4

Переход через земли Навриема был быстрым и стремительным. Отряд Маара без передышки пересёк за шесть дней расстояние до королевства, как если бы он пересекал его на корабле по морю. Злость и жажда скорой расправы бурлили в Мааре так неистово, что потоки его силы вырывались штормовыми порывами, но ещё слишком рано давать волю бушующей стихии и нужно поберечь ярость на другой случай, Маар не сомневался в его неизбежности. Его терпение оканчивалось там, куда Маар никого не пускал, ставя барьеры, где бился исга́р — уничтожить каждого, смести, скосить, сжечь дотла. Это было легко для Маара — объять огнём, выжечь каждый закоулок замка, каждый угол, не оставить никого живого, только стены. Но в недрах его была Истана, он мог её зацепить, задеть случайно.

Её посадили в Колодец. Маара прошибло насквозь острыми шипами. Будь он один, он бы немедленно расчленил Ирмуса на куски и выкинул на скормление нойранам. Но сейчас действовать приходилось с предельной точностью и осторожностью, хотя это давалось с большим усилием. Всё то время, когда Маар восстанавливался, и после того, как только они прибыли в Наврием, неведенье, нетерпение и гнев потрошили железными крюками. Маар не мог сделать ошибку. Один неверный шаг, и он только навредит асса́ру.

Его состояние ухудшилось, когда он почувствовал асса́ру всем естеством, его потянуло к ней с сумасшедшей силой, непонятной ему. Маар лгал себе, когда думал, что он сможет избавиться от неё, выкинуть из себя. Эта холодная гордячка намного глубже засела в нём, намного…

Она в замке, её держали в восточном крыле, сегодня днём король требовал её к себе, а теперь велел запереть в одном из Колодцев — изолированных комнат, где держали неугодных, провинившихся слуг. В Колодцах есть потайные двери, через которые приходят те, кто желает выместить свои обиды или… спустить пыл. Этих комнат страшились все слуги и не только — часто там бывали и любовницы Ирмуса. Сочные дырки, что надоедали его величеству — развлечение для лойонов и управляющих. Маар брезговал такими подачками, трахать потаскух Ирмуса не для него, ему хватало потаскух, что прыгали в его постель. И сейчас всё кипело внутри, потому что там оказалась Истана… Его нутро выжигало ядом от одной мысли, что к ней осмелится кто-то прийти, осмелиться кто-то коснуться. Кровавые пятна разливались перед глазами от одной мысли, что асса́ру возьмёт кто-то другой.

Больше сведений не удалось разузнать. Но, как бы то не было, Ирмус облегчил задачу — в Колодец проникнуть легче, чем в покои замка. Подземные ходы сетью были перед глазами, Маар знал их, как свою ладонь, знал, в какую сторону повернуть, двигаясь с предельной точностью, безошибочно в кромешной темноте, он был самой тьмой. Он хорошо изучил их, передвигаясь по запаху подземных пещер.

Истана в холодном зыбком мареве за толстыми стенами, как тёплый огонь, к которому Маар устремился, её запах вёл его, аромат растекался на языке, и в глазах темнело от невыносимой бесконтрольной жажды, она ждала и звала его, вынуждала поторопиться. Разделившись с Шедом, Ремарт сошёл по каменной лестнице, приближаясь к Колодцу. Вход не охранялся, Маар бесшумно приблизился к двери, за которой находится асса́ру. Ещё немного, и она будет в его руках, но, если заметят пропажу, сработает сигнал.

Внутри Колодца что-то происходило. При виде Истаны, лежащей на досках под нависающим над ней лойоном, его парализовало, а следом прострелило все тело адским спазмом ревности, жалом вонзившимся в самое сердце. Маара швырнула вперёд ярость, широкими прыжками он пересёк пустую комнату. Ладонь обожгла холодная рукоять кинжала, одно движение, и горло лойона вспорото. Кровь хлынула из прорехи, окропляя платье Истаны багровыми пятнами.

Пленница в ужасе вскинула взгляд на Маара, медленно отползала. Её трясло дико, она его узнала. Маар сдёрнул со своего лица маску, нависнув над асса́ру, с болезненной жадностью вжался в её дрожащие холодные губы, утоляя сумасшедшую жажду, жажду её тела, её запаха, её эмоций.

«Моя асса́ру. Моя девочка. Моя», — обожёг горло хрип.

Маар понимал, что причиняет ей боль, терзая губы, но не мог остановиться, отпустить не мог — это слишком упоительно, слишком невыносимо, слишком больно, сладко и горько одновременно. Он мог её задушить руками, выпить её дыхание, он, как зверь, впился в неё, сгребая в охапку, сдавливая её, сминая хрупкие плечи, слишком тонкие ключицы, узкую талию, бёдра — горячая страстная Итсана в его руках.

Он едва успел, и это осознание било молотком по виску, Маар качнулся. Истана взвилась, пуская вход колкие слова, распаляя в Мааре ещё большее безумство и дикое вожделение. Ремарта топил с головой её ранимый беззащитный вид, стирал в песок жерновами. Маар гладил её лицо, волосы и плечи, прикасаясь губами к тонкой бледной коже виска. Истана распахнула в объятиях тонкие руки, хрупкие, как сухие ветки дерева, они то смыкались на шее Маара, то вонзались в плечи коготками. Маар терзал её тёмные, налитые кровью губы, жаждущие, влажные, распахивающиеся перед его губами. Биение сердца рваное, частое, отчаянное пульсировало на кончике языка. Жаркие блестящие губы охотно отвечали на поцелуй, скользили по губам Маара, дразнили, влекли и околдовывали, он хватал ртом воздух, она колола, жгла словами ненависти.

«Заткнись, Истана, заткнись, или я возьму тебя прямо здесь, в этом мраке».

Призрачный золотистый свет лампы выхватывает тонкое тело Истаны и её лицо, испуганное, заплаканное, бледное, на левой щеке пульсирует краснота. Она скользила мутным взглядом по лицу Маара, недоумевая и жаля. Она ждала его, жаждала, ждала и не верила, что он вернётся за ней, её слова ядовиты, но тело покорно в его руках. Маар хотел проникнуть в её сердце и узнать это наверняка, утвердиться в том, что ждала. Истана задрожала, прикусывая губу. Только теперь Маар увидел, как асса́ру исхудала: её формы пропали, но то, как тянулась к нему, как её язык сплетался с его жадно, остро, возбуждающе, вызывали острое, как нож, желание. Маар прижал её тонкое дрожащее тело к своему, упираясь эрекцией в живот. Руки сами стиснули маленькую сладкую грудь с острыми от холода и возбуждения сосками. Проклятье! Наверное, Маар рехнулся окончательно, он хочет её прямо тут, член каменел, наливаясь от её яркого, будоражащего кровь, вызывающего запаха соблазнительного тела, настолько порочного изящного, пленительного, что даже не останавливает чужая кровь на её платье. Маар прижало так, что члену стало тесно и больно в штанах, он остро желал всунуть его в более тесное, узкое, влажное лоно асса́ру. Скорее, оказаться внутри и оставить свои следы.

«Потерпи, маленькая ледяная девочка, скоро я согрею тебя так, что ты забудешь об всём».

Эти глаза, ярко-голубые, со светящимися жилками вокруг зрачков, обрамлённые тёмной каймой, распахнутые, затуманенные знакомым страхом, он остро впивался в кожу, проникая льдом в кровь. Маар притянул Истану к себе, сжимая затылок.

«Этот выблядок тронул тебя? Взял?»

Асса́ру быстро качала головой, задрожав сильнее.

Пора выбираться из этой грёбаной ямы. Уносить немедленно её отсюда как можно дальше. Маар выпустил её, скинул с себя плащ, закутал им Истану, подхватил её на руки и поспешил к выходу, взбегжал по ступеням, направляясь туда, где их должен ждать Шед. Нужно поторопиться выходить отсюда, потому что Маар уже не контролировал себя. Прочь из крысиной норы. Хрупкая, как тонкий пергамент, Истана прижималась к нему, Маар ощутил, как дыхание её замедлилось, она приходила в себя и уже вертела головой, осматриваясь. Острые кулачки упёрлись ему в грудь.

— Опусти, я могу сама, — попросила, поднимая взгляд на него.

Теперь глаза Истаны напоминали вершины гор Излома, завораживающая игра света на их гранях, сверкают в темноте так же, как и в той харчевне Йенса. Припухшие губы выделялись во мраке на бледной коже ярким пятном, Маар остервенело целовал их. Он скользил взглядом по тонкому телу асса́ру, которую хочет безумно. В ней что-то изменилось, Маар не мог сейчас уловить, он хотел поймать её за руки и притянуть, вытрясти все ответы. Он разберётся во всём чуть позже, когда выберутся.

Шед, выскользнув из левого крыла перехода, присоединился, давая знак, что всё тихо, следовал попятам. Впереди рассеянный свет. Маар выдвинулся вперёд, вытащил с шелестом из ножен клинки, заслоняя и пряча за собой Истану.

Сигнал всё же сработал. Стража обнаружила нарушителей.

Маар перехватил оружие в руках крепче, приняв на себя выбежавших ему навстречу двоих лойонов. Шед оттеснил асса́ру и не вмешивался. Маар вскинул оружие, клинки скрестились, разнося глухой скрежет по переходу. Легко разделался, вогнав один клинок в шею, другого рубанул по уху, раскраивая череп. Повернулся, давая знак Шеду двигаться дальше. Скоро лойонов будет целый рой.

