3.

Маар

Маар отпер дверь. Сероглазая рыжеволосая молодая служанка вздрогнула и как-то резко побелела. Её напугал вид стража, но она тут же оправилась. В руках у неё был поднос. Маар и забыл о том, что велел принести что-нибудь крепкое.

— Позволите? — спросила на выдохе, приподняла поднос, на котором стояла кувшин.

Задурманить ум — выход сейчас для него, чтобы хоть немного притупить в себе силу. Маар пустил служанку, позволяя оставить угощение в комнате. Девушка прошла вглубь, плавно раскачивая бёдрами, опустила поднос на стол, прогнув спину в пояснице

— Где сейчас стражи?

— В питейной, мэниер, — ответила девушка, развернувшись.

Взгляд её откровенно опустился на грудь Маара, скользнул по обнажённому торсу до пояса и вернулся обратно на лицо. Её захлестнуло душное волнение, дыхание задержалось комом в её тонком горлышке. Похотливая сучка возбудилась. В штанах Маара сейчас было тесно, в другой раз он, не раздумывая, нагнул бы её и оттрахал, всаживая свой член до самых яиц в узкий ход. А потом заставил поработать ручками и отсосать, как следует. Но его выворачивало наизнанку от омерзения, потому что Маар жаждал другую, ту, что осталась в комнате, жаждал впиться поцелуем в её сочные губы, положить асса́ру на бок, захватить в кольцо рук и взять сзади, долбиться в узкое горячее лоно, которое так послушно текло для него ещё совсем недавно, слышать её стоны. Одно только это воспоминание возбудило с новой силой, ударило жаркой волной, он воспламенился. Что сейчас делает Истана? Легла спать? Или так же, как и он, неутешно ходит по комнате? Хочет его? Жаждет? В мыслях он уже направлялся к ней, чтобы это немедленно проверить, вновь довести её и себя до грани.

— Иди, — приказал он служанке, которая в ожидании переминалась с ноги на ногу, пялясь на него. — Постой, — тут же остановил её.

Служанка замерла, повернулась, глаза её блестели. Спускаться Маару не хотелось, слишком в неподходящем расположении духа он был для застолья.

— Найди стража Дэрея, пусть придёт сюда, — велел он.

Рыжеватые ресницы девушки хлопнули, взгляд мазнул разочарованием, она поспешно склонила голову, растерянно покраснев.

— Хорошо, мэниер, — развернулась и поплелась к лестнице, явно поникшая. Маар захлопнул дверь. Необходимо было отправить лойона охранять комнату Истаны.

Вернувшись, Маар прошёл к столу, поднял принесённый кувшин, припал к краю, сделав пару глотков. Крепкое сливовое навриемское вино — дорогое лакомство в этом захолустье — обожгло горло, вязко полилось внутрь. Страж открыл деревянную заслонку, выглядывая в узкое окно. Снег скользил в комнату и тут же таял, стынь охладило лицо. Буря шумела, за стенами крутилось месиво, ничего не разглядеть, только темнота и потоки белой крупы. Нойраны ещё не истреблены, и придётся поплутать несколько дней по холмам, чтобы найти их. Иначе они не могут двигаться дальше. Задача Маара — уничтожать порождения. Но всё крепче укоренялась мысль изменить свой путь. Отказаться от задуманного? Взять асса́ру и идти за Излом. Безумная мысль, дикая, она ударила под дых, выбивая почву из-под ног. Сам загнал себя в тупик. Когда Маар покидал Наврием, он чётко знал, чего хотел, что делал, куда двигался. Путь для него был ровный и прямой. Маар никак не думал, что появится ответвление строго противоположное тому, по которому он сейчас так неуверенно и шатко шёл. Если он примет это решение — свернуть — назад пути не будет. Голову разрывало от мыслей так, что ломило болью, горячило нутро.

Не нужно спешить, делать резких поворотов, пока всё идёт так, как он задумал. Сначала он доберётся до Ортмора и тогда будет уже действовать. Только ни черта это не приносит залога того, что стены не станут для него капканом, который захлопнется, как только он въедет в ворота. Наверняка совету и королю уже известно о том, что в его отряде ассару. И как узнать, что сейчас его люди не ступают по пятам Маара? Глотку сжало, а перед глазами встала слепая пелена, голова всё больше раскалялась железом, тяжелела так, что Маара вело. Он тряхнул волосами, сбрасывая накатывающую сонливость. Всё больше причин становится, чтобы у короля не возникло больше сомнений исключить исгара из рядов стражей. Если всё же Ирмус потребует Истану, Маар пойдёт против него. По губам Ремарта скользнула горькая ухмылка — ему больше нечего терять. Всё толкает его к тому. С его глаз спала пелена, теперь он ясно понимал, каким зыбким, неустойчивым было его положение при дворе. Несомненно, Маар долгое время стоял на пьедестале, он лучший воин в строю Ирмуса, но на его шее уже давно затягивалась петля. И в случае, если Маар поднимется выше, обретя личные силы, один неверный шаг, и пьедестал будет выбит из-под его ног, а петля затянется туже.

Сделав ещё пару глотков, Маар закрыл окно и отставил кувшин, решая, что на этом хватит, туманить голову он не хотел сильно, как и планировать. Завтра он всё решит и, кажется, он уже знал ответ.

Дождавшись лойона, Маар отдал ему приказ быть у двери асса́ру, вернулся в комнату, тяжело повалился на постель, потерев пальцами глаза. В висках бухала кровь, на грудь будто каменная плита легла. Ему делалось всё хуже. Маар смотрел в потолок, который освещал тягучий неровный свет лампы, размеренно дышал, пока стены не поплыли, а веки не налились тяжестью, его затянуло в пустоту. Исгар сомкнул ресницы, почти мгновенно провалился в сон, и где-то на краю небытия колыхнулось и обожгло вялое осознание

«Вино… Туда что-то подсыпали», — последнее, о чём подумал, погружаясь в густую топкую тьму.

После того, как страж ушёл, оставив меня в комнате, я долго смотрела в закрытую дверь. Моё тело не просто стало безвольным до тягучей тяжести в мышцах, а было раздавлено страстью и мощью исгара, расплавлено его жаром. Не осталось никаких мыслей, я просто упала обратно на кровать, прикрыв веки, и судорожно тянула в себя душный воздух из смеси острых пряных запахов близости, которыми полнилась комната. Меня топила нега, она плотным одеялом закутывала всю меня, пеленая. Меня словно перетряхнули и оставили без всякой надежды собраться вновь. Полежав немного, я всё же поднялась — сюда может зайти служанка. Пусть время позднее, но её может послать Маар с каким-нибудь поручением, или сам страж пожелает ещё вернуться. Нужно хоть как-то привести себя в порядок.

Я прошла к бадье. Каждое движение отзывалось трепетом внизу живота, плескалось ощущением Маара внутри. Губы пылали, соски горели, вынуждая вспомнить, как Маар прижимался к ним горячим ртом, выкручивал пальцами, кусал и посасывал. Жар опалил мои щёки, когда я испытала то же самое между своих ног, где сейчас горячо и влажно. Обжигающая страсть и ненависть — ядовитая смесь. Как это всё могло умещаться внутри меня?

Двигаться было тяжело, но я всё же постаралась хотя бы немного смыть явные следы мужского возбуждения. Отыскала новую сорочку, что скроили для меня портнихи Улрике. Выбора иного не было, ту, разорванную, нашла у стены — её только выкинуть. Приятная мягкая ткань легла на тело успокаивающе, я стала будто защищённее.

Вернулась на постель, откинувшись на спину бессильно. В какой-то миг поймала себя на том, что жду, когда он вернётся, ляжет рядом, и одно это ощущение будоражило. Нет, я с ума сошла, это всё усталость и излишние переживания дня. Мне просто необходима хоть какая-нибудь стабильность. Я устала от пути, вечных скитаний, устала от неизвестности. Рядом с ним мне никогда не найти покоя. Жить на грани, ходить по лезвию — вот что ждало меня впереди. Я надоем ему, и он расправится со мной, отдаст на потеху своим людям. Маар не простит, и я не могла простить, согласиться, принять. Это невозможно — добровольно отдаться тому, кто меня разрушил. Но откуда такая тоска, такая тяга сейчас — заснуть рядом с ним? Столь сильная, что хочется выть. Другая моя часть изнывала и болела по нему. Сумасшествие. То, что сделала я, не забыть бесследно…

Так и не найдя в себе утешение, я погрузилась в дремоту, но стоило мне уснуть, как за дверью послышались глухие шаги. Это не были тихие шаги служанки, они были тяжёлые и быстрые, принадлежали мужчине. Но сюда никто не спешил заходить — Маар верно приставил к двери стража. Створка распахнулась с грохотом, вынудив меня вскочить с кровати, а в следующий миг в комнату вошёл незнакомый. Я слетела с постели, отбежала к дальней стене, вжимаясь в неё.

— Собирайтесь, госпожа, — впечатал в меня свой взгляд мужчина, что ворвался в комнату.

Я поняла, что он был знаком мне, где-то доводилось видеть. Одет обычно: в куртку, плащ, перчатки, высокие сапоги, на поясе ножны, тело защищает кожаная безрукавка поверх куртки.

— Куда? — сорвалось с моих онемевших губ.

— Вы отправляетесь обратно.

Бледная кожа и голубые глаза — типичный энрейдец, лойон Груива ван Фоглата. Он всё-таки преследовал…

Следом за ним испуганно вбежала служанка, бледная и взъерошенная. На лице багровел след от пощёчины.

— Что происходит? — спросила я её, будто та знала ответы. — Никуда я не поеду, — твёрдо ответила уже ворвавшемуся лойону, не дождавшись внятных объяснений от служанки.

— Поедете, госпожа, или я выведу вас отсюда силой, не вынуждайте. Одевайтесь, вас ждут внизу, всё уже подготовлено, — распорядился и вышел за дверь, но далеко не отошёл от порога.

Но как?! Где Маар, Шед и все остальные, что случилось?! Мысли метались ураганом, сердце трепыхалось, едва не вырываясь из груди. Служанка отмерла, бросилась собирать мои вещи, вытаскивая для меня платья.

— Где ван Ремарт? — требовательно спросила я у неё.

— Простите, приказ мэниера, не могу нарушить, — забормотала та чепуху, дрожа и всхлипывая.

Видно, бедняжка уже побывала в чьих-то когтях. С лихвой, вон и ворот платья разодран, и на открытой груди отметины пальцев.

— Где ван Ремарт? — повторила я с нажимом, вцепившись в служанку взглядом, замораживая.

— Не спрашивайте, не велено ничего говорить. Скоро вы всё узнаете сами.

Внутри меня всплеснула оглушительной силы ярость. Я схватила девушку за шею, дёрнув на себя.

— Говори, или убью, — прошипела, вспыхивая ещё большим гневом.

Служанка ошалело вытаращилась на меня, застыв ледышкой — мои угрозы подействовали. Не глупая, испугалась — она видит, кто я, но не знает, что асса́ру не умеет пользоваться собственными силами.

— Их всех опоили, подсыпав сонного порошка, — зашептала сбивчиво. — Маар… Ван Ремарт в комнате, остальные в питейном зале, но, наверное, их уже перетащили и заперли где-то.

Фоглат оказался трусом, самым настоящим, такой подлости я даже не ждала. Ублюдок.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как скорее одеться. За дверью раздался топот, я поторопилась, нацепив на себя одежду, позволив помощнице зашнуровать с боков тесьму нового платья бледно-голубого цвета с широкими, украшенными серебряной тесьмой рукавами. Поверх ещё одно, просторное с широким поясом, длиною до колен. Тёплые чулки. Волосы пришлось наскоро сплести, закрутить в узел и перевязать лентами. Следом надеть шубу с плащом. Внутрь вошёл тот высокий блондин. Подозрительный взгляд лойона полоснул служанку, та сникла ещё больше, потемнев лицом, отступила. Я не стала дожидаться, когда меня силой вытолкнут из комнаты — бесполезно сопротивляться, одной мне с воинами не совладать. Бросила взгляд на перепуганную служанку, она испуганно уставилась на меня из-под бровей. Рыжеволосая служанка сейчас единственная, через кого я могла оставить хоть какое-то послание Ремарту, но внутри меня восстал протест. Сказать, что не хочу возвращаться в Энрейд? Сказать, чтобы забрал меня обратно? Это безумие. Я не могла и не должна. Хоть знала, что меня ждёт в замке. Горло сжимало от рвущихся слов, собравшихся на кончике языка. Лойон Фоглата сжал мой локоть, подтолкнул меня к двери, а я так ничего и не успела сказать.

В коридоре сумрачно, я едва видела куда ступала. К горлу подкатила тошнота от страха, я схватилась за перила, спускаясь торопливо вниз, едва успевая за приставленным мужчиной. Я могла закричать, но некому здесь помочь мне — приказ господина ван Фоглата, и никто поперёк слово не скажет, это его земли, его народ. Никто не осмелится меня защитить. Был ещё вариант — лягнуть ногой похитителя и бежать, но куда? Когда на улице такая буря, да и верно постоялый двор окружён. Мне хотелось плакать. Возвращаться в Энрейд до щемящей боли невыносимо для меня, смерти подобно. И за что это мне, великая Богиня Ильнар?! За что?! Дёргают из рук в руки, как вещь, как безвольную куклу, которую никак не могут поделить. Я вдохнула глубоко, прочь убрала отчаяние — оно мне тоже не поможет.

Как и думала, на улице ждал целый отряд лойонов Груива. Я вертела головой, насчитывая более десятка воинов, но наверняка были ещё. Меня не посадили на лошадь, видимо опасаясь, что могу сбежать, подвели к небольшой, для быстрого передвижения, повозке, запряжённой двумя лошадьми. Я не сразу заметила, как из темноты вышел мужчина. Мне понадобился один взгляд, чтобы узнать в нём Хирса. Он раздражённо дёрнул свой плащ, который взметнул ветер, приблизился в два шага. Внутри меня заледенело всё и оборвалось. Уж его мне хотелось видеть в последнюю очередь, а лучше вообще никогда не встречать больше, но у судьбы, видимо, свои планы.

— Нехорошо поступили, Истана Хассон, асса́ру, — процедил он несдержанно, кривясь брезгливо, — сбежали. Нанесли мне неизгладимое оскорбление, такого плевка в мою сторону я ещё никому не позволял делать. Не думайте, что это сойдёт вам с рук. Такого я не прощу.

Я подняла выше подбородок.

— Не сомневаюсь, вашей трусости хватит придумать для меня наказание.

