своих ладоней и несколько раз дёрнулся членом в моём рту особенно глубоко. Я едва не задохнулась.

Я вся горела от злости, от ненависти, от страсти и желания, всё во мне смешалось в один клубок. Его запах проникал в поры, будоражил так, что темнело в голове и кружилось. Он вынуждал делать то, чего я не хотела, но почему-то жаждущее томление разливается в животе, болезненно нетерпеливое — сумасшествие. Меня будоражил его вид — красивого совершенного тела воина, которое от моих касаний напрягалось, отзывалось дрожью, тяжело поднималась во вдохе его мощная грудь, судорожно трепетали крылья носа, и сухо ходил кадык по горлу, и заволакивала его глаза пелена желания. Внутри поднялось удовольствие от этой власти над ним, пугающей. Я видела, как он сдерживается, запрокидывая голову сглатывая и вновь смотрел на меня, чтобы не кончить раньше, как выступают вены на шее, а дыхание срывается. Маар жадно глотал воздух, нависая надо мной, не сводя глаз с лица. Моё лоно сжалось, почувствовав его в себе.

Дыхание Маара оборвалось, он вдруг выпустил меня, прерывая мои ласки, притянула к себе, впился в мой рот поцелуем. Он ласкал своим языком мой, покусывал губы со стоном и рычанием, как голодный зверь. И в то же время погружался языком чувственно, вязко. Мне хотелось выгнуться, бесстыдно насадиться на его член. И я не понимала в какой миг всё изменилось, перевернулось, границы вдруг стёрлись, я искала в себе опору, но не находила, срывалась в пропасть одного единственного чувства — вожделения. Маар будто считал моё желание, подхватил под ягодицы и вжал в перину, раскидав мои ноги в стороны широко, одним толчком врезался на всю длину своего члена. Я прошипела от резкого проникновения, вызвавшего бурный всплеск, впилась ногтями в его плечи, прочертив борозды. Маар раздвинул стены моего сопротивления, почти не приложив никаких усилий, он брал меня по своему праву, вдалбливаясь беспрерывно, не давая увернуться и спрятаться, разжигал во мне удовольствие. Я чувствовала себя ещё хуже, чем если бы он просто трахал моё тело, потому что внутри я начала сдаваться, тонуть, захлёбываясь в собственном вожделении. Но я не могу, не могу это чувствовать, он убьёт меня, если позволю, если впущу… Маар ван Ремарт вывернул меня наизнанку. Он всё же поставил это проклятое клеймо, подчиняющее, убивающее ассару. Горло сжалось. Хотелось кричать и плакать. Маар таранил, не давая никакой передышки, раскачиваясь надо мной, как та самая буря над деревьями, вдалбливаясь, яростно, дико, одержимо. Возбуждение было слишком острым, чтобы удержаться, слишком тяжёлым, чтобы вынырнуть из этого водоворота страсти. Стоны всё же срывались с моих губ, лоно начало сокращаться. Низ живота болезненно потянуло. Сильнее, ещё, быстрее. Невыносимо! Маар вколачивает свой член, удерживая меня в руках. Быстрые, мощные толчки пронизывают горячим удовольствием. Он брал меня, становясь совершенно бесконтрольным, ещё и ещё, сжимая в руках, вбиваясь в лоно, совершая влажные шлепки до умопомрачительного чувства наполненности. В чёрных глазах при неровном свете ламп разливалось что-то глубокое, тёмное, порочное, то, от чего мне хотелось принять его глубже, извиваться в его руках, стенать, умереть. Демон, самый настоящий демон крадёт мою душу!