Шли быстро, повороты и коридоры сменяли друг друга — узкие и короткие, широкие и высокие. Нужно выйти из стен замка, а дальше уже проще — скрыться в лабиринте подземных ходов. Точными ударами Маар скосил ещё троих лойонов, расчищая путь, продвигаясь вперёд. Повернули в восточную часть — там меньше всего выставляли стражей. Маар ощущал кожей страх Истаны, чувствовал так остро, словно его спину клевала стая ворон — это сбивало. Воин отгораживался, возводя прочные стены, сейчас он должен быть собран, сосредоточен, он обязан выдрать её из когтей короля, или вечная агония ему обеспечена. От этого осознания внутри росла тьма, она кидалась вперёд, спеша убить и уничтожить. Маар убивал одного за другим выбегающих навстречу лойонов, беспощадно, жестко, быстро. Их прибывало всё больше, преграждая дорогу, но Маар сносил их со своего пути, застилая пол телами, оставляя за собой трупы и шлейф крови. Пока никто не стрелял, значит отдан приказ взять живыми, но страж знал, что стоит им выйти из стен, тогда любые способы остановить их пойдут в ход. Выход приближался неизбежно, и веяло морозным сквозняком — последний поворот, и они на свободе. Ударивший потоком дневной свет в высокий переход замка ослепил. Когда зрение прояснилось, Маар увидел поднявшуюся беготню, услышал короткие приказы, окрики, впереди раздался скрежет — железная клетка входа начала опускаться, закрывая путь. Маар мог убить лойонов сотнями, мог выжечь мозг, сварить, но с железом ему не справится. Решётка опускалась всё ниже.

— Поторопись, — приказал Маар Шеду, подбирая длинный окованный железом щит убитого лойона — они всё ещё пытались задержать, выбегая из боковых коридоров, как саранча.

Маар наскочил на взгляд асса́ру. Пустой и недоумённый, он обращён был на мёртвые, разбросанные по каменному полу тела, истекающие кровью. Это всё её не должно тревожить, но она упорно смотрела. Маар, больше не медля, перехватил её, безвольную и напуганную, увлёк за собой, торопясь пересечь ворота, проскочив под решёткой. Лойоны хлынули гурьбой. Шед, прикрывая Маара и Истану, двинулся за ними следом, вертя мечами в руках, размахивая острыми клинками, холодный блеск стали вспыхивал, ловя блики дневного света, лезвия, как крутящиеся лопасти мельницы, неумолимо достигали уязвимые части тел лойонов, отрубая кисти, шеи, стопы и окропляя снег кровью, только и слышались за спиной вскрики боли, храпы, хруст кости да грубые окрики. Выбежав на широкий открытый двор, Маар прижал Истану к себе, вскинул руку, закрываясь щитом от посыпавшихся на них стрел. Удар о железо, удар. Удар. Ещё. Грохот, скрежет наконечников о железо. Маар глянул через плечо, выискивая в проёме почти закрывшихся ворот стража. Чертыхнулся. Шеда задерживали привратники, не позволяя тому проскользнуть. Маар бросил силу вперёд, выжигая изнутри на расстоянии, помогая выбраться стражу. Лойоны с ног до головы покрыты панцирями брони, но внутри не защищены от разящей силы исгара: они падали, корчась от жуткой боли, от сжигающей изнутри силы. Ворота почти закрылись. Массивная ржавая клетка ещё немного и захлопнется, поглощая кровавые трупы и… стража.

— Шед, твою мать!

Шед, отбившись от последнего лойона, разбежался, упав, кубарем перекатился, проскользнул под решёткой, что жадно и с грохотом грома пудовой тяжести вонзилась острыми зубьями в камни, едва не зацепив. Шед вскочил на ноги, заслоняясь щитом, ринулся к стражу, пронизывая Маара острым недовольством.

— Какая разница, рано или поздно Ирмус узнает, кто пришёл за ней, — бросил Маар, поднимая взгляд на стены.

Лойоны метались, торопясь вниз.

— Быстрее, — поторопил Ремарт.

Беглецы покинули двор, и уже через несколько ворот оказались на другой площадке, более узкой.

Древний колодец «горло Навриема» вырыт в сердцевине замка — вход в подземный лабиринт. Маар упёрся ладонями в край плиты, закрывающей лаз, навалился, намереваясь сдвинуть тяжеловесную плиту. Шед поспешил помочь, припадая своим весом рядом, толкая, надрывая мышцы. Истана молча стояла неподалёку, озираясь по сторонам. Плита поддалась и наконец съехала, опрокидываясь на землю. Шед спустился первым, нащупывая в тусклом свете провала лестницу. Маар подхватил Истану, придерживая, помог спуститься. Бросив взгляд назад, осмотрел двор: крики с одной стороны, хруст снега с другой — лойоны спешили нагнать. Маар развернулся всем корпусом, спустился по лестнице в стылые недра.

Дно колодца топкое несмотря на то, что поверхность земли на много метров промёрзшая. Незамедлительно ринулись по одному из трёх тоннелей, что венами разносились в разные стороны. Следы оставались от их ног, но вскоре земля под ногами отвердела мерзлотой. Снова поворот, ещё один и ещё, и теперь можно не торопиться — их не найдут. Замок оставался позади. Королевская стража будет до самой ночи обшныривать ходы, а они уже будут далеко отсюда.

Истана, понурая, белая, как полотно, сжавшись, шла быстро, стараясь не отставать от мужчин.

«Ещё немного, потерпи, асса́ру».

Поглотившая темнота растянулась в вечность. Маар зажёг приготовленный Шедом факел, освещая давящие, покрытые серебристым инеем стены и низкий потолок. Шаги гулко отдавались далеко вперёд, обрывались в пропасти туннеля. Прошло ещё четверть часа, прежде чем они свернули в другой ход, примыкающий к рудникам, бесконечно длинный. В этих копях когда-то добывали драгоценные камни, выбрав тут всё подчистую, а ходы так и остались. Маар чувствовал закат, давящий и холодный, чувствовал порывы ветра и приближение бури, но они должны успеть выйти до темноты, до того мига, когда поднимется буран. Путь тянулся бесконечно, пока вдруг не повеяло стынью. По мере приближения к выходу, стены становились неровные, ход сужался, сменяясь скальными породами. Впереди показалась долгожданная пробоина, в ней тускнел холодный свет. Шед двинулся вперёд, проверяя безопасность пути. Снаружи их должны уже ждать лойоны Маара и приготовленные лошади. Подав знак о том, что всё тихо, Шед скрылся в белой пелене пурги. Пробоина врезалась прямо между скал, под слоями заснеженных глыб её с внешней стороны не так просто найти. Двое лойонов во главе с Фолком подвели взнузданных лошадей. Поднявшись в седло, Маар подхватил Истану, посадил впереди себя. Их ждал длинный путь, а асса́ру выглядела слишком изнурённой, к тому же одета легко. Она не стала сопротивляться, хоть пыталась не прислонятся к нему лишний раз. Прикрыв её полами плаща Маар в полной мере ощутил, какой тонкой она стала. Страж гнал прочь лишние мысли, стараясь не думать о том, что с ней было все эти дни. Он узнает обо всём позже, главное, что он вернул её себе. Всадники незамедлительно покинули горный кряж что тянулся в северной стороне Навриема, но всё же он был близко, слишком, чтобы задерживаться. Потому, торопясь, погнали лошадей дальше, углубляясь в скалы, прочь от побережья.

Буря поднималась, и порывы остервенелыми потоками качались и шелестели поверх гряды, что царапала брюхо тяжёлого, испускающего снежную крупу неба. Ночь близилась, ночью все следы заметёт — это хорошо, но с её приближением стихия нарастала и изнутри Маара. Она ширилась сгустком жара, проламывая рёбра, от близости асса́ру, от того, как она теперь, уставшая, измученная, разморённая в его жаре, прижималась спиной к его груди, уставшая бороться с самой собой. Маар стискивал зубы, до боли напрягая желваки, терпя резь в паху.

Знакомые Маару очертания местности оповестили о том, что вскоре они прибудут в назначенное место. Спустившись с гор в лесистую лощину, углубились в частокол. Ветер, словно ладони великана, загребал пригоршни снега, засыпая небольшой сруб горной сторожки, что приютился под разлапистыми старыми елями с серыми стволами.

Маар, остановив жеребца, бросил поводья на холку животного. Разбудив Истану, спрыгнул на землю, увлекая за собой девушку. Та едва на ногах держалась, сонно оглядываясь, хмурилась, уклоняясь от пронизывающего ветра. Лойоны повели лошадей в укрытие, Шед направился следом во двор.

Маар повёл Истану за собой, толкнул дверь, войдя внутрь, только тут отпустил девушку. Истана отошла от него ещё на несколько шагов, застыла. Камин сбоку от неё вспыхнул жарче, обдавая ассару горячей волной тепла, обливая её стан золотым густым светом. Снег на плаще таял быстро, мерцая каплями на ткани и на серебре её волос. В голубых глазах Истаны плавился огонь, она смотрела с вызовом и мрачно, сжимая губы, сейчас они были блеклые, бескровные, как и лицо с заострившимися скулами и линией подбородка. Такой острой холодности Маар ещё не испытывал от неё.

— Не ждала, что я приду за тобой? — страж стянул перчатки, швырнув на лавку, притулившуюся сбоку от двери, туда упал и тяжёлый, влажный от снега плащ. Пальцы Маара покалывало от возбуждения, от неровного потока непоколебимости и твёрдости, исходившего от Истаны.