Хирс схватил меня за подбородок, жёстко сжал пальцы, причиняя боль, вздёргивая лицо так, что мне пришлось смотреть в его потемневшие от гнева глаза.

— Понравилось трахаться со стражем? Он тебя выкинул, как грязную шлюху, и подобрал вновь, чтобы вновь трахать. Ты ещё благодарить меня станешь и ползать у моих ног, целовать, и мне не терпится посмотреть, как ты станешь упоённо сосать мой член так, чтобы я смог забыть о том, что тебя драли во все щели.

Я не ждала от него другого обращения, но слова прозвучали оскорбительно, омерзение разлилось внутри грязью. Злость распирала на части до скручивающихся узлов, но мне оставалось только терпеть.

— По доброй воле вы не получите ничего, ни ты, ни Груив. Ублюдок и трус.

Хирс выпустил меня, толкнув к повозке так, что я ударилась плечом о дверь, но одежда смягчила удар. Только мерзавец на том не остановился. Увесистая пощёчина опалила замершую от пронизывающего ветра щёку, я почувствовала, как лопнула губа, сглотнула вкус крови на языке.

— Теперь ты находишься полностью в моей власти. Мне ничего не стоит сейчас сломить твоё сопротивление, запихнуть в эту повозку и отыметь. Я обязательно это сделаю, как только прибудем в Энрейд, я вспомню каждое твоё слово, асса́ру, ты пожалеешь, шлюха стража, и от твоей покладистости будет зависеть, заслужишь ли ты пощады, — Хирс сжал челюсти, глаза сверкнули льдом, а крылья носа судорожно вздрогнули.

Он, не дождавшись ответа, отошёл, кивнул, давая знак своим людям выдвигаться. Меня тут же подхватили чьи-то руки и запихнули вглубь повозки. Я толком не успела сесть, а повозка уже тронулась и рьяно заскользила по снежным ухабистым комьям вперёд, тряся меня внутри, как в коробе горошину, я только успевала держаться за сидение с бархатной обивкой, чтобы не стукнуться ещё раз головой о низкий потолок.

Маар разлепил веки. Муть перед глазами расползалась медленно, но постепенно проявлялись очертания низких потолочных балок. Пошевелившись, он тряхнул головой, сбрасывая тяжёлое марево, спеленавшее его тело этой ночью, будто безвольного слабого младенца. Осознание случившегося обрушилось плитой, прибивая стража к постели, понимание растеклось холодом по всему телу. Сильные пальцы смяли в кулаки простынь. Маара опоили. Он должен быть предугадать, должен был знать! Но он всё равно ослабил внимание, позволив обвести себя вокруг пальца.

Подняться с постели удалось с тяжестью, череп разрывался от малейшего усилия, внутри всплеснула тошнота, в животе резало, будто в мышцы вонзали ножи, нутро скручивала в узлы боль, не позволяя даже разогнуться. Сцепив зубы, он рывком поднялся, шатаясь, приблизился к окну, опершись о стену ладонью, открыл заслонку. Мороз ободрал кожу лица и обнажённую грудь, белизна снега полоснула так, что глаза заслезились. Метель клубилась, засыпая постоялый двор белоснежной пургой и высившийся над крышами лес — уже давно утро. Вены на шее и руках стража надулись, натянулись до дрожи все жилы.

В глазах замутилось, резь с новой силой полоснула солнечное сплетение, Маар сомкнул веки и отвернулся, пронизывая чёрные волосы пальцами, потянул их до боли, открыл глаза, наскочив взглядом на стоящий на столе пузатый кувшин. Глухой удар сердца, и страж схватил посудину с остатками вина, запустил в стены. Кувшин хлопнулся о брус, рассыпаясь в дребезги, вино расплескалось тёмным пятном по стене, стекая множеством струй к полу. Взметнувшийся ураганом гнев охватил Маара с головы до ног, ширясь до таких размеров, что его оглушило. Маар ослеп, видя только багряные всполохи перед глазами, ярость опалила адской силы пожаром, способным спалить не только весь этот двор, но и самого исгара. Маар сорвался с места и бросился в дверь, едва не вырвав створку с корнями петель, пронёсся по переходу, ворвался в комнату, где вчера он оставил асса́ру. Разъярённый взгляд метнулся по комнате: пустая постель, раскрытый сундук. Болезненный удар сердца, ещё один, гулкий, сотрясающий до глубины. Маар дышал тяжело и рвано.

Из мрака его вытянул шелест, раздавшийся за его спиной. Он обернулся. Та служанка, что принесла ему вчера вечером вино, замерла на лестнице, лицо её вытянулось и побелело. Она будто мертвеца увидела, выронила из рук бадью с водой, и та серебряным потоком выплеснулась на подол её светлого платья. Девушка развернулась и побежала вниз. Маар покинул своё место, двинулся следом за ней. Она с криком направилась прямиком в харчевню, навстречу ей выбежал управляющий, задержав, требуя объяснений. Маар настиг её быстро, схватил за тонкую короткую шею, сжал так, что девушка закашлялась.

Грязная шлюха его опоила, подвергла опасности Истану. Маар давил, не чувствуя, как она скребёт его руки ногтями, оставляя борозды, лицо несчастной сделалось красным, а потом синим, глаза её заслезились. Одно движение пальцами, и позвонки хрустнут. Девушка начала задыхаться, хватая ртом воздух, затряслась, как паршивая сучка. Лучше бы она тряслась вчера так же, когда подсыпала в его питьё яд. Одним коротким движением Маар сдавил пальцы, послышался хруст, и служанка обмякла, страж оттолкнул её от себя. Тело безвольно, с глухой тяжестью рухнуло на пол, из-за глубокого ворота посыпались монеты, со звоном раскатились по полу — столько стоила её жизнь. Продажная шлюха. Маар пожалел, что убил её так скоро. Он перевёл взгляд на управляющего. Мужчина соломиной вытянулся перед стражем, затрясся, осознавая случившееся. Другие слуги забились по углам ещё пустующей харчевни. Подобрав с прилавка тесак, Маар схватил руку мужика, положил на стол, придавил и одним точным движением вонзил остриё в самую середину ладони, вогнав глубоко в дерево. Рёв боли прокатился по пустующим стенам чуть с опозданием. Маар сделал оборот лезвия, прокрутив, делая дыру в плоти шире. Управляющий взвыл, ноги его подкосились, он орал нечеловеческим голосом, по-звериному, смотря на проткнутую клинком руку. Из раны хлестала кровь, растекаясь по высокому прилавку, густо стекая ручьями на пол. Маар так и оставил нож, склонившись, посмотрел на трясущегося в конвульсиях управляющего сквозь пелену гнева.

— Это самое малое, что может с тобой случиться. Молись Бархану, чтобы я не отрубил тебе руку по локоть, а потом и вторую, а потом твою голову, и не повесил на воротах этого двора, — проговорил он так, чтобы слышали все.

Управляющий ревел, он истекал кровью и всё так же корчился от боли, из глаз лились слёзы.

— Я понял, я всё понял, мэниер… Пощади, прошу… Пощади, я не знал, клянусь, — шевелились обескровленные губы, а сам он дрожал, как крыса. — Я разберусь, поубиваю всех, я клянусь.

— Где мои люди?

— Они не выходили ещё, мэниер. Вчера они сидели до поздней ночи… Они много пили… Я не знал. Я правда не знал, эта грязная шлюха продалась, она со всеми трахается… я не мог усмотреть. Но это моя вина. Простите, мэниер, я искуплю… Я всё возмещу.

Маар сжал кулаки. Ему хотелось просто убить, стереть в прах его и всех. То, что случилось, уже не исправить, и возместить нельзя.

— Девушка что была со мной, кто её забрал?

— Да, её увезли лойоны Груива ван Фоглата. Я посылал к вам, слуги стучали, но вы не проснулись. Я не думал… Простите! Мэниер, я ничего не мог сделать, ван Фоглат приказал… Его сын, я видел его, да, это был он. Он забрал её, увёз в повозке… Их двенадцать человек. Они уехали сразу, увезли её, я ничего не мог сделать! Пощадите! Я пытался спросить, но мне ничего не сказали… Я говорил, что эта девушка с вами, я предупреждал, я не знал, что в вино посыпано что-то… Они подослали кого-то из своих… Всё подстроили. Простите, мэниер! Простите… Клянусь, Барханом! Клянусь, что ничего не знал о том, что сотворила, эта…

Маар пихнул его от себя, тот отшатнулся и заорал, когда нож продрал ему ладонь до самых пальцев. Маару стало мерзко от всего: от крови, от грязи, от собственного гнева. Гнев затопил голову и давил на глаза, мешал думать. Маар плохо соображал, потому что перед глазами алела кровь, а ведь он должен думать ясно. Ошибаться нельзя.

— Выведи моего жеребца, немедленно, — отдал приказ, проходя мимо безжизненного тела служанки, посиневшей уже.

Её распахнутые глаза блестели, как стекло, в них отражалось золото монет.

Маар вихрем взметнулся по лестнице, вернулся в свою комнату, принялся быстро одеваться. Он не мог терять время на то, чтобы разбудить своих лойонов, каждый миг на счету, они уже верно достаточно далеко, и Маара выворачивало наизнанку, ослепляла бешенная ярость от этого осознания. Он изо всех сил держал себя в тисках, не мог выплеснуть всё наружу — асса́ру может пострадать. А он не может допустить ни единой царапины на её теле, на нежной бархатный коже. Маар будто погрузился в жерло вулкана, кипящего лавой. Он не чувствовал ничего, кроме раздирающей боли внутри себя.

Он выехал за ворота, полоснув скакуна кнутом, беря направление в сторону Кронвила. Жеребец кинулся, чуя опасность от исга́ра, понёсся вперёд, погружаясь в метель. Маар порежет Хирса на куски и скормит тварям Бездны, если тот притронется к Истане. Мысли глушили и топили на самое дно вулкана, Маар задыхался и не слышал завывания бури, страшные для простого человека. Льдистый жёсткий снег обстреливал мчащегося всадника тонкими спицами, жеребец нёс его через лес той же дорогой, по которой они вчера прибыли. Маар ещё никогда не испытывал такой испепеляющего до самого основания ярости и чего-то, что не умещалось внутри него — боли, она, как камень, застряла в груди, ранила плоть острыми гранями, и дышать было трудно, да он и не дышал. В ушах нарастал шум, по телу прокатывались волны дрожи, он вглядывался в метель, ожидая увидеть всадников и ту повозку, в которой его асса́ру увозят от него, он, уничтожит всех и вытащит её из повозки, сожмёт в объятиях и увезёт, увезёт далеко за Излом, где до неё никто не сможет добраться. Или убьёт, чтобы не чувствовать этой бешеной тяги. Но мили пролетали за милями, а дорога оставалась безжизненной, пустовала, только стелилась белами вихрями метель, а внутри Маара ширилась пропасть, чёрная и ледяная. В висках всё ещё бешено стучала кровь. Никто не может забрать её у него. Маар никогда не испытывал такого отчаяния от потери. И одна мысли о том, что он может потерять её окончательно, вонзалась в спину кинжалом, буравя в нём огромную дыру. Сердце дергалось от того, что вдруг не услышит ещё раз её голоса, её тихих стонов под ним, не почувствует вкус кожи и гладкость волос, не войдёт в жаждущее только его горячее лоно. Он грозил оставить на её теле клеймо, лишить её воли, но вышло так, что это она выжгла внутри него своё имя, и эта рана горела огнем, убивала его. Лживая асса́ру проникла в его душу, став в ней хозяйкой. Маленькая хрупкая Истана, которая должна была умереть, стала самым ценным подарком в его жизни. И его, Маара, лишили её таким бесчестным путём. Нет, он не пощадит. Сожжёт дотла. Но вначале нужно успеть, нужно догнать. И догонит — другого выбора у него нет. Ему проще убить её, чем быть привязанным к асса́ру, об этом говорила ведьма Тхара, убить, чем следовать по пятам в погоне и лишаться ума. И он не знал, что сделает, когда найдёт её, прижмёт к себе или убьёт и умрёт сам. Исгар должен избавиться от неё, от этой тяги, сжигающей его изнутри, заставляющей его убивать за неё, оставлять своих людей, предавать того, кому давал клятву верности, нестись в бешенной погоне за ней. Но мысли о её смерти причиняли ему боль. Там, где то самое клеймо ныло и свербело, вынуждая корчиться в муках. Он должен был её убить. Должен… Как только понял, кто она, как только взял её, лишая девственности, как только узнал, что она убила его брата. Должен был и не смог. Потянул время. Потянул намного больше, чем нужно. И теперь от одной мысли, что они имели право сделать с ней что угодно, вытряхивало всё нутро, сжигало всё внутри огнём, обращая его в пепел, в ничто. Ненавистная Маару асса́ру была его узницей, пленницей, той, кого он хотел и кого жёстко трахал, а теперь стала чем-то большим. Стала необходимой потребностью. Будто у него отняли воздух, и теперь он задыхался. Маар хотел не только её тело, он хотел её душу, её мысли. Хотел, чтобы она думала о нём, ждала его, желала. Хотел, чтоб она была его вся. Чтоб произносила его имя, дышала с ним в унисон.

Представить не мог, что Фоглат отнимет её таким гнусным способом. И напрасно. Теперь они узнают, что она принадлежит ему. Но сейчас она в лапах этого ублюдка. Он посмел зайти на его территорию таким гнилым способом и пожалеет. Маар поклялся, что пожалеет.

Истана у Хирса, и это сводило с ума. Чья-то похоть и вожделение по отношению к той, которая принадлежит ему, отравляли его. Вожделение к той, которую отметил собой, оставил на её теле следы своих пальцев, внутри её лона — своё семя, на коже — запах. Она в руках другого мужчины. Почему Маар не заклеймил её, чтобы все видели, что она его? Тогда никто не посмел бы протянуть к ней руки. Ревность хлестала с такой нещадной силой, что Маару казалось, его разорвёт, если сей же миг он не нагонит похитителей.

Представить не мог, что Фоглат перейдёт дозволенную ему черту. И напрасно. Теперь они узнают, что Истана принадлежит ему. Но сейчас она в лапах этого ублюдка. Он посмел зайти на его территорию, таким гнилым способом, и пожалеет.

Отряд двигался неутомимо. Даже когда забрезжил рассвет, воины Фоглата не останавливались на привалы. За ночь намело так, что переход через холмы стал почти непроходим — тащились через редколесье, погрязая в снегу. К городу мы продвигались слишком медленно, будто улитки — Кронвил далеко впереди.