— Я не отпущу тебя. Ты моя, асса́ру. Моя…

Он проникал глубже, иступлённее, быстрее, пот покрыл его грудь, шею, стекал по бронзовой коже. Мои волосы взмокли у шеи и висков, я раздвинула ноги шире принимая его в себя целиком, упоительно глубоко, до щекочущих искр в теле. Он вбивался в моё тело, а я растекалась от чувств, от наслаждения, от дурмана, что окутал тело. От понимания, что я значу для него. Я потянулась к его шее, провела языком по изгибу, хотелось попробовать вкус его кожи. Отвечать ему. Я провела губами по его плечам, огладила спину. Маар вздрагивал от каждого прикосновения, проникал, выбивая дыхание. Я поймала ритм его бедер. Он склонился моим к губам, поцеловал, пленил языком, проталкиваясь в мой рот, и твёрдым членом — в ставшее податливым тело. Наслаждение взорвалось во мне, снося все стены. Блаженство тяжёлой дрожью ударило в затылок, покатилось кипящей волной по всему телу. Маар продолжал вторгаться беспрерывно, напрягаясь до предела, и теперь были слышны шлепки. Он стискивал меня крепче, до боли. Горячее тугое семя ударилось в лоно, заполняя, растекаясь внутри меня вязко. Я прикрыла веки, наслаждаясь чувством полноты, такой тяжёлой, тягучей, сладкой. Обхватила Маара ногами, цепляясь, глядя ему в глаза. Он целовал мои розовые, налившиеся соком соски, мою шею, мои губы. Маар выплеснулся внутрь меня без остатка, пристально глядя в мои глаза, потираясь o мои влажные губы, накрывая их своими губами жаркими, сухими, целуя мучительно сладостно. Тело его колотилось сильной дрожью. Он не торопился отпускать меня, до сих пор находясь во мне, пульсируя, растягивая.

Сглатывала сухость, ощущая под ладонями бугры мышц сильных плеч Маара, как они перекатывались под моими пальцами при каждом его вдохе. Он дышал тяжело, обрывисто. В моих ушах словно была вата, в голове шумело. По моей коже всё ещё расходились мурашки вместе с дрожью в мышцах. Я приходила в себя медленно, душное марево возбуждения и выплеска окутало меня, въедаясь в кожу. Мне хотелось отползти от него подальше, чтобы не чувствовать больше ничего, но я даже не могла открыть глаза, меня придавливали к кровати тяжёлые волны силы, исходившие от исга́ра. Он был весь горячий, как угли, и кожа такая сухая, что шелестела под моими ладонями. Волнение всплеснулось внутри и разнеслось вместе с кровью по венам — он же весь тлеет изнутри! Маар услышал мои побуждения, прижал меня к себе, не давая отстраниться. Теперь я явственно ощутила, как от его пламенного тела пышет таким жаром, что кажется, постель сейчас вспыхнет огнём. Но тут же во мне взметнулось злость. Поделом, пусть горит в своём пекле! Хотя страх, что я могу вспыхнуть вместе с одеялом, мигом заставил меня притихнуть. Маар склонился, заглядывая мне в лицо. Под тяжёлыми веками я едва видела его глаза, только чувствовала на своих губах жар его дыхания. Я смутно осознавала, что всё ещё держусь за него, боясь окончательно потерять опору, вжимаюсь пятками в его напряжённые ягодицы.

— Выпусти меня, — всё же попросила с нажимом, опуская стопы на постель.

— Выпущу, но не сейчас. Не указывай мне, асса́ру, я сам решу, когда мне нужно это сделать.

Я запыхтела, но ничего не могла поделать.

— Ты так же хочешь перерезать мне глотку? — с издёвкой спросил.

— Ещё больше, чем в прошлый раз.

Маар усмехнулся, ошеломляя меня своей безмятежностью, обезоружив совсем. Но его лицо вновь стало непроницаемым. Теперь он смотрел на меня тягуче из-под ресниц, продолжая дышать в мои губы.

— У тебя будут ещё попытки, я тебе их обязательно предоставлю, хладнокровная лгунья.

— И я обязательно воспользуюсь ими, каждый раз, всегда.

— Если это твоя такая месть, — он вдруг качнул бёдрами, напоминая, что его член ещё внутри меня, от чего я невольно прикрыла ресницы, ощущая, как колыхнулись волны всплеснувшей неги, — что ж, я готов для тебя воскресать каждый раз. Ты полагаешь, моя смерть принесёт тебе облегчение?