Она упрямо молчала, наблюдая, как он скидывает сапоги, оставляя их у порога, как ступает на шкуры, расстеленные у камина. Дыхание Маара сбилось, как и ритм сердца, когда Истана пошатнулась, но не отринула, не попятилась, оставаясь отважно стоять на месте. Он потянул с себя наручи, тяжеловесную броню: они с грохотом упали на пол. Истана не шевелилась, смотрела неотрывно, смело, хоть и вздымалась грудь в глубоком частом дыхании. Маар не хотел её пугать, не хотел видеть в её глазах лёд презрения, он жаждал найти в них хоть малую крупицу тепла, толику радости, но не стоило ждать от асса́ру подобных чувств, не стоило надеяться, а Маар наделся, в глубине, тайно, пряча от самого себя теперь ставшее таким очевидным. В Колодце, когда целовал её, он почувствовал, что она рада ему, но теперь от этого зыбкого чувства не осталось и следа. Он ошибся, поддавшись на её беззащитность. Расчётливая холодная сучка, ничем не отличающаяся от остальных, воспользовалась его силой умело и холодно. Ответа и не требовалось, Маар прочёл всё по её глазам. Что он в ней нашёл, что гнался за ней, как умалишённый, убивая каждого на своём пути? В ответ ни капли благодарности. Истана пошла за Хирсом. Маару она желала смерти. Под кожу будто калёные спицы вогнали от этого понимания, причиняя боль адской силы. Ревность и злость громом разнеслись по телу, сотрясая его, вгрызаясь в кости гнилыми зубами, кромсая душу, вынуждая Маара корчиться внутри от боли, выворачиваться наизнанку. Истана только вытянулась струной и сжала кулаки, когда он в два широких шага оказался возле неё, угрожающе нависая.

— Хочу знать кто к тебе прикасался, кто брал. Прямо сейчас хочу знать, — он грубо сдёрнул с её плеч плащ, швырнув на пол, обхватил затылок, погружая пятерню в белокурые пряди, сжал в кулак, дёрнул, откидывая её голову назад, вынуждая Истану смотреть на него, сковывая подбородок пальцами.

Их взгляды схлестнулись. Маар ещё не видел столько боли, столько борьбы и презрения, её тонкие крылья носа судорожно вздрагивали, плотно сжатые губы белели возле его губ близко, жарко, слишком соблазнительно и сладко, чтобы удержаться. Он сильнее вдавил пальцы в белую кожу, заставляя смотреть ему в лицо неотрывно. Глаза Истаны заволокло туманом, теперь они потускнели, и в них безжизненно плескался огонь от очага. Беспомощная, отчаянная, ненавидящая его.

— Мне больно, — прошипела она.

Маар усмехнулся ей в губы, опуская на них взгляд. Он так долго ждал этого мига, вожделея, сгорая дотла собственного ада, все эти долгие дни прикованный к постели.

— Разве ты знаешь, что такое боль? — вернул он на неё взгляд. — Расскажи мне, ассару, какая она, может быть, я тебе поверю, может, мы найдём для себя что-то общее, что могло бы нас объединить? Мне ничего не стоит сломить тебя. Разбить ледяные стены, раздавить и стереть в прах.

— Можешь делать что угодно, но ты не получишь меня, исгар, — Истана задрожала, от гнева, от сопротивления, от бессилия, которое она душила в себе, зная, что бороться бесполезно — она проиграет. Знает и жалит сильнее, назло.

— Не хочешь, значит, тогда не будем терять время. Не терпится, когда ты раздвинешь передо мной свои стройные ножки, — прошипел глухо Маар, сдавив пальцами её лицо сильнее, провёл языком по плотно сомкнутым мокрым губам, собирая растаявший снег.

Член дрогнул, вставая колом, рвясь из штанов в готовности скорее оказаться в тугой сочащейся соком дырочке ассару.

Одним рывком Маар поднял её на руки и, перекинув через плечо, направился к лестнице, в несколько прыжков оказался на верхнем ярусе, ногой распахнул одну из дверей спальной комнаты. Истана шумно дышала, сопела и хваталась за его шею, но не сопротивлялась. Маар опрокинул её на постель, упал сверху, не давая вздохнуть, прижался к губам, пронизывая волосы пальцами, расплетая их, зарываясь в белые локоны. Он тянул, кусал, сминал бёдра, груди терзая неумолимо. Истана вскрикивала, пихалась, оттесняла его, царапала — только больше злила, распаляя ещё сильнее. Он целовал ещё нетерпеливее, жадно, торопливо, желая почувствовать, ощутить её вкус, ненасытно глотая этот дурман, выпивая его. Он сел, зажимая между коленями её ноги, стянул с себя одежду, расправив штаны, потянул их с себя, сдёрнул, швырнул в сторону. Истана смотрела на него со спесью и какой-то обидой. Не выйдет, асса́ру, можешь не стараться. Он видел, что с ней что-то не так — изменения были повсюду снаружи и внутри — и сходил с ума от этого.

Маар обрушился сверху, упёрся ладонями в постель по обе стороны от её головы, всматриваясь в синеву глаз. Она устала. Она шла целый день, а он к этому времени не ел сутки и не спал двое, но, глядя на неё, забыл обо всём. Он хочет долбиться в неё, как безумец, одержимый её запахом, её телом, её стонами, впиваться в сладкие мягкие губы и всаживать член в сочную щель всю ночь. Никуда не отпускать. Никогда.

— Всё ещё ненавидишь меня?

— Больше, чем когда-либо, — глухо прошипела Истана, кривясь от его грубых жадных ласк, но он не мог сейчас по-другому.

— Покажи, как ты меня ненавидишь, — прохрипел, прикусывая мочку уха, — я так этого ждал.

— Лучше бы ты задохнулся под снегом, и твои кости изголодали бы те твари.

— Не сомневался, что худшей смерти ты бы мне не придумала.

Маара накрыло диким бешенством, когда он понял, что она привлекает его больше, чем когда-либо. Она привязала его к себе, приковала цепями, своей смелостью, дерзостью, которая его злила и которая восхищала. И даже сейчас она бросалась в этот вихрь отчаянно и отважно несмотря на то, что может пораниться, пострадать, несмотря на то, что стала совсем бледной, и губы потеряли свой цвет. Сейчас она поминала ему раненную птицу с надломанным крылом. Он видел это всё и не мог остановиться сам.

Собрал в кулаки платье, натягивая ткань на её шее, та впилась в белую кожу асса́ру. Маара обожгла ревность даже к этой ткани, рывок, и она с терском лопнула, открывая глазам исгара тело Истаны. По позвоночнику пролилась горячая магма, отяжеляя его. По-прежнему гибкое, изящное, с бледными розовыми сосками, наливающимися кровью только от его губ и поцелуев, манящими, зовущими припасть к ним, кусать и посасывать. Маар склонил голову над её грудью, чтобы скорее ощутить сладость этих вершинок, так чувственно реагирующих на его ласки. Облизал один и второй. Сжал их пальцами, посасывая, начиная тереться членом о её лоно. Да-а-а, его ледяная девочка теперь в его руках, Маар хотел, чтобы она извивалась и таяла ему на пальцы и на член. Истана тяжело дышала, не смотрела на Маара, её грудь волнующе вздымалась, она сжала колени, пытаясь отгородиться от его возбуждения, от его голодного взгляда, страсти, но он рывком раздвинул их снова в стороны, опуская ладони вниз живота, погружая между бёдер. Там горячо и влажно. Маар ввёл палец в её мягкое лоно, потом другой, растягивая, заполняя. Это заставляло его член пульсировать и наливаться кровью. Она текла для него, уже влажная, восхитительная, противоречиво возбуждённая и всё ещё сопротивляющаяся, замораживая исгара взглядом потемневших глаз. Маар резко задвигал пальцами, чувствуя, как она пытается сдержать возбуждение, отодвигая бёдра, сжимается, ещё больше дразня его. Он упёрся в изголовье кровати, таранил её соблазнительное, желанное тело. Входил всё глубже, ощущая, как сжимаются её мышцы вокруг пальцев, как прерывается дыхание, как раскрывается проклятая асса́ру под его натиском, невыносимо упоительно.

Маар склонился снова, лаская затверделые бутоны, дразнил языком, губами, всасывая их, прикусывая, вылизывая, двигая пальцами быстрее, теперь они горели красным. Он поднялся к шее, покусывая нежную тонкую кожу, слизывал причинённую боль и вновь кусал, рвано и нетерпеливо вдалбливая в неё пальцы. Маар жаждал вечно распалять её, он ждал, чтобы она попросила его об этом, призналась, как ей холодно без него, позвала, обняла и приняла его сама, впустила. Но она только отгораживалась, билась, отталкивала, пытаясь отстранится хоть на немного дальше. Член рвался наружу, пульсировал и тяжелел. Маар и сам хотел бы избавиться от этого безумного влечения, голодный и жадный до её тела и запаха, до её судорожных вздохов и стылых взглядов. Маар слишком долго ждал, голод изводил его, скручивая в стальной жгут, бросая в нетерпение. Он хотел драть её, врываться и слышать её стоны. Хотел её всю и повсюду. Каждое её крошечное узкое отверстие трахнуть и заклеймить кожу поцелуями, укусами. Подчинить и завладеть. Маар раздвинул её ноги шире, распластав перед собой, как бабочку. Истана продолжала упираться: сжимала колени, ударяла кулачками в его грудь. Маар, обхватив член, провёл сочащейся смазкой головкой по её нежным складкам, содрогаясь и стискивая зубы от бьющего наотмашь возбуждения, потёр концом о складки, раскрывая их для себя, наслаждаясь мягкостью и теплом. Он медленно ввёл член вглубь, ощущая тугой захват её стенок. Узкая, горячая, трепещущая от его напряжения. Никто не брал её, не имел, только он, Маар. Взрывом разлилось по телу удовольствие, так, что он судорожно глотал её запах чистый, родниковый. В глазах потемнело, когда он погрузился ещё глубже, протискиваясь, проталкиваясь вперёд. Мука слишком невыносима, слишком сладка, чтобы сдерживаться, он рывком толкнулся, сжимая в пальцах сладкую грудь, размеренно отвёл бёдра назад и резко толкнулся вновь, держа Истану в руках. Ещё и ещё. Она рвано выдыхала от каждого мощного толчка, комкая простыни в тонких пальчиках, смотрела, как он всаживает член в её нежную плоть, кусала губы и вздрагивала. Удар. Удар. Удар. Маар распинал, её вторгаясь возбуждённо, неконтролируемо, всаживаясь член до упора безжалостно, жадно, неистово. Он может разорвать её своим толстым длинным членом, но асса́ру принимала его не первый раз, её тело подготовлено для его, и он чувствовал этот тугой захват каждый раз, тараня её собой.