Я сидела в повозке, сжавшись вся от холода: пронизывающий ветер залетал сквозняком в щели, и по моим плечам прокатывался озноб, ко всему страх скручивал нутро — мне ещё никогда внутри не было так беспокойно. Дурное предчувствие подкатывало к горлу комом, вынуждая хвататься за ручку и закрывать глаза, тянуть судорожно в себя воздух и ёжиться, передёргивая плечами, глубже погружаться в полубессознательное состояние. Я слышала окрики лойонов их переговоры, отдельные обрывки фраз, различая среди них голос Хирса. Лошади тянули повозку по ухабам очень медленно, и меня встряхивало внутри так, что звенело в голове. Вдруг повозка резко качнулась, и меня подбросило на сиденье, я охнула, больно ударилась затылком о брус, что-то хрустнуло на дне прямо под моими ногами, кажется, полозья. Крепкие мужицкие ругательства обрушались сразу со всех сторон, вынуждая очухаться. Лошади остановились, повозка ткнулась вперёд и замерла. Я прижалась к мутному, в ладонь, окошку, пытаясь рассмотреть хоть что-то, понять, что случилось, но увидела только тёмные силуэты, мелькавшие рядом. Да что же происходит?! Дёргаю ручку — заперто.

— С мясом вырвало, — раздалось рядом. — Придётся остановиться и починить, далеко по таким ухабам не уедем.

— Проклятье! — хриплый голос Хирса оцарапал слух.

— Мы сильно сбились с дороги, мэниер.

Я закатила глаза — не хватало ещё заплутать и замёрзнуть к чертям. Душераздирающий рёв заставил меня вздрогнуть и мгновенно похолодеть. Что это?! Я прижалась к жёсткой спинке сиденья. Удар сердца за ударом, тишина… Казалось, всё замерло: и лес, и лойоны, и даже ветер стих. Послышалось? Я не успела толком ничего сообразить, как вдруг следующий крик утонул во взметнувшемся потоке шума метели. Сердце пустилось в бешенный галоп, меня окатила ледяная волна паники. Неужели… Нойраны!

— В круг! Быстрее! Сюда! — раздались короткие команды, подтверждая страшную догадку.

В груди и в самом горле заклокотало, в глазах потемнело от ужаса. Не может этого быть! Не может! Это всё какой-то кошмар, сон! Я помнила тот миг, когда нойраны напали на отряд Маара, тогда я едва не лишилась жизни от страшного вида этих чудищ, вселяющих животный ужас. Их смрад забил дыхание, давая явственнее это испытать. Моя кровь похолодела, я перестала дышать вовсе, вся обращаясь в слух, вжимаясь в сиденье, затряслась, падая в пропасть бесчувствия. Ржание лошадей, крики боли, хруст костей, рычание и эта омерзительная, забивающая горло, как смог, вонь обездвижила меня, приковав цепями к месту. Нойраны, они всё же почуяли. Заточённая в повозке, я кожей чувствовала смерть, кровь, боль. Всё происходило очень быстро. Я чувствовала, как меня окружают, ощущала кожей, как твари Бездны дышат и сверлят звериными адски голодными глазами тонкие стенки моего столь хлипкого для их когтей и веса укрытия. Страх царапал спину и холодил нутро до невыносимости. Меня затошнило, а крики продолжались разноситься в разных местах, и складывалось представление, что твари рвали и раскидывали лойонов, как тряпичных кукол. Сколько их там? Боялась даже представить. Боялась пошевелиться. Рядом нет стражей, некому меня защитить, отгородить, люди Фоглата против них слабы, они не подготовлены. Проклятье! Великая, защити! Мне осталось только воззвать к богине.

Сидеть и ждать, слушать хруст костей и крики было невыносимо. Я вновь выглянула в окно, но ничего не увидела.

— Откройте! — завопила, дёргая ручку, стуча кулаками по толстому стеклу.

Дверца дребезжала, но не поддавалась.

— Откройте!

Мои отчаянные крики и попытки вырваться из заточения, чтобы бежать прочь, были услышаны — дверца отворилась, и мужские руки в перчатках вцепились в меня, рванули, выдёргивая из повозки, потащили наружу, через сугробы.

Белые потоки метели хлестнули по лицу ледяной крупой, свирепо взметнув волосы и одежду на мне, метель сыпала за ворот, забивала дыхание, мне не хватало воздуха, и ноги будто онемели, вязли в глубинах снежного моря. Я боялась посмотреть по сторонам, но ощущение, что на меня вот-вот нападёт порождение, сомкнёт мощные челюсти на шее, гнали меня вперёд за двумя лойонами и Хирсом, трусливо уходящим от места бойни в глубь леса, пока твари рвали оставшихся мужей.

Я всё же обернулась, ведомая чьей-то могучей волей. Я щурила глаза, изворачиваясь от ветра, смотрела на жестокую расправу. Метель бешено метались между ёлок, шумела, оглушая, и в ней мекали порождения — нойраны, огромные, как медведи, вздыбленные, с массивными головами, ветер заметал их потоками снега, как и воинов, которых твари рвали одного за другим. Рвали и лошадей, вгрызаясь в шеи, бока, ноги. Мой взгляд заледенел, когда один из всадников вылетел будто из пустоты к нойранам на перерез. Мощная спина, стать, манера управлять жеребцом — одного единственного взгляда мне было достаточно, чтобы узнать в нём того, кто вызывал во мне оглушающий трепет. Ремарт. Маар ван Ремарт, мои глаза не могли ошибаться, это не помутнение ума страхом и не наваждение — он был здесь. Вырос, словно скала, отгораживая собой уходящих прочь прихвостней Хирса и… меня. Сердце подскочило к горлу с новой силой и упало вниз, больно ткнулось о рёбра. На Мааре не было брони, и он был один. Нойраны начали смыкаться со всех сторон, отвлекаясь, давая возможность оставшимся целыми воинов собраться. Маар взмахнул тяжёлым мечом, вгоняя в первую прыгнувшую под бок твёрдую тушу зверя.

Нойраны кишели, будто рой ос, среди них — Маар, а людей Хирса не осталось почти ни одного — все мертвы.

Вскоре за зыбкой пеленой метели сокрылось всё, и я перестала оглядываться, хоть разрывалось всё нутро. Мы взбирались быстро, поднимаясь вверх по крутому, холму двигаясь через каменистые выступы. Ветер заметал наши следы. Никто обо мне не заботился и ждать не собирался, меня волоком тащил за собой один из лойонов, вынуждая пошевеливаться. Они бежали, и я — тоже. Я посмотрела в спину Хирса, потом перевела взгляд на лес. Меня прорезал молнией протест. Бежать! Прямо сейчас! Собрав неизвестно откуда всё ещё теплящиеся в себе силы, я толкнула захватчика, выкрутилась змеёй, выскальзывая. Бросилась прочь, не глядя под ноги, но тут же потеряла равновесие, сорвалась вниз, поднимая клубы снежной пыли, полетела обратно, прямо в смертельное жерло стаи порождений, стёсывая ладони, лицо, обдирая кожу глубоко, до крови, слыша через шорох обрушивающиеся на меня, словно камни, ругательства и приказы.

— Догнать! — прорычал Хирс. — Быстрее!

Я больно ткнулась о какой-то валун животом, невольно вскрикнув, и когда обрела дыхание, остервенело отёрла лицо от снега, не остановилась, подобралась немедля, ринулась вперёд. Сугробы поглощали, сковывали — ноги можно сломать, но я отчаянно прорывала себе путь, ощущая спиной погоню, щурясь от ледяной рези, обдирая руки о жёсткий наст, деревья, камни. Я падала на колени, неуклюже копошась в снегу, с трудом поднималась и двигалась дальше, прорываясь в неизвестном направлении, не оглядываясь, лишь бы подальше от Фоглата, от Маара… Да пусть в лапы чудовищам, только не к нему в когти. Подол платья цеплялся, путался между ног, еловые ветки хлестали по обмороженной коже, но я чувствовала только тупую боль под рёбрами и распирающее грудь осколками дыхание. Я едва успела ухватиться за ветку, чуть не свалившись с обрыва, что пролёг прямо передо мной. Это оказался неглубокиий, но каменистый овраг — голову можно разбить. Раздался хруст ветвей позади. Я обернулась, и мои глаза расширились от ужаса — мне навстречу размашистым прыжком вывалился нойран. Шорох снега послышался и с боку, со стороны повозки, но я не успела посмотреть туда, огромная тварь предстала передо мной устрашающей глыбой, совсем такая, какую я видела впервые в ущелье. Немой крик разнёсся в голове, но горло сжал ледяными пальцами страх, парализуя, я не успела ничего понять, когда появился будто из самой бури Маар. Страж вскинул меч, рассёк воздух, перерезая сопротивление бури — удар оружия пришёлся по хребтуй я яя вылетевшего в снежном кубаре нойрана. Зверь рыкнул, перевернулся в воздухе и тяжело рухнул в снег, утопая в нём навечно. Маар обернулся, казалось, всего на миг, но меня прошибло жаром от ярости в его чёрных глазах, что обдали злым холодом, вытеснили из меня дыхание.

Я рванулась в обратную сторону, прорываясь через сугробы, но вскоре поняла, что силы меня покидают, ухватилась за ствол дерева, перегнулась пополам, судорожно, клоками втягивала онемевшими от холода губами воздух, отбрасывая с лица выбившиеся из узла волосы.

Нойраны, чуя запах смерти, исходивший от исга́ра, отпрянули назад, но их слишком много. Завыли, испуская призыв, так что я пристыла к стволу не в силах двигаться. Маар взмахнул мечом, стольное лезвие сверкнуло, ударило в сторону. Чудовище, прыгнув на стража, вдруг замерло, упало на лапы, отшатнулось, закувыркавшись в снегу. Из пасти твари вырвался всхлип и серые клубы пара, нойран качнулся, рухнул окончательно. Маар, развернувшись всем корпусом, со всей мощи ударил другого нойрана. Тварь заревела, упала тяжёлым валуном сбоку. Ещё два порождения, пригибая головы, закрутились вокруг Маара. Умные исчадия уже не бросались на окровавленное лезвие, подкрадываясь к жеребцу, ища уязвимые места. Нойраны бросались под копыта жеребца, отступали и вновь кидались. Конь не выдержал такого напряжённого изматывающего натиска, вскинулся, истошно заржав, поднимая вихри снега. Маара засыпало, я потеряла его из вида на миг, следом страж обрушил на шею нойрана меч — брызнула серая кровь, тварь утонула в сугробе. Маар не успел развернуться, второй нойран бросился к шее коня. Жеребец, заржав, дёрнулся в сторону и вскинулся на дыбы, на этот раз сбросил всадника под копыта. Влажный противный хруст вместе с утробным болезненным рычанием Маара разорвал воздух, страшным отголоском пронзил моё тело, встряхивая, собственный вскрик вырвался из моего горла и оглушил, я закрыла лицо руками. Меня продрал озноб, я опустила дрожащие руки. Нойран уже рвал бок вороного, окончательно поваливая его на землю. Жеребец стража, беспомощно взбрыкнув, молчаливо закувыркался в снегу, дыша тяжело, хрипел, пытаясь встать, но только сильнее давил всадника своим весом, погребая под собой размозжённого копытами Маара, топя его ещё больше в снегу.

Я захлебнулась от качнувшегося внутри меня ошеломления, дёрнулась, но тут же остановилась, сжимая поледеневшие пальцы в кулаки, наблюдая, как порождение рвёт плоть вороного, оскаливая окровавленные клыки, утробно рычит и жадно вонзает зубы в тушу, вновь дробя рёбра несчастного животного, только и слышен хруст. Чудовище доберётся и до Маара. Воина, которого не могла сдержать даже буря от толкающего его вперёд стремления поражать, уничтожать, неустанно рубить на куски порождения, его сила жгла калёным железом. Его голова, безвольно откинутая назад, открывала незащищённый изгиб шеи, неестественно вывернутое плечо. Всё говорило о том, что его тело повреждено, сломано, как ветка.

— Прочь! — выкрикнула я на нойрана, но из горла вырвался только хрип, ободрал нёбо.

Нойран оторвался от плоти, поднял голову, его взгляд был застлан голодом, но он и не видел будто меня, словно я пустое место. Я дёрнулась вперёд, но меня качнуло назад. Разум нещадно давил во мне все чувства, сжигая, раздирая, подавляя. Меня скрутило от страха, боли и противоречия, как бы не пыталась пускать эту боль в себя. Бессильная злоба душила изнутри. Меня заколотило ещё сильнее. Да, так будет лучше. Лучше для всех. Мне резко сделалось дурно, я болезненно вздрагивала, мне нужно было бежать, но мои ноги подкашивались, я то и дело вытирала с глаз мешавшую видеть жгучую влагу и не могла сдвинуться с места. Я не заметила, как ко мне подобрались воины Фоглата, настигнув, один из них грубо дёрнули за ворот, пережимая горло — в глазах потемнело, я вскинулась, закашлялась. Лойон перехватил меня за волосы, прижал к себе. От вспыхнувшей боли и гнева полились градом слёзы, но физическая боль во мне сейчас гораздо глуше внутренней. Лойон волок за собой, я пыталась отбиваться от него, пиналась и била кулаками, кусала, всё смешалось: снег, слёзы, кровь. Хирс не может отпустить меня так легко, так трудно далось ему моё похищение.

— Сука! Из-за тебя всё! — рыкнул Хирс, а следом тяжёлая пощёчина обожгла щёку.

Я откинулась, рухнув в снег — он забился в рот, глаза, за шиворот холодными комьями. Оправившись, подняла голову. Надо мной возвышался жеребец. Хирс поднялся в седло, с высоты пробуравил меня ненавидящим, полным презрения взглядом.

Мужские руки обхватили меня поперёк пояса, вздёрнули на ноги, выталкивая остатки дыхания и терпения. Миг невесомости, и меня грубо перекинули через седло, я ударялась рёбрами о луку, но ни боли, ни холода я уже не чувствовала. Лошадь дёрнулась с места, выбивая дыхание, понеслась через лес, стремительно удаляясь от места кровавой бойни. Метель поглощал деревья, сломанную повозку и всех тех, кто возле неё остался, а я, кажется, потеряла сознание.

Маар настигал похитителей, он чуял запах серы — эту невыносимую вонь. Страж знал, что нойраны уже рядом. Исчадия Бездны преследовали отряд Хирса с самого рассвета и напали, как только они отклонились от торного пути. Добыча была близка и горячей кровью манила тварей, изголодавшихся, скитавшихся вот уже не одну ночь в окрестностях Кронвила.