— Нет, не принесёт, поэтому живи, исга́р, надеюсь, сдохнешь в муках и без меня, — ответила я, едва он дал мне возможность развязать язык.

— Быстро ты меняешь своё решение.

— Так же, как и ты.

Маар хмыкнул.

— Решение я уже давно принял и придерживаюсь его, факт того, что ты ещё жива, должен тебе о чём-то говорить.

Я раскрыла губы, чтобы ответить, но только глотнула воздух в негодовании, не находя его. Он верно решил всё для себя тогда, когда узнал о моём прошлом. Ему и в самом деле ничего не стоило свернуть мне шею в тот самый миг, когда он пришёл за мной. Я ощутила, что иду по горящим углям. Больно.

— Зверь никогда не играет с едой, асса́ру, ты должна это знать. Он её сначала умерщвляет, — добавил он, видя моё сомнение.

Наши взгляды схлестнулись, плавя друг друга.

Я тихо охнула, когда он вдруг выскользнул из меня, даже на миг всё погрузилось в темноту от того, как из меня вместе с тем вышло что-то горячее, растеклось по бёдрам.

— Почему ты убежала из Энрейда?

Я открыла глаза, уже чётче различая Маара, облизала пересохшие губы и отвернула лицо — снова он об этом.

— Это тебя не касается, — буркнула вяло.

В следующий миг он сковал подбородок, резко повернул к себе. Я мгновенно отреагировала на грубый захват — дёрнулась, но вырваться не вышло. Всё умиротворение схлынуло от вида металлического блеска в его беспощадном взгляде, как и от повелительного тона.

— Ты забываешься, асса́ру, ты должна отвечать мне всегда, когда я спрашиваю. Смотреть в глаза и смиренно склонять голову. Ты принадлежишь мне, я твой хозяин. Запомни это.

Я стиснула зубы.

— Не слишком ли ты много на себя берёшь, верный пёс короля? — выпалила, взрываясь гневом так, что в ушах зазвенело.

Маар дёрнулся, я охнула, вскидывая руки, загораживаясь, задержав дыхание, зажмурилась, поздно понимая, что эти слова могут обойтись мне слишком дорого. Ну, и пусть! Пусть ему будет тоже больно, как и мне. Ему не добраться до меня, своей чёрной душой!

Однако пальцы его вдруг ослабли, а я с силой его, ударяя о каменную грудь кулаками, выбираясь из-под, казалось, заледеневшего исга́ра, отползла. Но Маар успел поймать меня за лодыжку, грубо дёрнул назад. Я с глухим вскриком упала на живот. Маар развернул меня опрокидывая на спину, и я вновь оказалась придавленная его весом. Его набухающая плоть упёрлась мне в живот горячим внушительным бугром. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь о его мощную грудную клетку. Его отрясло от гнева. Зверь! Я беспомощно заелозила под ним, чтобы не даться, ни за что. Попытки освободиться оказались бесполезны, я только стремительно теряла силы. Замерла, уперев ладони в его плечи, смотрела через паутину спутанных волос, разя холодной яростью, дыша шумно, тяжело, потому что в груди стало резко не хватать воздуха.

— Говори, Истана, или я оттрахаю твою узкую дырочку так, что ты с трудом завтра встанешь.

Он сковал мою шею, я вцепилась в его запястье, пытаясь высвободиться, но что мои силы против его? Я бессильно застонала, на глазах проступили слёзы, когда он сильнее сдавил пальцы, оставляя на коже ожоги, пропечатывая на лице пальцы, другой рукой он подхватил меня под спину, опуская руку ниже, к ягодицам. Твёрдо потёр между ними, пронизывая пальцем узкий вход.

— Фоглат хочет, чтобы я стала его сыну женой, родила ему ребёнка. Он ему нужен для каких-то своих целей. Хирс… Он вторгся в мои покои, он домогался… Я сбежала… — прерывисто выдохнула я, давя спазмы в горле.