Маар склонился к её губам. Истана упрямо увернулась, не позволяя целовать её, и он лишь прижался к её влажному виску, слизывая соль.

— Не хочешь, — прошипел он и перехватил её ноги под коленями, закинул к себе на плечи, теперь вдалбливаясь глубоко, беспрерывно, не останавливаясь, раскачиваясь твёрдыми толчками, пронзая её на всю глубину так, что его яйца бились о её промежность.

Истана вздрагивала под ним, поджимая дрожащие губы, приоткрывая только для того, чтобы упрямо их сомкнуть, прокусывая до крови.

— Ненавижу тебя, ненавижу и за то, что ты делаешь со мно-о-ой, — по её вискам потекли слёзы поблёскивая на ресницах.

Маар снова попытался захватить её губы, впиться и драть её так без остановки, но Истана вновь увернулась.

— За что Ирмус посадил тебя в Колодец? — сомкнул он пальцами тонкое горло, перекрывая воздух, не останавливаясь, входил в неё, чуть сдавив шею, — ответь мне, или я тебя заставлю говорить.

Истана прикрыла ресницы, принимая его, невольно погружаясь в наслаждение, изогнулась дугой, часто дыша, постанывая, не в силах остановить пытку. Маар ослабил хватку, позволяя воздуху проникнуть в грудь.

— Я ничего тебе не скажу, — задыхаясь, ответила она.

Маар толкнулся языком в её рот, и тут же проступила кровь — Истана укусила его, но это не остановило его углубить поцелуй, заполнить, подчиняя её себе. Маар вышел из её мокрого горячего лона, перевернул Истану на живот, глядя, как она беспомощно мнёт простынь. Кожа Истаны сейчас казалась сияющей, как жемчуг, блестя от пота. Кожа Маара напоминала бронзу.

Страж запустил пальцы ей в волосы, собирая в кулак, наматывая, потянул на себя, проталкивая руку под живот, вынуждая прогнуться в пояснице и приподнять для него бёдра. Во рту стало сухо, Маар туго сглотнул. Глаза исгара потемнели беспросветно — один взгляд на разбухший клитор, на покрасневшие складки плоти, на нежную кожу, на эти влажные от соков лепестки, набухшие, дурманящие, призывающие прильнуть в ним губами и вылизать всё.

— Повтори ещё раз, как ты меня ненавидишь, асса́ру, — Маар склонился, захватывая губами плоть, втянул в себя, чуть прикусывая, проник языком, тараня пульсирующие стенки лона.

— Ненавижу! Ненавижу! Не-на-а-а-вижу… — всхлипнула Истана, бессильно зажала в кулак простыни, ткнувшись лицом в постель, сдавливая рвущийся стон в горле.

— У тебя очень хорошо это получается, Истана, сожми ещё, сильнее, туже. Я так скучал, невыносимо скучал.

Маар продолжал настойчиво растирать её пульсирующую плоть пальцами, вылизывать языком, а потом выпрямился, ввёл разгорячённый с вздувшимися венами член, плавно толкаясь в узкое отверстие лона, обжигающе горячее. Истана уже не шипела, а рвано и обречённо постанывала от его проникновения. Маар огладил её талию, скользя ладонями вверх, накрывая, сжимая груди, начал таранить беспрерывно, скользя членом по набухшим складкам лона, дёргая девушку на себя, насаживая резко, жёстко, щипая, растирая, замирая на несколько мгновений, чувствуя спазмы подступающего удовольствия. Член, мокрый от её соков, поблёскивал в тусклом свете, со шлепком проникал в неё вновь и вновь. Маар сам начал стонать, чувствуя, как Истана сдаётся под его напором, раскрывается, впуская его внутрь, но только для того, чтобы с силой сжать его собой, словно назло, вынуждая долбиться в неё ещё исступлённее и размашистее, отводя бёдра, замирая и вторгаясь снова, вгоняя член до самых яиц. Тугая, какая же она тугая. Маар жадно глотал воздух. Ритмичные сокращения вокруг его члена ввергали в блаженство, лишали воздуха и отпускали, чтобы напрячься до предела и вновь пуститься в бешеный темп. Пытка. Но чем ближе подступал к горлу ком наслаждения, тем явственней сквозь пелену билось что-то другое, что-то, что протискивалось в него, разносясь по телу жалящим, как угли, жаром, вынуждая напрягаться ещё сильнее.

— Что с тобой? — склонился Маар, прикусывая шею Истаны.

Рваное дыхание асса́ру спадало с губ, она не могла ничего сказать, задыхаясь, её губы стали бурыми, как виноградное вино. На её покрытое потом лицо налипли волосы, Маар убрал их, скользя губами по виску.

— Говори, что с тобой? — зарычал он, ударяясь о её бёдра быстрее, резче, проникая полностью, сжимая шею пальцами, вынуждая её приподнять ягодицы выше, чтобы он мог свободней трахать её, ныряя пальцами в тугое колечко, двигаясь всё быстрее, больше чувствуя её жар, непонятный, колющий.

Глубокие жёсткие толчки всё больше наполняли тело жжением, из глотки Маара вырывался животный хрип. Он чувствовал перемены, но не мог остановиться на такой предельной скорости, когда его вот-вот разорвёт на куски от пика. Дыхания разносились в унисон — её всхлипы с его громкими стонами. Маар толкался до упора, надавливая на изгиб спины, теперь яйца бились об её мокрую текущую щель. Маар взорвался, содрогнувшись от сильного оргазма, кончил долго и протяжно, сминая ягодицы Истаны, выплёскиваясь горячей струёй под замедляющиеся толчки и обрывистые дыхания, медленно погружаясь в топкое марево. А вместе с тем по коже полз лёд, и тогда его сотнями спиц прострелило понимание истинной причины её изменений. Что-то странное там, где его член толкался в само чрево. Непрерывное движение, трение, сильные удары — они приближали Маара к чему-то… тёмному.

Он стиснул Истану, часто дышащую, ещё не очнувшуюся от оргазма, ощущая, как что-то горячее пульсирует внутри неё, обжигая головку его члена, разгоняя по телу волны колючей дрожи и простреливающие импульсы. Маар в последний раз ударился в её лоно, вынуждая асса́ру всхлипнуть и очнуться, рывок ещё рывок, и он выскользнул. Из заполненного лона потекло по бёдрам горячее семя, пролившееся из вздрагивающего от бешеной пульсации члена.

Истана утихала, глотая воздух, мокрые ресницы дрожали, тонкие крылья носа трепетали от того, как шумно асса́ру тянула в себя воздух. Она молчала.

Маар опустился на неё, опаляя дыханием мокрый висок, потянул за волосы:

— Зачем Ирмус отправил тебя в Колодец?

По щеке асса́ру потекли прозрачные слёзы. К`ни`го`ед`.`нет

— Он хотел… лишить меня, — прохрипела, сглатывая ослабшим голосом, собираясь в целое, — …он хотел лишить меня ребёнка, которого я ношу.

Маара будто опустили в самые недра пекла и вернули назад, он ощутил, как кожа опадает с него ошмётками, причиняя непереносимую муку. Это невозможно.

— Что ты сказала? — встряхнул грубо, дёргая волосы, вынуждая Истану скривиться.

Он не может иметь детей! Его кровь мертва. Об этого говорил колдун. Ни одна сука от него не понесла — не могла. Маар смотрел на Истану и не видел ничего, кроме пульсирующего кровавым пятном, разливающегося перед глазами собственного ошеломления. Она — асса'ру. Эта бездушная сука могла зачать от него. Могла? И то, что внутри неё — его, его часть, его кровь, Маар не сомневался в этом ни доли мгновения, ощущал в горле этот запах, этот след, жжение, он проникал под самую кожу, вливаясь в его кровь, соединяясь. Маар выпустил Истану и резко развернул её к себе, навис глыбой, оглядывая её лицо, расширенные от испуга зрачки, дрожащие губы. Придавленная, распятая под ним… То, что увидела она, вынудило ассару сжаться и затрястись.

— Нет. Не надо, — выдохнула с надрывом… — Ты не причинишь вред. Нет. Оставь, прошу. Прошу. Маар! — обвила руками его шею, прижимаясь тонким телом, но Маар её уже не видел.

Я взяла его ладонь и опустила себе на живот. Ты же чувствуешь…

В какой-то миг в Мааре что-то изменилось, ярость в его глазах разлетелась на ослепительные осколки, со звоном ударяющиеся обо всё вокруг, вонзающиеся в меня. А мне сделалось больно внутри до слёз и до нехватки воздуха — он погубит, погубит свою частичку. Мне, зажатой в горячих руках исгара, с трудом удалось собрать себя воедино из тысяч хрупких частиц своего самообладания. Он это сделает, оборвёт связь. Внутри меня всё перевернулось и сузилось до трепещущей точки. Маар убрал резко руку. Я взвилась, села на его колени сверху, обняла за сильную шею, слышала, как бухает его сердце. Заглянула в лицо, чувствуя усиливающее жжение в глубине живота. Обняла отчаянно за плечи, пронизывая пальцами тёмные волосы на затылке, посмотрела в глаза, пытаясь прорваться через эту холодную черноту, но он меня как будто не видел. Глаза Маара поглотила тьма, смолой разливаясь по радужке, чёрные зрачки-провалы поглощали меня, вынуждая задыхаться. Внутри него творилось что-то страшное, что-то, что заставляло нутро сжиматься и неметь, пробуждая внутренние инстинкты: защититься, сберечь, бежать прочь, потому что гибель неизбежна. Но бежать было некуда. Окаменевшие пальцы исгара вдавливались в моё тело, причиняя боль, и жгли, оставляя следы, но я этой боли не чувствовала, я чувствовала боль внутри — он пустил свой огонь в меня, он выжжет всё, выжжет ту жизнь, что зародилась во мне. Но я этого не хочу!