Маар успел. В тот миг, когда на первого всадника обрушилась туша, опрокидывая его лошадь, мощные челюсти сомкнулись, и тварь глотнула кровь, оголённый меч Маара опустился на толстую шею чудовища, отсекая её целиком — полуволчья голова покатилась, взметая белый снег прочь. Следующий удар перерубил хребет нойрана, рвавшего круп коня другого всадника. Лойоны не успевали даже оголить мечи, они не ждали такой засады, такой опасности, хотя должны были быть готовы. Порождений слишком много, лойоны не выстояли. Маар, оглушённый чёрной яростью, скользнул взглядом, по изувеченным телам, выхватывая накрененную набок повозку. Он чуял по запаху асса́ру — она заперта внутри. Двинулся в ту сторону, но ему преградили путь нойраны, ощетинившись, ринулись на него змеиными бросками, разевая пасти, скалясь, показывая ряды острых клыков. Маар вогнал клинок прямо в пасть одному, перенося вес удара на второго, опрокидывая пронизанного насквозь, с распоротым брюхом в сугроб. Маар не успел настигнуть ассару, видел, как люди Хирса подскочили к повозке, вытащили Истану грубо, причиняя ей боль. Бешенство накалилось в нём до предельной степени, плавя тело, ослепляя — этот выродок бросает ассару прямо на смерть. А потом в нём будто гром разломился, поражая разрядом сердце — Истана пошла за ними. Сама. Повинуясь. Истана, гордая, своевольная, ненавидящая его, пошла за другим мужчиной. Маар тряхнул головой, стиснул зубы. Она это делает намеренно, на зло ему! Ремарта продрал гнев, мрак ширился внутри него, руша и ломая границы, выходя за пределы его сдерживающихся стен. Маар был этим мраком, упиваясь им. Исгар, почуяв, как путы ослабевают, забился внутри, рванулся наружу, беря контроль над разумом. Необходимость убивать сменилась наслаждением, жаждой крови. Маар тонул в этой бездне, он хотел убивать всех и себя тоже за то, что не может удержаться.

«Проклятая сука! Холодное порождение Бездны!»

Маар сёк головы, прорываясь вперёд, часть нойранов погналась за беглецами, оттеснив ассару в западню. Маар должен был смотреть, как чудовища расправляются с асса́ру, и не понимал, почему уничтожает их сам, одного за другим. Маар потерял контроль — он разил нойнарнов, не разбирая ничего, чувствуя вкус её крови. Она дурманит и сводит с ума, она управляет им и ведёт вперёд. Его раздирало на куски, закручивало в воронку ненависти и одержимости той, что стояла чуть поодаль. Маар мог бы убить на расстоянии, он бился не с нойранами, не их убивал он — себя, ту страшную силу, которая порождала его душа, убивал беспощадно, ожесточённо. Бесстрашная ассару не уходила. Маар уже ничего не видел, он — как тьма, тянущаяся к свету, не замечал ничего вокруг, только благоухающий источник её запаха, который призывал жаждать убить его. Маар это понимал, но не мог остановиться. Ослепнув, Маар не видел, как порождения обошли его стороной, готовясь к атаке, но твари бросаются на лошадь. Конь под Мааром, безумствующий от запаха смерти, от страшной силы, исходившей от демона, вскинулся — стражу удалось удержаться в седле. Следующий выпад нойранов вынудил жеребца вновь вздыбиться. Маар потерял равновесие, он рухнул на спину, его поглотили недра снега. Маар не успел подняться, копыта впечатались в грудь и плечо, проминая его, ломая, как деревянный короб, вдавливая в сугроб. Маар услышал, как в нём лопнули рёбра. Он разом позабыл, как дышать, боль мгновенно залила тело, отдаваясь в голову, в глазах потемнело, и Маара выбросило из сознания. Он избавился от своего наваждения.

В следующий миг Маар очнулся от адской боли, вынуждавшей стража скорчиться в муках. Через шум в голове он услышал чавканье и треск рвущейся плоти — нойран кромсал его жеребца. Маар пошевелился, но не смог подняться, всё тело онемело не поддавалось его командам, к тому же он оказался придавлен тушей мёртвого животного.

Перед глазами пелена, каждый вдох приносил муку, вынуждая Маара цедить воздух короткими глотками. Асса́ру ушла, ушла с Хирсом. Волна безумства опалила его, затопила разум.

«Догнать, — клокотало внутри. — Догнать и уничтожить — всех».

Маар позволил опаляющей тьме прорваться наружу. Исгар чувствовал голод нойрана, он оплёл его, заполнив, ширил голод внутри чудовища, расползаясь жидким огнём по телу порождения, вынуждая его закипеть и заживо свариться. Нойран, оторвавшись от добычи, взвизгнул, встряхнул уродливой мордой, забился в конвульсиях, а в следующий миг из глазниц полилась чёрная кровь, как и из пасти. Тварь закашлялась и повалилась в снег, издыхая. От тела пошёл дым. Тошнотворная вонь палёной плоти забила и без того скудное дыхание Маара. Когда с последним порождением было покончено, собрав остатки сил, страж подался телом в сторону, повернувшись на бок, и ослеп от прострелившей от стоп до затылка боли, захлебнулся в ней, рёбра будто вывернулись наизнанку, отбирая способность дышать. Собственный рёв ободрал горло. Маар бессильно откинулся на снег и замер, проваливаясь в собственный мрак.

Пришла в себя я от собственного стона и боли в рёбрах. Я была всё в том же положении, перекинутая через седло, меня везли как какую-то безродную девку. Жар прихлынул к щекам, но он быстро остывал — в лицо мне клочьями летел снег из-под копыт коня. Всё моё тело изнывало, и меня мутило страшно, так, что темнело в глазах, я ничего не видела и не слышала, но стоило мне зажмуриться, как передо мной возникал Маар, его чёрные, полные дикой безумной ярости глаза. Он остался там погребённый под снегом искалеченный и недвижимый. Дышал исга́р или уже нет — не хотелось думать. Я нещадно вырывала из себя все мысли о страже, но чем дальше мы уходили, тем шире разрасталась внутри меня щемящая пустота. Я не должна его жалеть, беспокоиться о нём. Он причинял мне боль, он заслужил то, что заслужил. Но в глазах мутилось, и в груди становилось невыносимо тоскливо, слишком пусто, я не знала, что пустота может причинять такую боль.

«Прочь, прочь от меня!» — прогоняла ненужные мысли. Нужно позаботиться о себе, но моих сил не хватало, я всхлипывала от безысходности и отчаяния. Всё зря, все мои попытки обрести свободу бесплодны. Я вновь простонала, меня затрясло изнутри от накатывающей тошноты. Слёзы лились по вискам, смерзались на ресницах и коже. Я даже не могла смахнуть их с щёк, удерживаясь на весу, хватаясь за гриву коня бесчувственными пальцами, борясь с этой проклятой дурнотой, что овила внутренности шипастыми стеблями, выворачивая меня наизнанку, вынуждая корчиться от подступающих к горлу спазмов. Кусала губы в кровь и терпела — другого не было выбора. Лойоны остановились только тогда, когда отъехали на достаточно безопасное расстояние, хотя нойранов не осталось ни одного — Маар уничтожил всех, хоть и пострадал сам.

Мы остановились на короткий привал. Меня стянули с седла, как безвольную овцу, я сделал два шага в сторону от лойонов и согнулась пополам, выворачиваясь наизнанку. Мне не дали времени привести себя в порядок и очнуться. Я успела только отереть лицо снегом и собрать растрепавшиеся волосы, как меня подобрал в седло один из лойонов Фоглата, сажая впереди себя. Закутавшись в плащ, закрывая лицо от мороза до самого носа, я уже не сопротивлялась, сидела смирно, вздрагивая от колотившего меня холода и пережитого потрясения. Мне хотелось скорее в тепло, сунуть руки прямо в огонь, чтобы хоть немного отогреться. Я погрузилась в полубессознательное состояние через воспалённый ум выхватывала проползавшие по обе стороны деревья, спину Хирса, снег заметал фигуры. Метель не утихала, подвывала и шелестела, скрывая горизонт. Лойоны обсуждали путь и дальнейшие остановки. Хирс нервно дёргал лошадь, раздражённо бил её пятками, изредка зло смотрел на меня, будто я — причина появления порождений. Позади остались трупы, разодранные в клочья воины и в темнеющем лесу — Маар… Я ведь этого хотела, чтобы он провалился в Бездну. Я не сразу поняла, что всхлипываю, что щекам вновь потекли жгучие слёзы, их смахивал утихающий вечерний ветер.

Я потеряла счёт времени, меня начало трясти так, что зуб на зуб не попадал, тело онемело и ныло, в груди от каждого шага коня задерживалось дыхание и леденело в пустом желудке. Незаметно опускался вечер, погружая снежные уже ровные просторы в сумрак, навевая на сердце ещё большую тоску, но я уже не испытывала ничего, кроме холода. Странно, рядом с исга́ром холод был мне не страшен. Стены города выявлялись из снежной пурги постепенно. Огни, как маяки, плавали в морозном мареве, завораживали, но не грели. Хирс не стал углубляться в сердцевину Кронвила, чтобы избежать разговоров и пересудов о том, что ему пришлось возвращать беглую асса́ру. Я каждый раз сталкивалась с его ненавидящим взглядом, он обещал скорую расправу за всё то, что Хирс испытал из-за меня на своей шкуре. Омерзение подкатило к горлу, я отвернулась. Мне была невыносима его близость и то, что ему удалось вновь заполучить свою наживу. Я бы бросилась прочь без оглядки, но лойоны не выпускали из-под своего надзора.

В одном из постоялых дворов на окраине Хирсу была предоставлена повозка. Массивная — туда уместились бы сразу четверо. И меня брало отвращение от одной мысли, что мне придётся находиться заточённой в ней вместе с ним. Как только меня втолкнули в холодные недра повозки, Хирс забрался в неё следом за мной, сев напротив.

— Ты виновата во всём: в том, что мои люди погибли, в том, что погиб страж короля, — выпалил он порывисто, голубые глаза молодого мужчины потемнели, буравили меня стылыми колодцами.

Почему-то слышать из уст Хирса о том, что исга́р мёртв, было неприятно, становилось не по себе. Фоглат испытывал меня взглядом, видимо, ждал, что я начну сопротивляться, доказывать обратное или закачу истерику, буду рыдать, молить о пощаде и прощении. Но я устало закрыла глаза. Я вымотана, выжата до предела, только холод и безразличие.

— Я невиновна в твоих неудачах.

Хирс скривился брезгливо, его тонкие губы сжались, желваки задрожали.

— Строптивая дикарка умеет показывать зубки, считай, что это оценил.

Я отвернулась, обрывая этот бессмысленный разговор. Он поддел пальцами мой подбородок, заставляя повернуться к нему.

— Тебе предлагали условия, о которых грезит каждая высокородная особа. А ты, кто ты? Шлюха, подстилка, к тому же и идиотка, безродная сучка, возомнившая о себе слишком много. Я очень зол, из-за тебя я едва не лишился жизни. Ты ответишь за всё, твоя жизнь превратиться в ад — это я тебе обещаю, асса́ру.

Хирс дёрнул меня к себе — я вцепилась в его запястье. Он обхватил мой затылок, надавил, наклонился сам, впиваясь в мои губы, тревожа подсохшую ранку, сухо толкаясь языком, вжимаясь в рот с силой, причиняя боль. Я закричала, но из воспалённого горла вырывалось только мычание. Другой рукой Хирс судорожно подобрал подол моего платья, задрал, протискивая руку между бёдер, раздирая их, сдёргивая чулки, царапая кожу. Я с силой сжала колени, тогда он раздвинул мои ноги своим коленом, раскрывая ещё больше. Теперь его рука свободно нырнула под складки нижней сорочки. Холодные пальцы обожгли нежную плоть. Я вскрикнула и выгнулась, извернувшись, отводя бёдра, но его пальцы твёрдым жёсткими движением раздвинули чувствительные складки, потёрли так, что засаднило.

— Такая сухая и чёрствая, — оторвался он от моих губ, скривился, возбуждённо поглаживая там, — но я тебе обещаю, что вечером ты будешь течь, как похотливая сука. Буду драть тебя, как захочу.

Паника нахлынула ледяной волной и затопила с головой. Хирс хрипел, кусал губы и тёр пальцами моё саднящие от сухих прикосновений лона. От обиды по моим щекам потекли слёзы. Моих сил не хватало, чтобы оттолкнуть, ударить, внутри меня запылали смятение и ярость, омерзение. Хирс терзал меня, ускоряя движения пальцев, не проникал, теребя лоно порывисто и несдержанно. Вонзаясь в меня взглядом, сжимая зубы, не выпуская из захвата, дыша всё тяжелее.

— Я рад, что этот страж мёртв. Одной проблемой меньше. Теперь он не принесёт неудобств, теперь за тобой некому прийти. Я жду не дождусь, когда войду в твою узкую дырочку, — его взгляд изменился, и в нём пролился голод и что-то ещё, тёмное, глубокое, страшное.

— А если Ремарт жив? Он сотрёт тебя в прах.

Хирс замер, его пальцы застыли, прекращая терзать плоть. Верхняя губа юноши приподнялась в оскале. Гнев во мне взвихрился мгновенно, затмевая разум, я ударила его по руке, наконец, высвобождаясь. Ожидала удара в ответ, что он вновь прижмёт меня к сиденью, и тогда уже не врываться — возьмёт, но Хирс ван Фоглат только порывисто пригладил волосы, тонкие пальцы худой руки прошлись по светлым, влажным волосам, жилка на его щеке дёрнулась нервно, он всё же оставил меня в покое. До поры… Я поняла, что никакой пощады не будет.

Поправив одежду, я придвинулась к стенке, отсаживаясь дальше, насколько это было возможно, прижалась плечом к стенке повозки. Губы пульсировали и саднили, следы ледяных пальцев этого подонка жгли там, где они только что побывали. В ушах шумело, голова лопалась, мне сделалось так плохо, что я готова была умереть прямо в этой повозке на этом сиденье, смысл моего существования потерялся, превращаясь в такую же безжизненную землю, по которой скользила повозка.

Стоило мне на немного прикрыть веки, я вздрагивала от душераздирающих криков, сгорала от жгучего взгляда чёрных глаз Маара. Всё кружилось, вертелось, глушило и топило меня на самое дно. У меня нет прошлого, нет будущего, а настоящие приносит только муку. Я дрожала — промёрзла до самых костей. Но вскоре плавное покачивание и тишина на немного уняли бурю во мне, меня окутало плотным пуховым одеялом. В какой-то миг я провалилась в сон от адской усталости.