Предупреждающие поглаживания вдруг оборвались. С каждым следующим ударом сердца я видела, как надуваются вены на шеи Маара, как кожа начинает блестеть в свете ламп, как расплавляется стылая ночь в радужках его глаз, сдерживая то, что вызвало в нём моё признание. Я чувствовала, как сгораю. Сгораю, как пух. Я дышала быстро и поверхностно, не зная, чего ждать, в голове пульсировала одна мысль — бежать.

Маар вдруг ослабил хватку, убрав руку. Сложно было прочесть по его глазам что-либо. Он прикрыл веки, медленно втянул воздух и, чего я никак не ждала, протянул руку, убирая с моего лица налипшие волосы. Бережно, осторожно провёл по волосам, а затем обхватил моё лицо ладонями, склонился, накрыв мои воспалённые поцелуями губы своими сухими, солёными — кровь запеклась на ранке от укуса. Медленно самыми краями своих губ потёрся о мои, чуть прихватил, смяв. Внутри меня что-то толкнулось, раскололось и рассыпалось, хрупкая слабость поднялась с самого дна, рванулась наружу. Он прижал меня к себе давая почувствовать сполна своё желание и что-то ещё — нежность. Я непроизвольно выгнулась ему навстречу, отвечая этому новому во мне чувству, а внутрь живота хлынул жар, в лоне вновь стало влажно, вопреки всему, желание почувствовать его внутри себя легло свинцовой тяжестью между моих ног, пронизало насквозь, прогоняя все мысли прочь. Но я не могу его хотеть! Не могу-у-у!

Ремарт будто почуял моё возбуждение — крадёт его, едва я успела закрыться. Вдруг выпустил и подхватил за ягодицы, подтянул ближе к краю кровати и опустился передо мной на колени, раздвигая мои ноги, раскрывая лоно. Стыд пронизал меня тонкими разрядами тока от того, что сейчас открылось самое сокровенное его сумрачным глазам. Он склонил голову, и, когда захватил губами чувствительный бугорок, я судорожно втянула воздух, смяв в пальцах простынь, прогнувшись от невыносимого удовольствия. Маар приподнял мои бёдра выше над кроватью, к своему лицу, и скользнул языком по складкам, проводя пальцами вокруг лона. Я сжала губы плотнее, чтобы не застонать, меня затопило блаженство. Маар лизнул, целовал и всосал в себя клитор. Он начал горячо пульсировать от его жадного натиска, набухая от умелой ласки. Исга́р медленно ввёл внутрь меня свой палец, и я в конец потеряла дыхание, раскрыв в беззвучном стоне губы. Я смотрела на его склоненную голову, чёрные волосы, падающие на скулы, скрывающие его тёмные росчерки бровей, на губы, выдыхающие жар, на литые плечи. Маар пах пеплом и тем особым запахом, который заставлял всех женщин хотеть его, желать. Как желала сейчас я.

Его взгляд устремился на меня, обжигая чернотой. Он имел меня своим ртом, стоя передо мной на коленях, возбуждая немыслимо, своей мужественностью, жестокостью, чувственностью, страстью. Маар вновь прикусил бугорок, я вскрикнула от пронизывающий боли, потянула на себя простыни, но тут же он зализал вспыхнувшую боль языком, присоединяя к движению пальца ещё один. Я выгнулась, ещё шире раздвинув ноги. Пальцы сменились губами, теперь его горячий влажный язык проник вглубь. Мне сделалось ещё жарче. Он таранил пульсирующее лоно, вожделеющее принять глубже, больше. Я протянула руку, запуская пальцы в его густые смоляные волосы. Я не понимала себя, совершенно, потеряла контроль, моему пожару внутренне не было объяснения, я не понимала, почему насаживаюсь на его пальцы и на его язык, не понимала, почему сгораю от его тягучего взгляда, почему с моих губ срываются сладострастные стоны, стоны, похожие на стоны боли и муки, в то время как внутри меня неумолимо ширилось удовольствие.