— Я не позволю тебе этого сделать, — голос хриплый, надсадный, дрожащий, глаза затуманились, слёзы обжигают щёки.

Я провела рукой по щеке Маара и припала к его жёстким неумолимым губам горячо и отчаянно, сама. Я не понимала, что делаю, поддалась своему порыву, безумству. Впервые я готова была принять. Приникла увереннее к огрубевшим губам, которые совсем недавно с таким жаром и упоением скользили по моему телу, лаская и целуя. Маар задрожал, ответил, обхватил мою талию, и я прижалась к нему теснее, опуская руку по бронзовому рельефу его торса, ниже, скользя пальцами по жёстким волосам, оглаживая каменную плоть, горячую и пульсирующую, не умещающуюся в моём захвате, вздрогнувшую под моей ладонью. Дыхание Маара сбилось и сделалось тяжёлым. Он обхватил меня, жёстче стиснул, сжимая лопатки, плечи, забываясь, впиваясь в мои губы жарко, ненасытно. Я твёрдо водила пальцами по оплетённой взбухшими венами плоти быстрее и резче, чувствуя, как он увеличивается и наливается стальной силой и огнём. Он весь горел и жаждал меня, я это ощущала кожей, чувствуя, как толкается и нетерпеливо рвётся в меня его сила и страсть, заполняя. Загорелась сама, обхватив его член у снования, приподнялась и плавно опустилась, насаживаясь на него, обвила руками шею, удерживаясь, вдавливая пальцы в его литые плечи. Взгляд Маара смягчился будто, он продавил меня пальцами, клеймя ожогами, рванул на себя, зашипев в висок, выпустил, обхватывая крепко мой затылок, зарылся пальцами в волосы. Шумно вдыхал их запах. Гладил обжигающей ладонью плечи, медленно скользя внутри меня, заставляя содрогаться от волн наслаждения. Я задвигалась навстречу, приподнимаясь и опускаясь, чувствуя в себе твёрдость, наполненность, обхватила его член внутри и вновь приподнялась, плавно скользя в неспешном ритме, сжимаясь, потираясь, двигаясь всё быстрее, размереннее. В то время как Маар каменел, вынуждая подпрыгивать на нём, исга́р не вынес этой пытки, подхватив за бёдра, пронизывал резко, быстро, подбрасывая меня твёрдыми толчками. Ещё и ещё, вгоняя член на всю длинны, в самую глубь до основания, так что внутри меня всё вздрагивало и плавилось, разносясь жаром по телу, блаженный туман заволок голову, и в рту стало сухо.

— Его не должно быть… — выдохнул Маар, продолжая нанизывать меня на себя. Слова хлеще удара, страшнее самой смерти, жестоки, холодны и безжалостны. — Он убьёт тебя, а я никому не позволю это сделать, ты моя собственность, и я решаю, оставить тебе жизнь или убить.

Мне страшно и больно, по-настоящему, в самом сердце. Как он может такое говорить?

— Это твой ребёнок… — вскрикнула я, когда он очередной раз проник так глубоко, что я невольно выгнулась, сжалась и расслабилась тут же, сотрясаясь от удовольствия, теряя речь, впуская его протолкнуться ещё глубже.

— Это неважно, асса́ру, — ответ дался ему уже с трудом.

Я всхлипнула, ткнувшись лицом в его шею, почти проклиная его за эту невыносимо сладкую и жестокую пытку. Проклиная себя за то, что мне не хотелось сейчас сопротивляться. Я закрыла глаза, проваливаясь в спасительную темноту, чувствуя, как моего виска коснулись его губы. Маар мягко сковывал мой подбородок пальцами, поймал мои губы своими и настойчиво толкнулся языком внутрь. Он завладел моим ртом, посасывая и облизывая губы, вновь толкаясь вглубь. Я втягивала его язык, лаская своим, одновременно чувствуя, как он быстро проникает в лоно, наполняя меня горячим влажным возбуждением, вынуждая соединиться с его ритмом и раскачивать бёдрами в такт его движениям.

Моё тело послушно выгибалось навстречу Ремарту. Пальцы сами зарывались в его жесткие, густые как смоль волосы. Захлёбываясь от накатывающих тугих волн блаженства, я насаживалась только для того, чтобы ещё полнее ощутить его внутри себя, жаждала его так голодно, что невольно это меня напугало саму — ещё недавно я так отчаянно боролось с этим, а теперь… Я ахнула, почувствовав головку его члена, упирающуюся в самую глубину, по телу разносилась горячая дрожь возбуждения и удовольствия. Это так невыносимо приятно, что я начала стонать, не сдерживаясь. Выгнулась, раскрываясь сама перед ним. Каждая мышца напрягалась, от каждого проникновения сокращалось лоно, всё тело болело, и эта сладко-горькая мука сводила с ума, топила в океане блаженства, вынуждая стенать и биться в конвульсиях. Мгновение замерло, как натянутая тетива. Маар, подбираясь к пику, оторвался от моего рта, тяжело дыша, кусал мою шею, издавая громкие стоны, напрягаясь до стали, дёргая на себя с остервенением, не в силах контролировать себя.

Я прикусила губы, запрокинув голову, чувствуя, что ещё немного, и я разобьюсь, сжимаясь горячей пульсацией вокруг его толкающегося в меня твёрдого члена. Толчок, ещё толчок. Меня переполнило восторгом и вытеснило куда-то ввысь, вынуждая хватать воздух ртом, хвататься за исгара. Лоно пульсировало, туго обхватывая плоть Маара, горячей влага растекалась между моих ног. Маар содрогался внутри меня, бушевал, разнося моё тело в клочья, выплёскиваясь до конца вязко, горячо и туго в стенки разгорячённого лона. Сладостная наполненность затопила меня до дрожи. Стоны постепенно переходили в судорожные всхлипы, слишком сильным был всплеск, чтобы сдерживать это внутри себя. Пульсирующие сокращения и глубокие толчки закончились жарким взрывом внутрь меня. Я бессильно прижалась к мускулистому телу Ремарта, охваченному огнём возбуждения и яркого оргазма. Дышала жадно, сотрясаясь от мощной разрядки, прокатывающейся по коже горячей дрожью. Сглотнув и немного очнувшись, я заморгала часто, выдыхая в его горячие губы, чувствуя под ладонями жар вибрирующих тугих мышц стража. Маар потянул меня за собой, опрокидываясь на спину, укладывая меня на себя, выскальзывая. Я привычно ощутила выталкивающуюся из лона густоту тепла, что растеклось вязко между ног. Сил не осталось ни говорить, ни двигаться — каждая мышца тряслась в изнеможении. Распластанная, истерзанная до ноющего болезненного томления, разливающегося по моему животу и ногам судорогами, я чувствовала, как усталость быстро утягивает меня в сонное марево.

Из недр дома начали доноситься звуки и мужские голоса, но я уже ни на что не реагировала, утомлённая и взмокшая, лежала неподвижно на вздымающейся, распалённой дыханием груди исга́ра. Маар гладил моё плечо, его крепкая ладонь шелестела по коже — успокаивала. Дыхание скользило по виску птичьим пером. Ремарт вдруг замер, перестав касаться, пошевелился, беря мою руку, которую я прижимала к груди, в свою горячую и сухую. Я задержала дыхание в ожидании, но исгар, передумав о чём-то, выпустил.

— У тебя несколько часов, чтобы отдохнуть, — сказал он, отстраняясь.

— Куда мы направляемся? — спросила, едва ворочая языком, страшно хотелось пить, но не было сил пошевелить даже пальцем.

Ремарт сел. Я смотрела на его сильную, блестевшею от испарины спину, даже через усталость я не могла отлепить от него взгляда, хотелось смотреть, изучать идеальное тело, касаться руками основания шеи, рельефа лопаток, впадин на пояснице, ощущать движения и перекаты мышц под ладонями. Наверное, я опустошена до такой предельной степени, что хочу подобного после того, что мне пришлось испытать от него.

— Узнаешь, но не сейчас.

Маар чуть повернулся, бросая через плечо быстрый взгляд, но я успела уловить жалящий блеск в чёрных глазах. Он поднялся резко с постели.

Перекатившись набок, сквозь тяжёлую поволоку ресниц я наблюдала, как исга́р одевается, двигаясь по комнате легко и бесшумно, плавно, словно барс, почти сливаясь с полумраком, страшась и восхищаясь тем, сколько в нём силы, мощи, красоты, жёсткости и изящества. Столько же, сколько и жестокости… Животной и человеческой… Притягательной…

Положив голову на руку, я закрыла глаза. В комнате было душно и влажно от наших тел и дыханий. Густой пряный запах Маара стал слишком острым для меня, я осязала, как он обволакивает и будоражит, тяжестью ложится на всё тело, невидимой оболочкой пеленает в кокон, давая чувство защищённости, укрытия, где меня никто не тронет, где могу не тревожиться. Странно и невозможно… только недавно мне хотелось бежать от него прочь без оглядки, прочь от его гнева, взгляда, безжалостности, тьмы, теперь хотелось остаться в этом бессильном состоянии рядом с ним.