Повозка качнулась и остановилась. Сквозь сон я не сразу поняла, где нахожусь, но суета и голоса снаружи дали понять, что мы прибыли на место.

Хирс, будто всё это время только и ждал, открыв дверцу, вылез, пуская внутрь утренний мороз. Я вышла следом, выпрямляя спину, затёкшую от неудобного положения, в котором я дремала всю ночь. Вокруг засуетились слуги, стражи, мне не дали толком осмотреться, повели в замок, я только успела отметить, что метель утихла, и за стенами Энрейда у самого горизонта тускнеет мутным кругом солнце. Мы поднялись по каменной лестнице. Я рада была оказаться скорее в тепле и укрытии, подальше от Хирса, пусть даже на время. Меня привели в те самые покои, из которых я сбежала.

Оглядев стены, я горько усмехнулась. Не думала, что вернусь. На этот раз ко мне прислали другую помощницу, но на служанку она мало походила. Женщина с карими глазами на круглом лице смотрела на меня въедливо и цепко — от такой не сбежишь. Оставалось только догадываться, что случилось с Рэви и где она теперь. Женщина так и не представилась, видимо, посчитав ненужным. Она велела принести бадью в покои, наполнить горячей водой. Я так продрогла, что не могла отказаться погрузиться в горячую воду, поскорее смыть с себя отпечатки пальцев Хирса, только вряд ли мне это поможет — свои угрозы, я не сомневалась, он исполнит очень скоро.

Моё тело было всё в синяках, щипало треснутую губу, и горела ссадина на щеке от пощёчин Фоглата, но, слава Великой, кости были целы, даже с трудом верилось после того, как я скользила с холма, наскакивая на камни, хотя рёбра всё же болели от ушибов.

Приставленная ко мне женщина помогла мне вымыться. Она не скрывала своего пренебрежения ко мне, с напором тёрла мочалкой спину и плечи, дёргала неосторожно за волосы, когда мыла их, и как-то странно меня рассматривала, хотя я к этому должна уже привыкнуть — среди всех девушек я белая ворона. Когда вылезла из воды, надзирательница меня не оставила: заправила постель, разожгла камин. После мне принесли чай и еду, но от одного запаха запечной осетрины меня едва не вывернуло вновь. Не притронувшись к завтраку, на который и смотреть не хотелось, я погрузилась в кресло возле камина, забравшись с ногами, откинув на спинку голову, смотрела неподвижно на огонь из-под полуопущенных век. Я так устала и измоталась, что не заметила, как погрузилась снова в тёплые недра дремоты.

— Поднимайся, — потормошила надзирательница за плечо.

Я разлепила ресницы, едва не застонала от того, как не хотелось просыпаться. Хотелось оставаться в забвении, спрятаться от всех, спать несколько дней подряд.

Карие глаза женщины угрожающе пробуравили, в них столько жёсткости, что тёплое ласковое марево рассеялось быстро, не оставляя мне никакого выбора, кроме как вернуться в суровую реальность, где мне не было никакого покоя.

— Идём за мной, — велела женщина, выпрямилась и направилась к двери.

Я вдохнула, собираясь с мыслями и решимостью, но волнение всплеснулось так, что голова закружилась. Вцепившись в подлокотник, я поднялась. Не нужно и гадать, кому я так скоро понадобилась. Но я не дамся. Ничего у них не выйдет, всё равно найду выход. Пусть не сейчас… Я не стану игрушкой.

Недра полутёмного перехода поглотили нас, мы спустились по лестнице, проходя ещё один, более светлый переход с узкими окнами по правой стене, в которые я успевала по пути заглядывать. Уже полдень, на небе всё та же беспросветная хлябь, внизу неширокий внутренний двор с засыпанным снегом колодцем. Я нахмурилась. Кабинет Груива находился в другой части замка, значит, всё же потребовал Хирс. Я набрала в грудь больше воздуха, когда провожатая повернула, и вскоре мы оказалась перед дверью с резной ручкой. Надсмотрщица открыла створку и буквально впихнула меня внутрь, потому что я вдруг застопорилась, вспоминая угрозы младшего Фоглата.

Когда глаза привыкли к полумраку, я рассмотрела силуэт молодого мужчины, стоящего возле широкого окна, одного единственного в помещении. Хирс повернулся, когда дверь за мной захлопнулась.

— Думала, забыл о тебе? — осклабился он, а моё сердце ткнулось о рёбра отупелой болью и забилось так часто и обрывисто, что меня качнуло.

— Не думала. Я буду разговаривать только с Груивом.

Хирс в два прыжка пересёк расстояние от окна до двери, я едва устояла, чтобы не отшатнуться от него.

— Беглая шлюшка ещё что-то требует? Кажется, пора тебе показать твоё место, асса́ру. — прошипел он, едва сдерживая раздражение. — Ты должна вылизывать мои сапоги, грязная потаскуха, за то, что я не кинул тебя прямо к кухаркам драить полы и прислуживать лойонам.

— Я бесполезна для тебя. Можешь сразу выкинуть.

— Хитрая асса́ру, тебе меня не провести, — выпалил он, схватил под локоть, швырнул на софу, что стояла у стены.

Я оказалась прижатой спиной к жёсткому сиденью, когда Хирс навалился сверху, придавливая своим весом. Я вцепилась в спинку дивана, но даже не чувствовала, как скребу её ногтями.

— Ты порождение Бездны, проклятие, самое страшное наваждение, ты своими глазами, голосом, сопротивлением и болью вынуждаешь трахнуть тебя, присвоить, — пропыхтел он агрессивно. — Ремарт тебя присвоил, теперь моя очередь позабавиться. Тебе понравится, — он склонился, опалив мне шею неровным дыханием.

Я вспыхнула, ощущая, как его мокрые губы заскользили по шее, из глаз посыпались искры ярости, когда Хирс прикусил шею, стянул с плеч платье, обнажая грудь. Всхлипнула от боли, когда он сомкнул зубы на горошине. Руки, грубые, жадные, шарили по моему телу везде, вынуждая задыхаться от гнева и омерзения. Он давил меня к софе, как тряпичную куклу, забираясь руками под подол платья, протискиваясь между бёдер. Хирс прошёлся по тонкой коже шеи жалящими укусами, смешанными с его горячим дыханием, и меня бросило в дикий озноб. Грудь сдавило спазмом такого отчаянного бессилия, что я закричала, задыхаясь от жгучего отвращения. До безумия мне были противны его скользкие губы, жёсткие холодные пальцы, влажные ладони, его запах пота и тошнотворного дыма какого-то табака вызывал дикое омерзение, мне хотелось рыдать, отчаяние перерастало в слепую злость. Извернувшись, я с силой ударила его по щеке. Голова Фоглата откинулась, волосы упали ему на глаза, но он только хищно оскалился, а затем захватил мои руки, задрав кверху, завёл мне за голову, медленно сползая вниз по моему телу липкими губами, захватив зубами горящий сосок, вновь прикусил. Я вскрикнула, попыталась уклониться, смахнуть его с себя, но бесполезно. Он расправил пояс своих штанов, пристраиваясь между моих ног, задрал подол моего платья и сорочки. Его глаза налились тьмой, когда он вперился в меня. Хирс сглотнул сухо и судорожно.

Его рука скользнула по животу, и пальцы жёстко втиснулись между судорожно сведенных ног, он тяжело задышал. Мне никто не поможет и никто не придёт спасать. Я хотела закричать, но Хирс закрыл мне рот ладонью, а потом сдавил горло так сильно, что я захрипела.

— Довольно орать, иначе будет больно.

Он озверел от похоти и давил меня к дивану, сжимая горло ладонью все сильнее, раздвигая мои ноги шире, вклиниваясь между бёдрами. В какой-то миг я захотела, чтобы он меня задушил. Умереть прямо сейчас и избежать жуткой участи рабыни, которая меня ждала. Через собственный шум я вдруг услышала грохот шагов. Я не успела ничего сообразить, как вдруг стискивающие моё горло руки разжались, и я почувствовала лёгкость. Открыла глаза и посмотрела в потолок застывшим взглядом, пытаясь отдышаться, но меня грубо вздёрнули на ноги и толкнули к стене. Я поморщилась, сквозь туман пытаясь понять, что происходит.

В комнату вошли ещё несколько мужчин в дорожных одеждах, с оружием и внушительных размеров воин в сопровождении Груива ван Фоглата. Незнакомец остановился перед Хирсом. Широкий в плечах, с квадратной головой, коротко стриженный, на лице и шее шрамы, а руки такие, что ими запросто можно раздавить черепную коробку без особых усилий. По сравнению с этим бугаем Хирс соломинка. Незнакомец повернул голову. Серые глаза врезались в меня ножами, жёстко процарапали с головы до ног. Я невольно прикрылась руками, вспоминая о своём разодранном пальцами и зубами Хирса платье. Посмотрела в пол. Кто эти люди? Что им нужно? Задышала часто и глубоко от стыда и унижения. Но кем бы они ни были они спасли меня, выдрали из когтей Хирса. Только стоит ли радоваться преждевременно?

— А говорите, что сбежала, — повернулся главарь к Груиву.

Ван Фоглат переменился в лице, сверкнул ледяным взглядом на сына, напряжённо сжимая челюсти так, что жилы на шее натянулись.

Хирс кривился, глаза ещё затуманены, он всё не мог отойти от возбуждения, по-прежнему дышал тяжело и надрывно. Вдруг поднял взгляд, прокалывая меня иглами презрения и ненависти — он обещал мне пытки, ему не удалось получить своё.

— Груив, вы обманываете короля, и без внимания это не останется, — отчеканил предводитель.

А внутри меня начало складываться понимание услышанного. Предо мной стоял посланец Ирмуса. И он пришёл за мной. Комната поплыла, я потянула в себя воздух, пытаясь погасить новый приступ дурноты. Они всё же добрались. Нашли.

— Вывести и проследить, — приказал предводитель, не дождавшись ответа от хозяина Энрейда. — Собирайся в дорогу, — бросил мне, вновь полоснув жёстким взглядом. — Идёмте за мной, — громыхнул басом уже Фоглату.

Маар изредка выныривал из агонии, хватаясь за край сознания, чтобы удержаться, не упасть снова в эту кипящую лаву, поднимающуюся из глубин его тела. Рёбра выламывала адская боль. Его взгляд был устремлён в темнеющее или уже светлеющее небо — Ремарт потерял чувство времени — дыхание короткими клочьями врывалась в него, он задыхался, перестав ощущать своё тело, только боль, как открытая кровоточащая рана с рваными краями. Маар старался отделить себя от боли, но она вновь и вновь рождалась в недрах повреждённого тела, вгрызалась зубами и когтями, рвя на куски плоть. Маар закашлялся, выплёвывая из горла собственную собравшуюся кровь. А потом послышался хруст снега, чужое дыхание, тёмные силуэты. Ему казалось, что это ему видится, но, когда он ощутил, как его откапывают из снега и кладут на что-то твёрдое, боль парализовала его тело окончательно, выбив его из сознания. В следующий раз, когда он очнулся, его потряхивало — они куда-то ехали. Мелькали горящие факелы, всё те же силуэты, среди них Шед и Фолк — Маар узнал их. И в следующий раз, когда страж очнулся, он лежал уже в какой-то комнате, не мог рассмотреть, всё плыло, качалось и было залито багряно-алым маревом. Но стало понятно, что его перенесли в сруб постоялого двора. Окна были закупорены ставнями, и страж не понимал, день сейчас или ночь, утро или вечер. Жар давил, выжигая всё внутри, Маара трясло, но в какой-то миг глыба с его груди спала, и он ощутил временную лёгкость. Он открыл глаза, обведя мутным взглядом стены. Рядом была какая-то девушка — служанка, бледная и уставшая, испарина легла на её лоб, и влажные волосы липли — в комнате душно, душно от его силы, что разливалась безвольно в стороны через прорехи его оболочки, вытекала, тягучая и неровная. Какая-то… Маар закрыл глаза, сцепив зубы, злость взметнула искры, что жгли изнутри. Истаны рядом с ним нет., это осознание, что она теперь далеко от него полоснуло лезвием по открытой ране. Маар услышал шаги рядом, воздух возле него качнулся.

— Сейчас позову Шеда, он только что вернулся с вестями, — предупредил Донат, направляясь к двери.

Маар пошевелился, корчась от боли, приподнялся, надрывая дыхание, в плечо колья вонзились, раскурочивая кости до скрипа зубов. Во рту собралась горечь, а макушку заливала темнота. Служанка испуганно вросла в пол, не зная, что делать: броситься помочь или лучше не рисковать. Выглядел он и в самом деле скверно: прямо из разодранной кожи торчала кость ключицы, несколько вмятых рёбер, глубокие раны, что-то было и с лопаткой, много крови — она текла из ран, стоило ему сделать малейшее движение. Ему повезло, когда его пробил копытами конь, снег смягчил удары, и его не раздавило по земле, а вмяло в сугроб.

В комнату вошёл Шед, за ним хозяин двора с рукой, перемотанной пропитанной кровью повязкой. Страж посмотрел через плечо на управляющего, перевёл взгляд на Маара, опустился на лавку рядом.

— Порождения истреблены, — начал он, снизив голос так, чтобы его слышал только Маар, смотря хмуро. — Наши люди разузнали кое-что, не знаю, интересно ли тебе будет это слышать, — с долей раздражением произнёс страж.

По венам побежала толчками кровь, зашумела в голове.

— Говори.

— Лойоны короля в Энрейде. Ирмус забрал девчонку.

— Сколько прошло времени?

— Сутки. Сейчас, уже вечер.

Маар перевёл взгляд на управляющего, тот подобрался, страж жестом велел ему подойти. Служанка вжалась в стену, едва ли не равняясь с ней, становясь совершенно серой, как полотно. Управляющий, перебарывая ужас, распирающий его череп, приблизился, сухо сглатывая, на высоком лбу проступил пот, взгляд потяжелел от давящего жара, исходящего от исга́ра. Маар качнулся вперёд, поднимаясь в постели, управляющий отшатнулся, но стаж схватил его здоровой рукой за шиворот, дёрнул, встряхнув заставляя стоять на месте.

— Даю тебе ночь, чтобы ты нашёл целительницу, иначе я вырву твои кишки и скормлю тварям.

Мужик лихорадочно закивал.