Великая Ильнар, что со мной!? Я начала бесстыдно тереться о его губы и язык. Я хочу, чтобы он лизал меня сильнее, быстрее, ещё. А-а-а-х!

Удары горячего влажного языка в глубь сокращающего лона продолжали чередоваться с проникновением пальцев, и снова язык. Я чувствовал его дрожащее дыхание, его жадные губы, язык, пальцы. Наслаждение вместе с болью пронизывало меня стрелами, подкатывало волнами, закручивалось вихрем. Его движения стали грубее,

жестче, доводя до высшего пика. Пока каскад звёзд не обрушился на меня ливнем, прибивая к перине, заставляя биться в экстазе, сжимать колени и разжимать, задыхаться, поддаваясь его горячим губам, его пальцам, что проникали в меня непрерывно. Маар резко вынул из, сжал меня, собирая губами сок моего наслаждения. Через мутный туман блажи я слышала только собственное сбившееся дыхание, что металось в груди безумно. Внутри меня сделалось пусто, совершенно пусто, не было ничего, кроме жара и влаги, острого пряного запаха, растекающегося по языку и горлу, что отяжелял и без того туманную голову. Я невольно осознала, что в его плену стало неожиданно тепло и спокойно. Умиротворение накатывало на меня чересчур быстро. Я вдыхала запах Маара, теперь я знала, какой он на вкус, и неожиданно поняла, что мне нравится дышать его запахом, чувствовать на языке вкус пепла и страсти. Бороться с собой стало невозможно, поздно я спохватилась.

Маар поднялся с колен. Его вздыбленный, покрывшийся набухшими венами горячий ствол члена жаждал скорее проникнуть внутрь. От одного лишь этого вида я едва не застонала, столько в этом мужчине было силы, что хотелось раздвинуть ноги перед ним шире. Завтра я буду проклинать себя, просто уничтожать, стирать в прах, вспоминая всё это, но не сейчас… Я сглотнула, понимая, что будет продолжение. Маар встал коленом на кровать, навис надо мной, уперев ладони по обе стороны от меня, качнув бёдрами. На этот раз вторжение было мучительно-неторопливым, головокружительно тягучим. Из меня вырвался протяжный стон, задрожав где-то в горле. Я прикрыла ресницы от нового притока наслаждения, погружаясь в такую же непроглядную вязкую, как глаза исга́ра, черноту.

— Смотри на меня, — приказал страж.

Маар ожидал чего угодно, но только не того, что Истана понадобится Фоглату именно как мать ребёнка, которого он бы забрал. Злость мгновенно исчезла, сменяясь на другое чувство. Маару хотелось прижать асса́ру к себе и целовать, целовать всю бесконечно долго, не выпускать никогда. Он оставил её в этом гадюшнике на растерзание. Маара ослепило и оглушило от одного понимая, какой беззащитной она оставалась там, в замке. И когда он ощутил желание асса́ру — он сорвался. Запах её возбуждения проник в кровь, будоража его до самого основания. Её тело, созданное будто только для него, прекрасное, совершенное, с жемчужной кожей, розовыми сосками и складочками между ног, с голубыми глазами и серебром волос пробуждает глубинное первородное дикое желание, импульс, который рвётся наружу, распирая его изнутри, жажду обладать ею, принести ей удовольствие.

Маар склонился, коснувшись её распалённых губ, смотря в озёра её глаз, он хотел окунуться в этот родник сполна. Мужчина спустился вниз, целуя её грудь, живот, бёдра, касаясь губами её возбуждения. Истана судорожно пыталась дышать, выпуская из губ невольные вздохи. Она широко распахнула ноги для него, чтобы он касался её, брал языком и пальцами, раскрывая, лаская. В ледяных глазах потухла ненависть, они подёрнулись туманом желания и похоти. Асса́ру хотела его так сильно, что билась в его руках, как птица, выгибаясь навстречу, комкала простынь, пронизывала пальцами его волосы, призывая не останавливаться, продолжать ласкать её, вылизывать, собирать росу с её розовых нежных лепестков лона, которые пахли сладко, с легкой терпкостью, как лотос.