Моё тело стенало, кожа, покрытая укусами, саднила и горела, как и губы, и соски, и лоно, в голове шумела кровь, тело требовало отдыха, слишком большая была нагрузка, а впереди, по-видимому, сложный путь. Ведь теперь, куда бы мы ни направились, нужно как можно быстрее оказаться дальше от Навриема…

Створка скрипнула — Маар ушёл, а я почти сразу провалилась в чёрный омут, ныряя на самое илистое дно.

Всё же мой сон был беспокойный, не покидало ощущение, что меня преследуют, идут по пятам, покушаются на мою жизнь, пытаясь отнять самое дорогое у меня, я, просыпаясь в зыбком страхе и онемении, часто дышала сквозь толщу, слыша голоса снизу, клала руку на живот, вспоминая причину своих тревог, и тогда страх уходил, и делалось невообразимо хорошо. Новые, ещё неведомые мне ощущения, чувства поднимали и колыхали во мне солнечные тёплые волны, что омывали меня, давали новые силы. Я проснулась от тягучего съестного аромата. Пахло так вкусно, что внутри спазмом завязался желудок, требуя еду. Голод сквозь дрёму остро заточил, до проступающей слюны во рту, выводя окончательно из сна.

Я открыла глаза, мутным взглядом осмотрев комнату, в которую Маар принёс меня, замечая обстановку: брусчатые стены, деревянный шкаф, стол, кровать — обычная мебель, видимо, это сторожка, перевалочный пограничный пункт, где могли остановиться путники после изнурительного перехода через горы.

Внизу всё так же слышались голоса, гулкие и неразборчивые.

Я приподнялась, скользя взглядом, выискивая одежду, и тут же вспомнила, что от неё остались только рваные клочья, испачканные чужой кровью. Едва только разразилась гневом, проклиная исгара, что он порвал платье, оставив меня голой, как вдруг обнаружила на стуле свой походной мешок. Даже остолбенела от удивления. Маар видимо принёс его, а я даже не услышала, так крепко спала. Тесно вдруг сделалось внутри от того, что страж мог принять это во внимание. От одного воспоминания об исгаре и о том, что произошло в этой комнате, зыбкая дрожь прошлась по позвоночнику.

Прикрывая руками грудь, будто тут был кто посторонний, я поднялась. Несмотря на то, что короткий сон принёс мне отдых, каждая мышца отзывалась болью, и тело, будто деревянное, тяжёлое, неповоротливое, как после длительного физического труда, плохо слушалось.

Оказалось, для меня было уже всё приготовлено: и родниковая вода, и чистые полотна, а на столе, накрытый полотенцем… ужин?

Торопливо собрав волосы и закрутив на затылке в узел, прежде сполоснула лицо и всё тело, что было покрыто бесчисленными отпечатками пальцев Маара, смывая следы нашей близости.

Прохладная вода разогнала остатки сна, голова стала вовсе ясной. Расходившись, я поняла, что и не всё так плохо, как казалось изначально, даже ноющая боль из мышц ушла, они обрели пластичность.

Бросив мешок на постель, вытряхнула все вещи, вываливая пёстрые одежды, те платья из лавки Улрике. Сверкнуло в тусклом свете масляной лампы и зеркало. Я подобрала его, заглянув, признаться, с опаской. И чуть не выронила из рук, с той стороны была не я и я в то же время. Черты моего явно похудевшего лица заострились, делая скулы резче, как очертилась линия подбородка и нос… Глаза казались очень большими, и в них стылые озёра, покрывшиеся тонким льдом, морозные, глубокие и… сияющие изнутри, как драгоценные камни. Они пугали даже своей какой-то неестественностью и в тоже время оголённостью. Но радовал румянец на щеках и насыщенный малиновый цвет губ.

Я вздрогнула и чуть не выронила зеркало, когда послышались ещё чьи-то чужие голоса внизу — кажется, прибыл кто-то, и я поторопилась, расправляя льняную сорочку и самые тёплые, что были в моём гардеробе, платья.

Одевшись и приведя волосы в порядок, подошла к столу, сняв белое полотенце с мисок. От ударившего в нос аромата жареной лосятины и сладко-терпкого вина я едва в голодный обморок не рухнула, так хотелось есть. Я, не думая, опустилась на стул, взявшись за приборы, разрезала ножом мякоть. Мясо таяло на языке соком, растекаясь по горлу — такой вкусной еды я ещё никогда не пробовала. Я никогда не наслаждалась с таким упоением вкусом еды, так что голова кружилась. Запивала маленькими глотками вязкого смородинового вина. Я съела всё до кусочка. Приятная тяжесть и лёгкий хмель значительно меня приободрили, и я готова была пуститься в путь прямо сейчас. Вытерев губы полотенцем, я поторопилась.

Собираясь с мыслями, быстро сложив всё в мешок, оставив его на кровати, я вышла из комнаты, пройдя той же лестницей. Внизу ярко горел камин, лойоны переговаривались, что-то обсуждая, я не сразу вникла в суть разговора. Но когда Фолк упомянул имя короля, я невольно замедлила шаг.

— …сегодня они казнили повитуху.

Дыхание застряло комом в горле. Всё-таки Ирмусэто сделал…

Втянув в грудь больше воздуха, я вышла в общую комнату, пропитанную духом мужицких тел, пота и вина. Лойоны, сидящие вокруг камина перед заставленным яствами столиком, стихли, вгрызаясь в меня взорами. Маар, что сидел в кресле расслабленно и одновременно напряженно, ободрал меня хмурым взглядом, опаляя огнём недовольства и чего-то острого, безумного. Ревности.

Маар оторвал взгляд от Истаны, понимая, что тонет в этих ледяных безднах её глаз, отвернулся, отпил вино, с грохотом поставил кубок на стол, устремляя взгляд на огонь, наблюдая краем глаза, как Истана присела чуть поодаль в свободное кресло.

— Кто-то должен ехать вперёд, кто-то — назад. Фолк, ты поедешь дальше на север, ты, Улф, будешь следовать позади, — заговорил он.

Шед искоса глянул на асса́ру.

— Ты, Шед, останешься со мной, — перехватил Маар его взгляд.

Страж коротко кивнул. Несомненно он понимал истинную причину такого разделения — не только обезопасить путь, но разогнать чужие взгляды подальше от собственности предводителя. Маар не нуждался ни в ком, у него достаточно силы, чтобы справится одному, но недостаточно глаз, где-то он может недосмотреть, а позволить себе такую оплошность страж не мог.

— Как доберёмся до Эмирандских холмов, возвращайтесь в Наврием.

— Думаешь, король погонится? — спросил Улф.

Маар поднял взгляд на лойона. Ещё как погонится. Если он хотел вытравить асса́ру, то он пойдёт до конца. Он не оставит всё так, он слишком жадный до своей власти и трусливый. Трусливый пёс не может оставить угрозу, не уничтожив её в зародыше. Страх порождает жестокость… К тому же Ирмус наверняка точит топор, чтобы обрушить на шею тому, кто пошёл против него. Маар на мгновение представил адское бешенство в глазах короля. Маар ван Ремарт стал его личным кошмаром, теперь уже наяву. Ирмус пойдёт попятам до самого Излома, чтобы избавиться от своего страха.

Мужчины обсуждали детали. Маар возвращал взгляд на Истану вновь и вновь, подмечая новые изменения в ней. Сейчас, после отдыха, её кожа стала светлее, цвет глаз — насыщеннее, а взгляд — мягче? Чепуха!

Впервые Маара выбило из строя, снесло с обочины, и он сорвался вниз, в пропасть, потеряв опору под собой, когда услышал от неё то, чего никак не мог ожить. Всё, что угодно, но только не это. Она беременна от него… Маара жгла эта мысль, пронизывала острыми шипами до самых костей так, что ломило грудь от жара, от нехватки воздуха, от непонятных ему чувств, совершенно путанных, неконтролируемых. Внутри него бурлил вулкан. Он закипал гневом от её упрямства, борьбы, и в тоже время её ранимый вид вынуждал тут же смягчаться. От одного воспоминания, как асса́ру бросилась к нему на шею, насаживаясь на его член, разрядом молнии простреливало позвоночник до самого основания, вынуждая его остро возбуждаться. Вожделение переполняло его каждый раз, когда думал о ней. Когда она находилась рядом, он мысленно трахал её, как хотел. Её близость дурманит, как запах самого изысканного цветка.

Страсть хмелем текла по венам, ошпаривая изнутри ядом, заставляя терять ум. Маару бешеным усилием воли приходилось сдерживаться, чтобы не раздавить её своей одержимостью. Сдерживаться, чтобы прямо сейчас не унести обратно в комнату и отыметь. Жаль, что у них так мало времени… БЕРЕМЕННА ОТ НЕГО.

Маар после того, как вышел из комнаты, не знал, за что взяться. В первую очередь нужно было обсудить путь, но в голове билась чёртова асса́ру! Маар чувствовал в ней плод остро, хлёстко, слишком осязаемо, чувствовал свою кровь в ней и на расстоянии. Гнев разливался тьмой, давил на череп. Он давно свыкся, что у него не может быть продолжения, что он — ОДИН. А эта асса́ру вздумала ещё защищаться, просить его о пощаде. Зачем она это делает, ведь она так ненавидит его, презирает… Маар не понимал. Его слепила ярость, он готов был убить прямо там в комнате, сразу, не раздумывая, уничтожить то, что было в ней, но её глаза, большие, чистые, умоляющие, ударили под самый дых. А потом её объятия… как она потиралась о его тело, ласкала его член дрожащими пальчиками, возбуждая до умопомрачения, обезоруживая его. Ей удалось взять себе управление над ним, контроль, и Маар злился безумно. Злился и на то, что она вышла из комнаты, и сейчас на неё глазели все. Страж бурно ощущал, как она рождала в лойонах желание, и это наказание и пытка, самая страшная для него. Он мог убить сейчас тех, кто решился ему помочь. Потому что они сейчас все глазели на её губы, на изгиб шее и хотели её, пусть неосознанно, не понимая, влияния её, но их кровь бурлила от вида её глаз и сочного тела, облачённого в золотистое платье, облегающее её формы, от блеска жемчужных волнистых волос, от её запаха, что был сейчас таким густым и ярким, как нектар. Разве Маар позволял ей выходить и сидеть с ними в одной комнате?! Ассару назло это делает, чтобы взбесить его.