— Я всё сделал, мэниер, я уже давно послал за ней, она, целительница… она в пути сюда, она живёт в этих холмах, утром уже будет здесь, обещаю, я всё сделаю, она сильная, всё исправит.

Маар чувствовал, как густая кровь течёт по торсу к поясу, ткань штанов мокла и липла к бедру. Густая темнота пролилась пред глазами, он выпустил управляющего, толкнув к двери.

— Прочь, — гневно прошипел и опустился на постель.

Жар калёными спицами прошил тело, приступ дикой слабости подкосил, боль придавила обратно к влажным от пота и крови простыням, сковав Маара цепями. Управляющий скрылся. Шед, внимательно проследив за всем, повернулся к Маару, изучая, о чём-то думая. Потом подал знак Донату, и тот поднялся со своего места, направился к служанке.

Злость и жажда скорой расправы бурлили в Мааре так неистово, что потоки силы вырывались из него, будто волны магмы из жерла вулкана. Они нашли её. Суки. Теперь она в цепких руках. И можно только предположить, что будет с асса́ру. Наглые, мерзкие, пронырливые твари. Ирмус всё же открыл охоту, разевая жадную пасть. Только как бы не подавился. Истана по праву принадлежит Маару. Он нашёл её, она принадлежит только ему, и никто больше не смеет посягнуть на неё. Ирмус пусть подавится, пусть выблюет собственными кишками — Маар это устроит. Тьма расползалась от него, а когда такое случалось, исгар становился опасен для этого мира.

Донат забрал у служанки лоток с водой и полотно, выпроводил из комнаты, вышел следом.

— Как ты собираешься это сделать? — тут же спросил Шед. — Не говори, что отправишь всё королевство в ад.

Маар покосился на стража, глазные яблоки, казалось, вытекут от давления. Именно это он порывался сейчас сделать, сжечь всё, как горсть шелухи. Горячая ярость мешала думать рационально и трезво. Сейчас Маар не в состоянии был не то, что обрушить свою ярость на соперников, а встать не мог. К тому же сложность будет в том, чтобы не зацепить асса́ру, оставив её в безопасной зоне.

— И как же Ортмор? На одной чаше твои замыслы и всё то, к чему ты шёл — Ортмор, твои владения, где ты должен стать полноправным хозяином. Как же твоя власть, народ, сила? Будущее, которого добился, ты теряешь? Ты же бросил её тогда, и сейчас есть огромная возможность отказаться. Потом дороги обратно не будет.

— Повторю последний раз, Истана — моя собственность. Никто кроме меня не смеет её касаться. Никто не смеет переходить мне дорогу. Если король забрал у меня девчонку, то ему ничего не стоит забрать и всё остальное, включая мою жизнь. Забрать то, что принадлежит мне.

— Король не отдаст её.

— Я и спрашивать не буду, заберу то, что и так моё по праву.

— Думаешь, Хирс любовался ею на расстоянии? К тому времени, когда ты восстановишься, пройдёт время…

— Я отрежу ему мошонку и скормлю псам. А потом и твой язык, если ты ещё хоть слово скажешь мне о том.

Нетерпение и жажда скорее заполучить Истану обратно бурлили в крови. Нетерпение и жажда, приправленные ядом ревности — дикая смесь. Его собственность теперь среди других мужиков. Это понимание плавило мозг, выстреливая копьями в спину без предупреждения, поражая в цель, раздирая Маара на части, оставляя сквозные дыры. До того времени, как Маар восстановится, пройдёт уйма времени, слишком много, он не успеет перехватить её

— безусловно…

— Я с тобой, я помогу, — ответил Шед, врываясь в его мрачные мысли.

Маар выкрадет её, и он уже знал, как.

Прийти в себя и оправиться мне было не просто. Ещё сложнее — осознать произошедшее. Но после того, как в комнату ворвались лойоны короля, я едва смогла собраться с мыслями, собрать себя по частям, вырвавшись из лап Хирса. Я помнила только, как дрожь прокатывалась лихорадкой по телу. Собирать в дорогу мне было нечего. Все мои вещи остались на постоялом дворе ван Нёра, а точнее, где-то в лесу… Оставаться одной мне долго не дали, вытащили из покоев едва ли не силой, вывели из замка, затолкнули в повозку и увезли. Мы покинули Энрейд сразу, без каких-либо отступлений, пререканий. Груива и Хирса я больше не видела, но представила, как им было тяжело распрощаться со своей наживой.

Но мой кошмар был впереди и начался с того мига, как мы сели на корабль. Туманные бесцветные дни канули в Бездну, образуя огромную пропасть где-то между «до» и «после». Изо дня в день меня выворачивал наизнанку. Меня тошнило постоянно, утром, днём, вечером, только к ночи муть утихала, давая мне возможность хоть немного поспать. Я никогда не плавала и даже не думала, что могу страдать от морского недуга. И лучше бы беспрерывная скачка верхом на лошади в бурю, в ураган, страдать от вечного холода как угодно, чем в каюте, в удобстве и тепле, но совершенно ослабеть и потерять всякую чувствительность ко всему. За два дня я отощала, я не могла ничего есть, всё съеденное, сразу выворачивалось наружу. Хорошо, что мне разрешали выходить на палубу подышать свежим воздухом, и всё равно за мной наблюдали несколько пар глаз, будто я могу превратиться в птицу и упорхнуть или прыгнуть за борт. Хотя порой, когда мне делалось слишком скверно, и меня скручивал очередной спазм, мне того хотелось отчаянно.

Море меня не радовало. Серое однообразие, и даже редкие яркие всполохи солнца на горизонте не оживляли моего плена. За время пути меня никто не трогал и не заговаривал даже, приносили только еду и уходили сразу. Я бездумно смотрела на удаляющийся назад горизонт, пытаясь собраться с мыслями, пытаясь обдумать всё, понять, взвесить, заново осмыслить. Что я потеряла. Что обрела, что вообще у меня осталось — всё смешивалось, сплеталось корнями, которые уходили в никуда. Меня передадут королю, и я стану его служанкой в лучшем случае, в худшем — чьей-нибудь любовницей, рабыней, исполняющей прихоти хозяина, ублажающей его. Безрадостные картины будущего всплывали в моей голове, таяли, и на смену им приходили другие, ещё более безнадёжные.

Я знала, что мне лучше не ждать просвета — его не будет. Потому оставила попытку предугадать что-либо, всё равно конец был печален.

Все семь дней плаванья я боролась с тошнотой и усталостью, мне необходим был отдых. Забиться в какую-нибудь комнату и не выходить неделю или две, а лучше месяц, а лучше года три. У меня точно хроническая усталость. Ко всему столько потрясений. Как я вообще ещё жива?

За неделю я ослабла до такой степени, что мои движения были вялы и бессильны. Я едва не свалилась с ног, когда спустилась по трапу и, слава Великой, ступила на землю. Моему облегчению не было предела. Словно сбросила пудовый якорь, что тянул меня на дно, медленно убивая.

В одночасье я позабыла о своём недуге. Раскрыв губы, смотрела с изумлением на то великолепие, что открылось моим глазам. Страшное, пугающее, немыслимое для меня. Передо мной расстилался людный порт, за ним тянулся город, будто хребет морского чудовища, выброшенного в древние времена на берег, и остались только кости. Многочисленные ряды домов обрамляли костистую голову чудища — в снежной пыли высился гранитный замок, гораздо внушительней Энрейда. Наврием впечатлял.

И когда мы погрузились в улицы, я осознала, что это точно не походило на небольшой городишко, да тот же Кронвил с тесным постоялым дворами. Брюхо длинных крытых улиц с заснеженными каменными домами поглотило нас, пока не вздыбились на утёсе стены громадного замка. Высокие башни по периметру утопали верхушками в низких клубящихся облаках, башни меньшего размера, словно клыки драконьей пасти, торчали со всех сторон просторного, обнесённого высокой каменной стеной двора, на который отряд королевских лойонов въехал гурьбой. Мощные ворота закрылись, громыхнув железом, а мне показалось, то клацнула пасть гранитного чудовища, в недра которого меня привезли поневоле.

Озноб прошёл по плечам — отсюда мне не выбраться. Это просто невозможно. Мой пожизненный склеп, в котором мне придётся прозябать узницей до последнего дня своей жизни. Меня начало трясти и мутить, горло сжало спазмом то ли страха, то ли от очередного приступа рвоты, которая не хотела меня покидать. Чёртово море! Мои пальцы поледенели, как и дыхание, я с силой сжала поводья, борясь с самой собой.

Со мной не церемонится и так же грубо сдёргивают с лошади. Конечно, я не ждала радушного приёма его высочества, что он встретит меня с распростёртыми объятиями, пожалеет и приголубит — нет. Это такая же нереальность, как моя прошлая жизнь в забвении.

Меня повели через двор, подальше с глаз воинов и слуг, коих тут было целое множество. В моей голове стоял туман, я не видела ничего вокруг: мой мир сузился до топких границ моего недуга. Меня качало. В глазах рябило и всё больше темнело — казалось, что я вот-вот упаду в обморок. Плаванье вымотало меня, иссушило. Море выпило без остатка. Мне понадобится много времени для восстановления сил, и единственное, о что я сейчас молю — это поскорее лечь на постель, принять горизонтальное положение и попытаться уснуть, чтобы отключиться, просто выйти из этой реальности и погрузиться в небытие. Что-то внутри меня подсказывало, что это несёт для меня опасность, память прошлого врывалась изнутри, вынуждая моё сознание тревожиться. Я, наверное, и в самом деле могу впасть в спячку, как медведь зимой, только есть опасность не проснуться вовсе. Можно ускорить эту задачу и посмотреть в зеркало — в этом замке, думаю, их достаточно. Я одёрнула себя. Всплеск злости обжёг нутро. Я не дамся, вопреки всему выстою, и пусть совершено одна, но я постою за себя и не позволю, чтобы мой дух был сломлен, не выйдет у тех, кто жаждет заполучить мня, ничего. Иначе я — не асса́ру, пусть не знающая своей силы, не умеющая владеть ей, но не позволю растоптать себя, опускать до такой низости, чтобы просто уйти из этой жизни. НЕТ.

Мы шли многочленными переходами, стылыми, полутёмными, потом они сменились на более светлые, где уже горели огни на стенах в держателях и в венцах канделябров под самым потолком. Теперь шли через комнаты, что напоминали больше пещеры, шаги отдавались в прохладных туннелях гулом. Почти в каждой комнате горел камин, будто маленькие сердца трепыхались в огромны каменные склепах. Было тут всё необходимое для тепла и уюта — шкуры, они везде: расстелены на полах, креслах, диванах, стенах. Несмотря на мрачность замка здесь имелась, хоть и массивная, но украшенная резьбой мебель.

Меня заперли в одной из таких комнат. С внешней стороны щёлкнул замок, эхом отдаваясь в полупустых покоях. Вот и всё — я в клетке, меня заточили в ней, заперли на замок надолго, теперь я тут как украшение, как атрибут и игрушка для всех. Оставалось только ждать, когда хозяин устанет забавляться своим приобретением. Я суетливо заходила по пустующей комнате, как зверёк в западне. Окно с толстыми стёклами и решётками выходило на лесистые холмы. Тяжёлое небо давило — на высоте это ощущалось особенно. Высота головокружительная, где-то внизу лабиринты дворов, огороженные стенами.

Я довольно долго стояла у окна, ожидая, что ко мне придут, но, конечно, об узнице никто не станет заботиться, и мне чётко дали это понять. Я смотрела вдаль, ощущая, как на меня шквалом накатывают и омывают волны усталости — меня буквально вытесняет в топкую полудрёму. Почувствовав, что ноги зудят и больше не держат, я прошла к постели и легла. Прикрыла веки и сразу погрузилась в дремоту, только на краю сознания ухватываю мысль за хвост, что я очень много в последнее время сплю, но она ускользает, а меня швыряет в океан безмятежности.

Моё спокойствие нарушил посторонний звук. Меня грубо выдёргивает из умиротворения скрежет замка. Вскидываюсь с кровати, моргая часто. В покоях уже темно, и только тлеющие угли камина позволяют мне рассмотреть вошедших. Две женщины скользнули в комнату: молодая и зрелая. У молодой в руках стопка тканей, у женщины — сума. Кто она, и что ей надо? Явно не живёт в замке — на плечах дорожный плащ, который она скидывает с себя и кладёт на кресло. Гостьи молча передвигались по комнате по-хозяйски, будто и не замечали меня. Вскоре были зажжены свечи, растоплен камин, молодая служанка выстелила принесёнными простынями и одеялами мою постель, на которой я незаметно для себя уснула.

— Кто вы? — обратилась я к женщине, которая приблизилась ко мне.

Вопрос хоть и запоздалый, но важный. Вблизи, при огнях я рассмотрела её лучше: тёмные с сединой волосы сплетены в косы и закручены вокруг головы, прикрыты сеткой. Простое платье зелёного цвета. Она подвернула просторные рукава и открыла котомку, вытаскивая оттуда свёртки, разворачивая, выкладывая странные предметы. Внутри меня похолодело от их вида, какие-то инструменты, непонятные мне. Жутко пугают. Для чего они? Что она собирается делать? Я отшатываюсь.

— Не волнуйся, — перехватывает меня за плечи вторая женщина, возвращая к кровати, — так нужно, нужно тебя осмотреть. Это приказ короля. Хотя мне и так уже всё понятно.

Она ощупала меня взглядом, а меня наизнанку вывернуло от того, что кто-то хочет вторгнуться в моё пространство, хозяйничая в нём, как вздумается! Она подняла ко мне руки, я отбила её попытки коснуться, выскользнула, но крепкие руки женщины поймали тут же, откидывая меня на постель.

— Не дури, — строго пронизывает она меня шипастым взглядом, пришпиливая к постели.

Я в ошеломлении уставилась на неё — весь мой страх и гнев куда-то исчезли, я вновь ощутила так остро себя заложницей, беззащитной и ранимой, что мне захотелось рыдать.

— Не глупи, так нужно — повторила женщина, процедив сквозь зубы, видя мой надрывный взгляд, поглядывая в сторону двери и служанки, которая будто и не замечала, что тут происходит. — Если будешь кричать и отбиваться, то его высочество примет более жёсткие меры, а это, поверь, не самое приятное. Так что лучше успокойся и не дергайся, чтобы я не причинила тебе вреда.