Маар ни разу никого так не брал, как сейчас Истану, так упоительно, самозабвенно, неконтролируемо, жадно до помутнения, до возбуждения острого, яркого, бурного. Он стоял на коленях, жарко дышал между её ног, пробуя асса́ру на вкус. Ещё и ещё и не смог насытиться, вылизывая Истану. Он слишком далеко зашёл, в нём колыхнулись противоречия, которые слепо бились в его грудь, выливаясь в вожделение адской силы. Член налился кровью и болезненно пульсировал, до рези и остроты. Ураган, что поднялся в Мааре, сносил все преграды и замки, ломая в нём что-то. Он должен немедленно её оттолкнуть, но вместо этого слизывает соки её желания, сжимая в пальцах свой член, двигая рукой по стволу, доводя себя до высшей точки. И когда волны жара сотрясли тело, Маар резко поднялся, тяжело обрушившись на Истану, раскинул её стройные ноги, ввёл член в её разгорячённое для него лоно. Истана издала судорожный вздох, прикрыв ресницы, принимая его.

— Смотри на меня, — непоколебимо приказал Маар.

Напряжение очень сильное давило до боли. Ван Ремерт толкнулся резко, исступлённо, не остановился: снова удар, ещё и ещё, удар за ударом. Асса́ру выдыхала через приоткрытые губы быстро и рвано, вздрагивая под ним. Её припухшие уста выделялись ярко на бледной коже её лица и имели сейчас вишнёвый цвет. Она вся такая тонкая, хрупкая, с такими плавными соблазнительными изгибами стройного тела, что ему стало страшно от того, что он может раздавить её собой. Особенно, когда она начала вскрикивать от его мощных, твёрдых толчков. Маар взорвался так бурно, тяжело, тягуче, что исгару в нём хотелось убивать и умереть самому. Остановился, ослепнув на миг. Комната наполнилась шумными вдохами. Маар склонился к влажному виску Истаны. Пред глазами мелькали багряные пятна. Он чувствовал только горячую дрожь дыхания Истаны на своём виске. Густое молчание закупорило слух. Скупой золотистый свет освещал сплетённые отяжелевшие разгорячённые тела. В полумраке глаза асса́ру были тёмные, и горели в них далёкими звёздами блики. Они уже не кололи холодом, Истана не сопротивлялась, сдалась ему, покорилась, отвечая. И он — тоже.

Маар с шумом выдохнул, отводя взгляд от затуманенных глаз Истаны, качнул головой, пытаясь сбросить с себя это тягучее марево, а потом вышел из тела асса́ру и поднялся. Истана, распластанная на постели, была не в силах шевелиться, только свела колени, закрываясь. Приподнялась, растерянно смотрела на него, ничего не понимая. Да и он тоже не понимал. Прошёл по комнате, подбирая разбросанные вещи с пола, принялся одеваться. Он хотел окунуться в её источник, он это сделал и едва не захлебнулся в нём. В ушах грохот крови, мышцы всё ещё сводило. Маар оделся быстро, натягивая на влажное тело рубаху и штаны. Молча, не глянув в сторону девушки, вышел из комнаты, оставив Истану одну.

Маар зашёл слишком далеко, нарушив собственные правила. Ему немедленно нужно было остыть и подумать. Но одно он понял отчётливо — он хотел бы большего, больше, чем просто трахать асса́ру, иметь её тело, гораздо больше. Слишком глубоко забралась. Ни одну Маар не впускал в свои тёмные глубины.

Жадная, сладострастная, ледяная гордячка незаметно проникла в него, не желая выбираться. Как бы Маар ни запрещал себе, мысли были только о ней, вызывая в нём нежелательные чувства. Выдрать их теперь только с плотью — они вросли в него и уже пустили длинные корни, заставляя его так сильно желать её. Одно осознание того, что она может исчезнуть из его жизни, пробивала в нём огромную дыру.