Ревность раскалёнными шипами вонзалась под кожу, прошивая его насквозь, и он с силой сдавливал подлокотник кресла. Маар ревновал и к тому, что было сейчас у неё внутри. Невыносимо наблюдать, как плод забирает у неё силы, тянет, выматывает, владеет ей. Нет, он не мог знать наверняка, насколько опасно то, что зародилось в ней, но Маар ощущал его силу, и это что-то было сильнее, чем он сам. Маар избавит её от этого. Ассару должна принадлежать только ему. Она — ЕГО. И ничья больше. Он не позволит забрать её, он не позволил королю и не позволит той силе, что сейчас внутри её. Не позволит никому.

Буря стихала, переставая бить в стены. Маар дал команду лойонам собираться в путь, нельзя больше оставаться здесь. Ищейки короля, Маар не мог недооценивать, могут их выследить. Теперь он не сомневался, что его путь через Излом, за границу, туда, куда псы его высочества не сунутся никогда.

Погасив камин и водрузив вещи на лошадей, небольшой отряд поднялся в сёдла, покинул сторожку.

Глубокая ночь скрывала путников. Кони двигались медленно, бороздя сугробы. Маар то смотрел на верхушки сосен, что макушками пришпиливали тяжёлые плотные облака, то вглядывался в частокол неподвижным взглядом. Если повезёт, то с нойронами они не встретиться до самого Излома. Но что их ждёт за щитом? Маар не мог знать наверняка. Он знал только то, что туда отправляют неугодных королю, изгоняют предателей или просто опозоривших род наследников. И оттуда никто не возвращался. Земли за Изломом не изведаны, но Маар помнил слова матери о тех местах. Ледяные пустоши, как она называла их. Она много раз порывалась туда сбежать, и её ничто не пугало. Она бы так и сделала, но не успела… Её поймали и жестоко убили. Его мать была ведьмой, она родила Маара и осталась жива, хотя много раз упоминала, что роды дались ей тяжело, и только собственное ведовство помогло женщине выжить.

Маар взглянул на асса'ру, что ехала поблизости, на её руки в перчатках, как она сжимает тонкими пальчиками поводья, держит спину прямо, словно она не шла весь день вчера и не трахалась с ним полночи до умопомрачения. Но как бы то ни было, Маар решил, он избавит её от ноши. Он сделает путь очень нелёгким, не будет давать ей отдыха, загонит до полусмерти, и она, ассару, скинет его.

Истана, почувствовав горячий тёмный взгляд исгара, повернулась, взволнованно посмотрев на него. Маар отвернулся, поддел пятками жеребца, пустил вперёд отряда, подстёгивая остальных поторапливаться.

Горизонт над лесом окрашивался холодным розовым отливом, предвещая скорый рассвет. Но остановки запрещены, им нужно будет углубиться в лес уже к вечеру.

Ирмус вглядывался в снежные дали, чуть прищурив глаза. Лойоны задерживались, и всё ещё не было никаких известей о поимке беглецов. Единственное, о чём он горько сейчас сожалел — это о том, что не убил асса́ру, доверившись этой проклятой повитухе. Вздумала солгать ему. Плод давно бы был мёртв, а теперь… Ирмус стиснул кулаки. Он найдёт их. Признать, был удивлён, что Ремарт пришёл за своей сучкой. Маар ван Ремарт… Ирмус сделал ошибку, точнее, не устранил одну маленькую помеху — убить стража стоило сразу, как только Ирмус получил власть.

Но тогда он был ещё слаб, под покровительством своего стареющего отца. Тот влиял на него, Ирмус этого не скрывал и понимал сейчас отчётливо. А отец опекал молодого воина, взятого из приюта, найдя в нём что-то ценное для себя. Несомненно, Ремарт был силён, иначе Ирмус не ходил бы сейчас из угла в угол, ожидая, что исгара приведут живым. Ремарт в замке положил много воинов, пролив кровь, теперь у Ирмуса есть значимые основания казнить его. И наконец избавиться. Девчонка послужила на его благо, Ирмус даже готов был оставить ей жизнь. Да и жаль отрубать такую прелестную головку. Не даром ходили легенды, что дочери Ильнар красивы, их красота холодная, ледяная, опасная, а сами они ядовиты. Он оставит её у себя, в своём питомнике, тем более, как сказала повитуха, этих прекрасных дев больше не осталось в землях Навриема. Было бы неразумно убивать её, не потешившись самому, не поиграв ей. Хоть Ремарт превратил её в свою личную шлюху, заимев, как свою собственность, только он забыл, кто истинный хозяин судеб. Ирмус напомнит ему.

День тянулся к закату. Сизо-тёмном мареве кровавым пятном плавился в морозном тумане алый диск солнца, предвещая сильные морозы. Ирмус должен избавиться от ублюдка, что носит асса́ру. Обязан. Иначе появится тот, кто будет угрожать его династии, его власти. Он не может этого допустить. Нет. От злости Ирмуса ощутимо потряхивало, а с ним такое бывало редко — внешне проявлять своё состояние не в его нраве. Но нетерпение и волнение жгли углями в груди, он даже стискивал зубы и скрежетал ими.

Возле дверей послышалась возня, слуга донёс о том, что предводитель вернулся. Ирмус разрешил ему войти. Сам проследовал к трону, опустился в него, положив ладони на холодные дубовые подлокотники с резными символами. Ирмус сжал их пальцами, предчувствуя неудачу.

Стража впустила Регнера — одного из лучших военных предводителей его армии. Звеня металлом ножен, мужчина прошёл через зал. Подтянутый, плотно сбитый, размашистый в плечах, с тяжёлой медвежьей походкой, он приблизился к трону, зажимая шлем в руке, поклонился, выпрямляясь.

Читай на Книгоед.нет

— Говори.

— Они скрылись. Мы прочесали горы от края до края.

Пальцы короля, унизанные кольцами, дрогнули. Костистое желтоватое лицо Регнера покрыла мрачная тень. Блеклые глаза под низкими бровями подёрнулись едва видимой тревогой. Ирмус ждал целый день, чтобы услышать о том, что этот змей ускользнул от него?! Его затрясло, а в глазах замелькали ослепляющие всполохи ярости, он перевёл взгляд на готовую исполнить любой приказ его величества стражу, что стояла позади Регнера, потом снова на предводителя.

— Вчера я казнил повитуху. Думаешь, я не сделаю этого с тобой?

Регнер смотрел прямо, он знал гнев короля. Каждый в замке боялся под него попасть, и Регнер не исключение.

— Ты обязан был привести мне это отродье ведьмы, взять живым и поставить его передо мной на колени. Я ждал этого весь день.

— Да, повелитель, — уголки губ воина угрюмо дрогнули.

Ирмус повёл головой, потянув в себя воздух. Схватившись за подлокотники, рванулся, поднимаясь, и в три широких шага оказался перед Регнером. Тот не смел смотреть на него. Ирмус давил взглядом, прожигал гневом, испепелял.

— Казнить, — процедил король сквозь зубы, отдавая приказ страже, точа Регнера взглядом.

Тот не смел смотреть на него. Стража двинулась навстречу, подхватывая Регнера, но тот и не сопротивлялся. Его повели к дверям. Регнер бросил на правителя последний взгляд, полный твёрдости и колкости. Он прослужил всю жизнь его величеству верой и правдой, а теперь их-за этой потаскухи лишится головы. Обида жгла сердце, Ирмус это видел.

— Найти и убить. Привезти мне их головы! — громыхнул король, эхо отозвалось в сводах, обрушилось осколками на него.

Лойоны вышли, Ирмус долго смотрел на запертые створки, а потом развернулся и направился к трону, опускаясь в него, дыша тяжело. Внутри разливались вязкие, как смола, злость, гнев, ярость. Он должен уничтожить их обоих, стереть в прах. Это становится слишком опасным. Никакой пощады.

В войлок шатра беспокойно бился ветер, заставляя меня сжаться, завернуться плотнее в шкуры и придвинуться к очагу.

Три дня к ряду мы двигались беспрестанно, пока буря не загнала нас в ущелье и не заставила встать на привал, потому что рисковали потерять и лошадей, загнанных до изнеможения. Остановка была вынужденной. Маар спешил, но внутрь меня закрадывалось подозрение, что гнал он отряд вовсе не из-за возможной погони. Я ловила его лютые обжигающие взгляды, и каждый раз в груди замирало дыхание, и поднимался страх. Все эти дни Ремарт ко мне не приближался и сейчас был снаружи вместе с Шедом и остальными лойнами. Меня трясло от ожидания, что он вот-вот зайдёт внутрь и сделает что-то. Его нежелание принимать моё положение било хлеще плетей, рассекая спину до крови, вынуждая вздрагивать и сжиматься.

Я пыталась успокоиться, как бы ни изнывала от усталости, но лучше бы не останавливались, тогда не пришлось бы ютиться в одном укрытии с ним.

Слушала, как густо потрескивают дрова. Языки пламени прыгали перед глазами, плескались и метались неспокойно, дым горчил лёгким привкусом смолы на языке, сдавливая голову железным обручем всё сильнее. С приближением полуночи я тяжелела от усталости, но ложиться спать не хотелось, хоть изнурена была так, что мышцы дрожали, и всё тело ломило от верховой езды. Сквозь языки пламени я увидела, как откинулся полог. Огонь качнулся, расплескавшись в воздухе сквозняком, обдавая меня жаром. Серебристый пепел лёг мне на волосы и шкуру, в которую я куталась, сотрясаясь, но вовсе не от холода. Я пыталась загородиться от исгара, хоть эта жалкая защита не спасёт меня, если Ремарт что-то вознамерится сделать.