Я дышала часто и глубоко, осмысливая всё сказанное, понимая, что она права, но даться чужим людям, чужим рукам — от этой мысли скручивало меня беспощадно, будто привязанную на шее верёвку вдруг дёргают, заставляя падать на колени и подчиняться. Ломать себя, покоряясь. Но если дамся один раз, то считай, что сдалась… Я бросила взгляд на стол. Всё случилось молниеносно — я схватила один из странных приборов с металлическим, похожим на скальпель, наконечником, вскинула руку, угрожая расправой, если незнакомка вздумает ко мне ещё раз прикоснуться.

Женщина замерла, побелела, глаза похолодели и стали твёрже льда, но внешне она оставалась спокойной и непоколебимой даже несмотря на то, что это оружие запросто может пойти в ход и пустить ей кровь.

— Убирайся отсюда, — прошипела я, вкладывая в голос столько холода, что даже свело горло, и посмотрела так, чтобы у той не оставалось никаких сомнений в том, что я смогу убить — это было действительно так.

Всё во мне отвердело, вымерло разом, оставляя одно единственное желание — если она посмеет ко мне приблизиться, я проткну ей глотку. Ярость ослепила.

Служанка, увидев суету, дёрнулась к двери, но повитуха её остановила.

— Стой! — приказала, не отрывая от меня взгляда, и заговорила уже спокойнее: — Женские особи такого редкого вида особо жестоки и свирепы в период беременности. Защищают себя любым путём. Это естественно.

На меня будто кислоту выплеснули, внутри забушевало всё, приводя меня в полное расслоение… Беременность!?

— Какая к чёрту беременность? Что ты мелешь? — прошипела через стиснутые зубы, пугаясь собственного яда, что плескался внутри меня кипящим вулканом.

— Ты это и сама чувствуешь, но твой разум не хочет принимать.

Этого не может быть! Так не должно случиться! Нет, я на это не согласна. ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ.

Меня затрясло, тело ослабло, став мягким, будто из меня вынули все кости, я невольно опустила своё оружие. Женщина легко прихватила его из моих рук, вырывая из пальцев.

— Так-то лучше, — в глазах повитухи залегло ликование, радость своей победе надо мной.

В моей голове шум, переполох, пульсирующий и давящий на рёбра жар и смятение, колеблющееся между страхом и неверием. Это ошибка. Но как бы я ни отрицала, осознание хлынуло потоком, и теперь мне становится понятным моё жуткое недомогание, слабость, потеря сил. Женщина уже развязывала шнуровку на моём платье, в котором стало слишком трудно дышать, стягивала с плеч.

— Я не причиню вреда, пока что… — она сноровисто оголила мою грудь, и я чувствовала только её тёплые пальцы на коже.

Чужеродное прикосновение не оттолкнуло теперь, не вызволо отторжения. Пусть смотрит и проваливает. Повитуха убрала руки, на её бесцветном лице невозможно было ничего понять.

— Я не ошиблась.

— Не ошиблась в чём? — я пыталась ухватиться за любую надежду, что со мной что-то другое, только не то, о чём она мне сказала миг назад.

— Ты понесла. Срок не большой, но и не маленький. Зачатие приносит нестабильные силы, перепады. Ты можешь быть опасна для других.

Холод разлился по затылку и плечам, дыхание камнем застряло в груди.

— В чём моя опасность? — едва пошевелила онемевшими губами.

— Дочери Ильнар хладнокровные существа, непредсказуемы. Но асса́ру, не владеющей своей силой, не причинят большого вреда.

— И в чём же… оно, хладнокровие, выражается?

Я старалась дышать размеренно и спокойно, но внутри всё оборвалось и неслось в галоп. Я поправляла платье, затягивая шнуровку дрожащими пальцами, и разговор мне нравился всё меньше. Не понимаю, хочу ли знать правду, или остаться лучше в неведении. Я, вытолкнутая на перепутье, не знала, в какую сторону мне двигаться дальше.

Женщина собрала всё обратно в свой мешок, завязала. Она, видимо, пришла откуда-то издалека.

— Я не стану тебе говорить, и даже не потому, что приказ… — она осеклась, покосившись на служанку, — и даже не потому, что я боюсь, как бы ты не пустила в ход свои чары. А потому что ты можешь навредить плоду.

— То есть изымать его из меня вы не собираетесь, — это прозвучало не как утверждение, но и не как вопрос, да я и сама не знала, что сейчас во мне говорит, не могла понять себя. Жуткое состояние, странные чувства, бессвязные и путанные, и среди них страх, как пятно крови.

— Пока мне было велено узнать, тяжела ты или нет. Ребёнок, рождённый такой, как ты, очень ценен, но и очень опасен…

— Насколько мне известно, — припомнила я предложение Фоглата, — только девочки.

Повитуха улыбнулась коротко, стянула веревки на своем мешке.

— Насколько мне известно, это ребёнок от него.

Мои щёки вспыхнули жаром. Хотелось немедленно прекратить этот разговор, мысли о сказанном, как осколки, вонзались, поранили до жжения.

— Но так или иначе решение будет принимать Ирмус. Не каждая может родить от того, в чей крови сила Бархана, а такая, как ты, может. У тебя сильная кровь, твоя сущность схожа с сущностью исга́ра, хоть вы и разные по природе.

Я дёрнула бровью в изумлении.

— Вы оба способны на многое, — продолжила она. — Сила исга́ра разрушительна, твоя сила немного другая… но она так же несёт смерть. Ты способна останавливать жизнь и обращать в забвение души.

Мне хотелось закричать, разрыдаться и рассмеяться одновременно. Я не могу, я не способна… но только недавно я едва не заколола эту женщину инструментом без малейшей жалости, а много лет назад убила…

— У тебя же был только один мужчина — это исга́р, ведь так?

Я сжала губы и отвернулась.

— Я не стану это ни с кем обсуждать.

— Внутри тебя растёт тьма. И если она попадёт в руки короля, она станет его оружием, его силой. Если, конечно, он захочет воспользоваться этим оружием, взрастить его для себя. Маар мог бы стать таким оружием, если бы с самого рождения его посадили бы в клетку, ему запрещено пользоваться своей силой. Маара долгое время скрывали, его волю невозможно подчинить до конца. Ирмус это понимает… понимает и боится. Он знает, что Маар опасен, поэтому не идёт против него, он бы давно избавился от верного стража, но у него нет гарантий, что это ему удастся.

Сердце внутри дёрнулось, слышать о Ремарте слишком тяжело. О страже я ничего не знаю кроме того, что он — чудовище, жестокий тиран, не знающий пощады, и что сделало его таким, мне неизвестно.

— …это дитя, что внутри тебя… — заговорила она, придвигаясь ближе, вонзая в меня свой жёсткий взгляд, — … его нужно…

Звук шагов оборвал повитуху. Она смолкла резко, отодвигаясь.

— Сюда нельзя! — служанка бросилась к двери, загородив её собой, не давая войти мужчине, стражнику.

— Слишком долго. Тебя ждут, — грубо бросил он чужачке.

Женщина поднялась спешно, подбирая мешок.

— Я уже собиралась, не стоило тревожиться.

Повитуха развернулась, собираясь уходить, но бросила на меня быстрый взгляд, посмотрев так, будто пыталась запомнить, запечатлеть в памяти нашу встречу. Если даже обычной повитухе нельзя находиться рядом со мной дольше положенного времени, значит, всё очень плохо. Я до оглушения почувствовала клацанье жадной пасти капкана, в который я угодила. Теперь, после сегодняшнего визита повитухи, все опасения подтвердились, я поняла, что моя участь предопределена — задержка лунных дней вовсе не от дикой нагрузки.

Я прикрыла веки, выдохнула надсадно. Не укладывалось в голове, что внутри меня могло зародиться что-то, что-то от него. Перед глазами замелькали мгновения, проведённые с Ремартом, так явственно подбрасывая мне клочки острых воспоминаний, вынуждающих меня дышать взволнованно от ощущения жара его губ на своём теле, жара его пальцев, жара его заполняющей меня силы. Эти воспоминания опаляли душу углями. Его поглощающая тьма в глазах и голод. По телу разлилась горячая дрожь. Это не я знаю его, Маара ван Ремарта, но моё тело, моя сущность, способность или проклятье — всё стремилось к нему, звало, ждало, хотело. Голова закружилась, и я устало откинулась на подушку, уставилась в высокий потолок своей темницы. Невольно руки скользнули к низу живота, остановились. И так тесно сделалось внутри, что хотелось подскочить и бежать. Бежать как можно дальше, не важно, куда, подальше из этих стен, от самой себя. Я опустила руки на постель, сжала кулаки — случилось худшее, что могло быть со мной — впервые я хочу, чтобы исга́р пришёл за мной.

Меня вновь заперли, оставив одну. Я лежала долго, приходя в чувства, потом поднялась, прошла бесцельно по комнате, останавилась у камина. Тепло окутывало мягко и успокаивающе. Вернулась та служанка, принеся поднос с едой и кувшин родниковой воды. Пустое нутро скрутило спазмом, и я всё же решилась поесть. Без еды долго не протяну, а силы мне ещё нужны. После того, как поела, стало немного легче. Служанка унесла пустую посуду, не сказав ни слова, вышла. Привычно щёлкнул замок.

После ужина навалилась тяжесть, и я легла, пока съеденное внезапно не попросилось наружу. Меня прополоскало так, что последние силы были истрачены. Я, пошатываясь, вернулась на кровать. Стянув платье, легла свернулась клубком, часто задышала, подавляя в себе недуг. В голове всё ещё крутились обрывки слов повитухи. Всё очень сложно, но одно я поняла наверняка — нужно быть готовой, неизвестно, что решит король. По словам повитухи, он не слишком будет доволен вестью о том, что я зачала от исга́ра, а значит… Я сжалась ещё сильнее, дрожа от озноба.

Я ворочалась неутешно, отлёживая бока. Голова распухала от мыслей и тревог, они накатывали волнами, словно прибой, беспокойно бушуя, поглощая меня. Дрова в камине потрескивали, и тепло оглаживало ласково, когда за окном творилась буря так же, как и внутри меня, и в самом деле казалось, что шум моря докатывается до этих стен. Меня наконец накрыла спасительна темнота, оградив от того, что со мной происходило. И только сквозь полудрёму я слышала, как в комнату вошли, но у меня сил не хватило, чтобы пошевелиться и открыть глаза, только почувствовала, как на плечи мне легла тяжесть одеяла. Я канула в тёмную бездну невольной усталости, проваливаясь в глубокий сон.

Громкий скрежет ключа в замочной скважине оцарапал слух. Я вздрогнула, едва не подскочив на постели, заметавшись, да только вяло заворочалась — тело, словно вылитое из чугуна, после долго изнурительного пути и тяжёлого дня не слушалось совсем.

Каково же было моё удивление, когда в комнату вошла повитуха, вновь в дорожном плаще и со своей котомкой, только на этот раз за ней проследовал надсмотрщик: суровый и мрачный, как тень, страж, встал возле дверей истуканом.

Я, ничего не понимая, огляделась. Рассеянный белый свет озарял моё заточение — было раннее утро.

— Мне велено за тобой присматривать и следить за твоим состоянием, — объяснила повитуха, развязывая платок, скидывая на плечи, открывая поседевшие косы, так же сложенные вокруг головы.

Она вытащила из сумы свои инструменты и на этот раз мешочки с какими-то порошками, пучки трав.

— Я буду готовить тебе отвар, тебя не будет так мутить, и ты сможешь есть. Ты очень тощая — это плохо. Особенно, когда за окном холод, — сказала она, и тёмные, как колодцы, глаза прохладно прошлись по мне, уголки тонких губ повитухи дрогнули, но вид женщины тут же вновь стал непроницаемо строгим и отчуждённым.

Я молча наблюдала, как она варит травы, и даже не могла вылезти из постели — надсмотрщик короля не уходил. Запах горько-пряный разлился по комнате, наполняя грудь особой влажной тяжестью кипящего снадобья. Тревога колыхала сердце, заставляя его болезненно сжиматься.

— Я не буду это пить, — ответила, когда повитуха протянула мне приготовленное снадобье.

Женщина отставила плошку и взяла простынь, расправив.

— Мне нужно осмотреть её, — повернулась к надсмотрщику, что стоял хоть и в глубокой тени, но всё же глазел на происходящее.

Он пожевал недовольно челюстями всё же вышел.

— Я не стану это пить! Уходи! — взвилась я, соскальзывая с постели в одной сорочке, попятилась к окну.

— Молчи, лучше молчи, асса́ру, у этих стен есть уши. Тебе придется довериться мне и исполнять приказы короля. Иначе мне не позволят к тебе приходить. А придёт кто-то другой, и тогда тебе будет худо, поверь. Лучше так.

— Значит, — горло свёл спазм, — он решил вытравить?

— Ты сильная, и плод в тебе сильный. Выдержишь. Нужно всего лишь потянуть время. Я не знаю, что будет дальше, но я не могу допустить того, что желает Ирмус, всеми силами помогу.

Её слова пугали. Всё оборачивается для меня слишком стремительно, как будто на скорости, и я вот-вот разобьюсь. Теперь я явственно чувствовала внутри себя изменения. С одной стороны, мне хотелось послать всех в Бездну, и пусть меня казнили бы, но с другой, что-то внутри меня сковывало, свивая по рукам и ногам стальными жгутами. Страх. Страх за жизнь, что появилась в моём теле. И паника, отчаянная, глухая, безумная. Я смотрела на повитуху, морозя её одичалым взглядом, я верно походила на волчицу, которую пытаются взять голыми руками. Я не могла на это согласиться. Как?! Нет, я не могу! Но повитуха была права — всё могло бы быть намного хуже.

Одна мысль, что во мне частичка того, кто причинил мне столько беды, заставляла сердце замирать и переворачивать всё во мне, весь привычный мир — спокойствие сменялось гневом, а попытки покушения вызывали всплески ярости такой силы, что я легко могла убить каждого, кто ко мне приближался. Это безумное противоречие сводило с ума. Я едва могла себя контролировать.

Повитуха подняла плошку.

— Пей, — потребовала она.

Я вернулась на постель, забрав из её рук отраву, пахнущую ядовито терпко. Мне хотелось швырнуть плошку и разбить о стены, хотелось кричать и рыдать, но жалость к самой себе и отчаяние сейчас мне не помощники, я это понимала. Тонкая нить вот-вот оборвётся, лопнет, как натянутая до предела тетива. Я душила в себе чувства и пила. Повитуха молча наблюдала за мной, неумолимая, холодная. У меня не было выбора, мне приходилось доверять, верить. Может я поддаюсь обману, позволяя медленно убивать то, что внутри меня и саму себя. Повитуха собрала вещи и ушла в сопровождении надсмотрщика, оставив меня одну, раздавленную и разбитую.