Путь по полутёмным переходам постоялого двора сначала для Маара был бесцельным, он на время забыл обо всём вокруг, осознавая, что убегает — всё равно куда, только подальше от неё. Взрыв внезапного гнева обрушился лавиной. Он всё же совершил ошибку, вернув себе её. А теперь расплачивается — он наказал сам себя, впустив асса́ру в своё пекло, теперь она хозяйка в нём, сдавила его сердце в своих хрупких пальчиках. Маар глушил в себе вспышки ярости, но только злиться он мог на самого себя. Он даже не сразу почувствовал, что из носа хлещет кровь, стекает по губам и подбородку, оставляя бурые пятна на рубашке.

— Проклятье, — выругавшись, он прижал тыльную сторону ладони к носу, задерживая её, чуть запрокидывая голову, направляясь в уже отведённую управляющим для него комнату.

Эти перепады давления, происходящие внутри него за последние недели, особенно последние два дня, не останутся без следа. Ещё бы знать, куда он направлял свою силу во время… Хотя старался как можно дальше в глубь Ледяных гор, за Излом. Узнай об этом Совет, выйдут из тени недоброжелатели, показывая свои лица, ждущие того мига, когда исга́р оступится, и можно будет кидать первые гарпуны в его спину, сталкивая соперника с вершины, куда Маара подняли без особых с его стороны усилий. И они будут правы — его сила может обернуться не только его смертью. Только и без этого всё больше было предлогов угодить в какой-нибудь капкан. Фоглат уже строит против него планы, но в этом виноват только он, Маар. Но пусть Груив вместе со своим выблядком только приблизится к Истане, Маар найдёт для них расправу. Вновь он испытал оглушительный удар, и кровь с новой силой потекла из носа на губы, сделалось солоно во рту. Он стянул с себя рубашку, скомкав, прижал к носу, наконец добрался до комнаты, в которой решил сразу ночевать по прибытии, подальше от Истаны. Подальше от этого смертельно опасного искушения, от этих вечномёрзлых глаз, хотя бы на время, потому что сейчас ему нужно сосредоточиться на другом. Любой промах может привести к непоправимому.

Но даже когда оказался один, ничего у него не вышло, Истана вновь и вновь пленяла его мысли. Маар готов был бросаться на стены от желания, распирающего его член. Ему никого не хотелось, только это хлипкое пленительное тело, входить только в неё, иметь её, дышать только её запахом. Маар ощущал на себе её жаркие губы, скользящие по его стволу, а перед глазами видел холодную стынь её голубых глаз. Его яйца болезненно сжались — он хочет её снова. Опять! Ещё! Проклятье! Внутри вновь закрутился смерч смятения и гнева — она лишила жизни его брата, а он жалеет её. Бездушная асса́ру не может испытывать к нему никаких чувств, она жалила его ядом даже тогда, когда знала, насколько это опасно. Все эти ответные ласки — притворство! Она умеет лгать!

Маар стиснул зубы. Невозможно! Он точно рехнулся от этого хаотичного месива противоречивых мыслей в его голове, давящих на череп, и полярно противоположных чувств в его груди, распирающих рёбра.

Маар умылся ледяной водой, плеская её в лицо, на шею и грудь горстями. Помогло мало. Луше было бы вырваться из этих стен и утонуть в буре, слиться с ней, унять огонь. Намного лучше. Но он не мог покинуть сейчас двор, оставить её здесь одну. Просто не мог. Каменная плотина, сдерживающая его силу, дала трещину. Плохой знак. Нужно восстановиться, остыть, иначе всё может оказаться намного хуже.

«Пёс короля» — Маар хмыкнул, вспоминая слова Истаны, но только болезненно скривился. Теперь он не имел права оступиться, у него слишком мало внешних сил, чтобы выстоять против совета, если тот всё же исключит стража из строя Ирмуса.

Грохот о створку вырвал Маара из мрака. Оказывается, стучали в дверь не один раз. Страж моргнул, престав гипнотизировать стену, бросил плотно, вымазанное кровью, прошёл к двери, уже зная, кого может увидеть за ней.