Время текло медленно, капля по капле. Мне казалось, что я в яме, истончилась и высыхала, как осенний сад, став хрупкой — тронешь и рассыплюсь. Повитуха приходила по утрам каждый день и поила отваром, а по вечерам я клала руки на живот, пытаясь хоть что-то почувствовать — жив ли ещё во мне плод, или там уже ничего нет? Меня охватывало безумие, когда мне казалось, что там ничего нет, я задыхалась и билась в панике, в груди толкался страх так, что ломила рёбра развернутая пустота, но потом что-то менялось резко, и на смену тем безумным чувствам приходило спокойствие, вынуждая меня утихнуть. Я не понимала, что со мной творится, тьма не может сжиматься клубком тепла внутри меня, так же невозможно было и то, как я хотела, чтобы жизнь внутри меня сохранилась, хотела отчаянно, до горячих слёз. Невозможно. Ненавижу. Только моя ненависть потеряла всякую силу, и меня это страшно злило.

Неведенье лишало разума изо дня в день. Изо дня в день мне становилось всё хуже. Стены давили, ненастье за окном навевало мрак, вынуждая с головой окунаться в глубину отчаяния, как бы ни пыталась удержаться на краю. Повитуха всё так же приходила каждый день, её лицо становилось всё мрачнее, а глаза — холоднее. В какой-то миг я ловила её на том, что она боится. И тогда ворочалось сомнение — может, она намеренно усыпляла мою бдительность, пугая гневом короля? Волны холода захлёстывали меня целиком, и я переставала дышать. Надсмотрщик отказывался выходить из покоев, когда его просила повитуха, меры ужесточались.

Я оторвалась от окна, в которое смотрела неизвестно сколько времени, вглядываясь в снежные дали, прислонившись спиной к стене, сползла, опускаясь на пол, и слёзы сами собой полились из глаз, вздрагивали неутешно плечи. Мне жутко страшно. И больно. Отчего-то больно.

На следующий день повитуха не пришла, и меня буквально полосовало от тревоги кнутами и заставляло едва ли ни корчиться от боли и дикого пугающего предчувствия. Мои пальцы похолодели, когда в комнату зашёл надзиратель. Подхватив меня под локоть, вывел из комнаты. Я упиралась, но мои силы малы, чтобы справиться с воином. Да и бессмысленно, я здесь узница, рабыня, ничтожество, даже слуги с мной не заговаривали.

Холодные туннели поглощали нас полумраком, стынь скользила по ногам, овивая руки, поднималась вверх от запястий к шее, вынуждая вздрагивать от озноба. Меня втолкнули в просторный зал, вывели на середину. Тусклый дневной свет, лившийся в длинные узкие окна, освещал трон, что высокой горой возвышался впереди меня. На нём сидел мужчина. Король Ирмус пожелал увидеть свою пленницу. После темноты я не сразу рассмотрела его, привыкая к свету, но чувствовала кожей исходившую от него непоколебимую твёрдость, власть и силу. Внимательный колючий взгляд мутно-синих глаз из-под надвинутых тяжёлых век и хмуро сведённых бровей процарапал меня с головы до ног и обратно. В ушах зазвенело, а сердце зашлось онемением.

Рядом послышались шаги, я чуть обернулась. Повитуха вошла в зал вслед за мной, такая же несгибаемая, строгая, суровая, как снежная буря за окном. Меня от волнения проняла такая дрожь, что я не знаю, как смогла устоять на ногах. Что теперь будет?

Король поднялся, его костюм, расшитый золотом и синим бархатом, зашелестел, скользнула на пол тяжёлая мантия, скрывающая его мощное плечо. Он, несомненно, один из тех королей, которых я видела на экранах в прошлой жизни, только та картинка не имела ничего общего с её реальностью. Меня будто стена придавила, и внутри всё заходило ходуном, сжимаясь от каждого его движения. Одно его слово может сломать жизнь, оборвать в одночасье, или помиловать, но каким бы оно ни было — это казалось благословением свыше. Абсолютное могущество. Его близость угнетала меня, вынуждая сжаться до крохотной точки и исчезнуть, испариться лишь бы оказаться подальше от этого проницательного непоколебимого взгляда беспристрастных глаз. Тёмные волосы, зачёсанные назад, высеченный будто из камня тяжёлый подбородок, рельефные широкие скулы, гладко выбритые щёки делали его моложавым, но всё равно морщины в уголках глаз и складки возле носа выдавали истинный возраст.

Он, осмотрел меня всю и вдруг повернулся к повитухе.

— Сколько тебе ещё нужно времени?

— Я сделала, что могла, ваше величество.

Её ответ, как пощёчина, ударил хлёстко. Я повернулась к повитухе, дыхание сбилось, и мне резко стало плохо.

Король грыз её взглядом слишком долго, пока не выдал короткий приговор:

— Казнить.

А у меня пол качнулся под ногами, и теперь я будто стояла на тонкой доске, что плавала на поверхности воды.

Стражники, что ожидали позади нас, покинули свои места, скрутили повитуху, заломов руки женщине, но она и не сопротивлялась будто, только вздёрнула подбородок, и холодный взгляд обжёг меня. Она едва заметно покачала головой, сожалея.

Король повернулся ко мне.

— Немедленно вытащить из неё его. Увести.

Его слова, как удар в грудь камнем, я качнулась попятилась назад, когда стража подступила ко мне, хватая меня за руки, рванулась, остервенело завившись, оцарапав лицо одному, прокусив руку другому. Что-то тяжелое ткнулось мне в затылок, и голову залила свинцовая чернота. Мои ноги покосились, и я рухнула куда-то в пропасть, глухо вскрикнув.

Меня куда-то несли, потом бросили. Полёт и удар спиной обо что-то твёрдое вынудили скорчиться от боли и застонать. Запах плесени ударил в нос и растёкся по горлу сыростью. Моё сознание металось отчаянно где-то на поверхности, а я сама камнем лежала на твёрдых досках беспомощно и безвольно. Со мной могли сделать всё, что угодно. Пыталась подняться, скребя по дереву ногтями, пока разрывающуюся болью голову вновь не затопило вязкой тьмой.

«Скоро они что-то сделают со мной», — неуёмной сгустком метались внутри меня страх и паника. Нужно подниматься, но я не могла открыть даже веки и пошевелить руками — я полностью обессилена. Меня начал колотить озноб от холода, он вгрызался в мои плечи, скользил по шее и спине. Я провалилась в небытие и когда вновь очнулась, поняла, что околела совсем. Сквозь приоткрытые веки и дымку ресниц сочился тусклый свет — горела масляная лампа где-то под потолком, освещая голые каменные стены. Это была другая комната — тёмная и глубокая, с высоким потолком. Темница?

Скрежет и движение сквозняка по телу вырвали меня из небытия. Шорох шагов донёсся из темноты, заставляя очнуться мгновенно. Я поднялась и тяжело отползла от края лавки, забиваясь в самый угол, обхватывая себя руками, забывая об адской боли в голове и шее, куда пришёлся удар. Тёмная фигура глыбой выплыла прямо из стены, двинулась ко мне, закрывая собой, казалось, всё пространство. Я вжалась ещё сильнее в стену, подбирая ноги. Когда он вышел на свет, смогла рассмотреть нарушителя моего спокойствия лучше: угловатый мужчина с небрежной щетиной и чуть взъерошенными короткими волосами. По одежде я поняла, что это лойон, только оружия не было на поясе. Он вдруг кинулся ко мне, я ничего не успела сообразить, схватил жёстко и зажал мне рот рукой в перчатке, прежде чем моё горло разорвал крик. Я только могла чувствовать, как воздух покидает легкие, как меня сдавливают и сминают огромные жёсткие руки. Лойон наваливается на меня всем весом, прижимает к лавке, и я осознаю, что больше не могу дышать, соленый вкус крови из прокусанной губы и вкус кожи перчатки растекаются по языку вязкой горечью, вызывая омерзение.

— Чем провинилась, за что посадили в Колодец? Неугодна? — захрипел он, потёршись о моё тело пахом и лицом.

Колючая щетина оцарапала тонкую кожу шеи и груди. Он освободил мне рот, грубо сжал мои челюсти мозолистыми пальцами.

— Раскрой тайну и свои сладкие губки. Худющая, сисек нет, но тем и лучше, я таких люблю.

Желудок скрутила тошнота, во мне будто тугая пружина натянулась, и я со всей силы ударила его по лицу так, что костяшки пронизала боль. Лойон выпустил меня из захвата, и следом мощная пощёчина огрела кожу в ответ, так что голова безвольно откинулась, щеку запекло, а виски пронзила боль.

— Шлюха! — выплюнул он. — Любишь жёстко, тогда тебе понравится со мной, — вторгся руками под платье, щипая больно бёдра.

Я всхлипнула. Мысль о том, что меня могут растерзать в этом страшном месте, что я могу потерять то, что внутри меня, взорвала во мне вулкан ярости. Я зашипела, как дикая кошка, и вонзила ногти ему в лицо, продирая глаза, делая глубокие борозды. Пусть убьёт, но я не дамся. Мои попытки оказались бессмысленными, только разозлили. Лойон взревел, отдирая мои руки от себя,

— Ах ты, сука! — швырнул меня на лавку, снова ударив.

Я ушилась о стену плечом, боль пронизала лопатку до самой шеи, потемнело в глазах, и я даже не заметила, как лойон стянул мои волосы в кулак, обжигает кожу острой болью. Он держал крепко, другой рукой задирая к поясу подол моего платья, оставляя на моём теле синяки. Потом раздвинул мне ноги и сильнее подмял под себя, захватывая мою шею пятернёй, пережимая горло, не давая дышать. В груди невыносимо загорелось, из глаз брызнули слёзы, мышцы тела окаменели, а то, что внутри меня, добавляло невыносимой боли и страха. Я из последней воли упиралась, мешая взять меня.

Блеск стали ослепил на миг. Лойон неожиданно всхрапнул, из открытой глубокой раны на шее брызнула напором кровь, его хватка ослабла, очень медленно он опрокинулся назад, грузная туша глухо свалилась на пол.

Я согнулась от смертельной тошноты и сухости. Высокая мужская фигура, словно глыба, нависла над мёртвой тушей лойона, двинулась тенью ко мне. Я с ужасом смотрела сквозь муть слез и не могла объяснить себе, почему не боюсь того, что происходит, не боюсь этого незнакомца, что без колебаний перерезал горло лойону. Ничего не понимая, я замерла, будто под действием гипноза, не шевелилась, не моргала даже, медленно поднимая голову по мере приближения ко мне глыбы, что прошибала напрочь мои стены страха. Тягучая горячая волна такой знакомой мне силы накрыла меня, поднимая во мне тянущее волнение. Одним движением он сорвал с лица маску, а в следующий миг Маар качнулся, и жадные горячие губы припали к моим губам, завладев так ненасытно, исступлённо, что я задохнулась, и голова поплыла, как и тело, вдруг оказавшееся в вязком киселе.

Мои чувства не ошиблись. Жадный рот впивался в мой, беспощадно, терзая, кусая посасывая, вбирая губы и вновь впиваясь жарко, влажно, толкая язык мне в рот, заполняя собой, беря меня им. Я не поняла, в какой миг обмякла, моё тело отозвалось так быстро, безудержно, совершенно бесконтрольно, беззаветно потянулась к исгару, стремясь прижаться к нему, вцепиться, как в спасительный край. Не могла поверить в то, что он здесь, что пришёл за мной. Это какой-то сон, морок, обман, но его пальцы, сжимающие мои плечи, мой затылок, горячее дыхание и смолистый горько-сладкий запах, что лился через моё горло, оставляя на языке вкус его поцелуя, его страсти — это был он, Маар.

Я сжала дрожащие от возбуждения и радости пальцы на его плечах, покрытых кожей куртки. Я цеплялась за него, и одновременно во мне росло желание вонзить нож прямо исга́ру в сердце за то, что оставил меня, за то, что пришёл, что выжил, за то, что берёт меня языком так отчаянно жарко. Я проклинала его, ненавидела. Я раскрыла губы, чтобы сказать это, сказать что-то резкое, чтобы задеть его, уколоть, ранить до кости. Мне необходимо выплеснуть всю свою злость и страх, или они меня разорвут на части. Маар отстранился, оставляя мои полыхающие губы, позволяя глотнуть воздух.

— Не трогай меня… зачем ты пришёл… оставь меня, не прикасайся! — рванулся изнутри обжигающий яд.

Исга́р жёстко схватил меня, встряхивая.

— Заткнись Истана. Заткнись и запомни, ты принадлежишь мне, твоё тело, твоя душа — мои. Ты вся моя. Только моя. Я буду диктовать, что стану делать с тобой — оставить тебе жизнь или позволить тебе сдохнуть здесь, трахать твой рот или щель, поняла?

Я проглотила подпирающий к горлу ком ненависти, досады, гнева — я хочу жалить дальше, чтобы пробить эту стену, но я просто тону в беспросветной черноте его глаз, сжирающих меня целиком. Он весь горит, от него исходит бешенная сила, сдавливая, сокрушая — я тону в этом стихийном океане его мощи, падаю на самое дно под гнётом его власти надо мной. Он чудовище, как я могла ждать его? Думать о нём? О демоне, у которого нет сердца, нет ничего живого внутри, только жажда и голод, жажда крови, жажда секса. Сквозь туман слёз я видела его тёмные глаза, чёрные, настолько топкие, невозможные, адские, затуманенные яростью, ядовитым диким пламенем, что он разил мою душу. Маар, резко обхватив мой затылок, притянул меня к себе. Я ткнулась в его шею носом, зажмурившись и зашипев от острой боли, но не физической. Запах горячей терпкой смолы обжёг, такой тягучий, желанный. Это невозможно. Невыносимо ненавидеть и желать.

— Он тебя тронул? — спросил исга́р, обжёг губами мой висок.

Я покачала головой, содрогаясь, не могла издать и звука — горло сжал спазм давящих слёз. Его голос вибрировал во мне, разгоняя кровь по венам, и холодил одновременно.

Маар выпустил меня, быстрым движением снял с себя плащ, накрыл мои плечи, закутал, скрыв до самых стоп. Подхватил меня на руки и направился вглубь тени, откуда пахнуло сыростью — в стене зияла пробоина, скважиной уходящая в недра замка. Маар вошёл в неё, двигаясь легко, хищно, быстро, безошибочно ориентируясь во мраке.