Маар глянула на меня сухо, ни одной эмоции я не смогла прочесть на его лице. Что у него в голове? О чём думает? Как бы мне хотелось это знать, но в глазах непроглядная тьма. Я сжала меха в пальцах, замирая.

— Зачем ты его держишь? — спросил страж, полоснув холодным равнодушием. — Однажды ты мне грозила воткнуть нож в сердце, проклинала и презирала, плевала в мою сторону, так зачем тебе нужно моё продолжение?

— Он не только твой, — задохнулась я, невольно отодвинулась от огня, усаживаясь на приготовленной на ночь постели. — Он живой и всё чувствует, он ни в чём не виноват… Ты не понимаешь. И тебе никогда не понять. Эта часть меня и тебя тоже, и я не согласна избавляться…

— Это просто сгусток крови и всё. Это ты не понимаешь, что из этого может выйти, асса́ру, — грубо ударил он меня жёсткими словами в самое сердце.

Моё дыхание дрожало, исга́р был неумолим. Но я не собиралась сдаваться.

— Ничего у тебя не выйдет. Даже не пытайся, Маар ван Ремарт. Я не позволю. Не будь я ассару.

Маар застыл, только взгляд полз медленно по моему телу, разгоняя по спине холодный озноб, хоть здесь холодно не было, а даже напротив. Нет, это невозможно, я могу вот так взять и сбросить. Избавиться. Безжалостно. Бесследно. Навсегда. Погубить живое, родное мне. Это же моя частичка. Моя радость. Моя душа. Будущее. Моё всё. Меня не будет, если не будет его. Одна эта мысль приводила в ужас.

Я видела, как в глазах Маара, по мере нарастания моего волнения и страха, распалялась ярость, гремучая, опаляющая самую душу. В его чёрных глазах плескался огонь, а когда такое случалось, быть беде. Я понимала, что злю его, но не могла иначе. Да, я хотела убить Маара, моя ненависть не знала границ, она выходила за рамки, плескалась из берегов каждый раз, когда он брал меня против моего согласия, брал, не считаясь со мной, но я и никогда бы не позволила прикоснуться к себе, и тогда не появилось бы то, что так необходимо мне, больше чем жизнь. И пусть из ненависти, но получился плод, и я счастлива. Он не может меня лишить его. Не может! Я не хочу! Я не позволю, и пусть жжёт моё сердце своим адским пламенем, не позволю! Я непроизвольно прикрыла ладонью низ живота, как будто в попытке защититься.

Маар в один миг оказался возле меня, сдавил шею пальцами, сжимая, перекрывая доступ воздуха.

— Прекрати, — зашипел он, тряхнув. — Прекрати. Будет так, как я решу. Не испытывай моего терпения, Истана.

Маар смотрел на меня налитыми огнём глазами. А во мне всё больше поднимался вихрь смешанных чувств ярости, противоборства, нежелания подчиняться, поддаваться. В этот миг Маар был невыносимо красив, сильный, бушующий, яростный — пугающая, вселяющая трепет и страх стихия. Настолько красив, насколько может быть красивым демон: остро, ядовито, жгуче до всплеска жара и головокружения. В какой-то миг я ощутила, как низ живота налился тяжёлым жаром, пульсацией, отдаваясь в солнечное сплетение, разливаясь по телу горячей магмой, будоража, кружа голову до потери дыхания. Моё тело, моя суть хочет его, хочет прямо сейчас, оно кричит об этом, призывает его, жаждет так тягуче. За эти дни оно изголодалось по ласкам Маара, жестоким и одновременно чувственным, грубым и нежным, болезненным и упоительным, оно требовало так остро, что между ног стало влажно и горячо.

— Проклятая асса́ру, — сквозь зубы прошипел Маар, понижая голос до хрипа, стискивая жёстче меня.

Время застыло, и плотный воздух задрожал. Исгар горячо дышал в мои губы, он вдруг ослабил хватку, но я не сдвинулась с места, задышала часто и глубоко, жадно, не отрывая от него глаз.

— Я хочу тебя, — прошептала, коснувшись подушечками пальцев его подбородка в жёсткой щетине, положив другую ладонь на грудь, проведя ей по коже куртки, что была на нём, нагретая огнём и его собственным телом. — Возьми меня прямо сейчас… как ты сам желаешь.

Взгляд Маара спустился на мои губы, его желваки сухо скользнули под кожей, как и кадык по сильной шее.

— Не нужно усыплять меня, — гулко прозвучал его голос, как биение огня в сердцевине очага, — не думай, что я не знаю, чего ты добиваешься. Я и так возьму тебя, без твоего согласия… как захочу.

— Возьми… — сорвалось с моих губ, мой голос прозвучал ещё глуше. Я отняла руки от него и скинула с плеч меха, поведя плечами. — Если ты оставишь ему жизнь, я буду твоей. Я пойду за тобой, куда скажешь, и не убегу. Буду твоей. Твоей асса'ру. И ничьей больше. Клянусь, — прошептала, понимая смысл своей просьбы не разумом, но душой.

Пронизала пальцами его волосы, смахивая капли растаявшего снега, припала к его губам. Мягким, сухим. Маар прижал меня к себе за плечи. Я потянула его куртку, снимая, затем рубашку, он качнулся на меня, укладывая на меха, собрав полы сорочки, задрал к поясу, устраиваясь между моих ног, разводя их в стороны. Я почувствовала, как он напряжён и горяч. Мои слова подействовали, хоть в это и с трудом верилось. Искры радости затрепетали во мне, омывая водопадом. Его принятие стало таким важным для меня. Настолько сильно. Даже не представляла. Мне давно не было так… хорошо.

Одной рукой он поспешно развязал пояс. Маар не раздевался, просто приспустил штаны, прижимаясь возбуждённым членом к влажному разгорячённому лону. Я задержала дыхание, почувствовав его проникновение. Толчок, ещё толчок. Тело выгнулось, раскрылось само перед ним, желая. Лоно пульсировало, туго обхватывая член Маара так, что меня переполнило восторгом. От горячей наполненности я задрожала и застонала, прикусывая губы, запрокидывая назад голову, чувствовала, что ещё немного, и он войдёт полностью. Закинула ноги на его пояс, сжалась горячо вокруг его твёрдого члена, впуская дальше, больше. Я захлебнулась в этой его мощи, ухватилась крепче, чувствуя, как сильные руки Маар не позволяют мне упасть. Слияние становится чем-то необъятным, чем-то большим, чем просто потребность тела немедленно насытиться. Принимая друг друга, мы переплетались, двигаясь навстречу, соединяясь противоположностями.

— Ещё, — жарко выдохнула я, двигаясь в его ритме, приподнимая бёдра, упираясь пятками в его ягодицы, сжимая, вынуждая Маара ускориться немедленно.

Маар всё резче вбивался в меня. Возбуждение и наслаждение прибывало к краям, распирающее, давящее, что мне необходимо было выплеснуть его из себя, или оно разорвёт меня на части. Впускала его, резко и стремительно двигаясь, из моего горла под бьющийся в стены ветер рвались громкие стоны. Вдруг почувствовала, как внутрь меня устремилось что-то, что заставило встревожиться. Маар ловко перехватил меня, тяжело дыша, раскачивался надо мной, скользя во мне беспрерывно, голова поплыла от накатывающих волн экстаза. Маар подавил мои малейшие тревоги своими губами и языком, подчиняя своей воле, целуя жадно, толкаясь внутрь меня. Я, захлёбываясь, хватала воздух, принимая Маара, который наполнял меня сейчас своей силой, своей страстью, своим огнём.

Я со всхлипом сорвалась с вершины, чувствуя частые сокращения лона. Маар довёл меня до пика глубокими быстрыми погружениями, двигая плавно и размеренно бёрдами, вталкиваясь в меня глубже, упоительно, полно, влажно. Оргазм жаркой волной затопил, я буквально вплавилась в раскалённое тело игара. Стоны оборвались в судорожные всхлипы и выкрики удовольствия, слишком сильного, чтобы молчать и держать их в себе. Судорожные сокращение и глубокие толчки закончились жарким всплеском внутри меня его горячего семени. Приятная тяжесть пышущего жаром тела Маара, его терпкий запах и мокрые волосы под моими пальцами, покачивающийся сбоку огонь поглотили меня. Я чувствовала его внутри себя, вздрагивающего, распирающего от бурной разрядки. Он дышал рвано, тяжело, и это отдалось во мне неприятным жжением. Горячее блаженство резко сменилось острой болью, в низ живота будто вонзился нож. Я распахнула глаза, хватая судорожно воздух от неожиданности, от того, чего я так боялась. Маар смотрел на меня, густая смола его глаз стремительно разгоняла тягучее марево. Лицо окаменело, как и тело. Во рту у меня пересохло, как и в горле, и груди, я не могла сказать ни слова, только скривилась от усиливающейся рези. Паника оглушала, вынуждая взвиться под неподвижной глыбой. Как я могла так просто отдаться ему, расслабившись и позволив воспользоваться моей уязвимостью?

— Нет, Маар… — забилась дико, пытаясь отстраниться, отпихнуть. — Прошу тебя! Нет. Это твоя кровь и моя. Не делай этого!

Маар навис опасной горой, пронизывая безжалостным взглядом, не отвечал, он стал глух к моим взываниям и бесчувственен. По вискам потекли жгучие слёзы. Я изо всех сил сдерживала вопль боли. Она толкнулся, жар непрестанно бился внутри, терзая меня невыносимой резью. Опаляющий огонь кислотой разъедал всё то, что было во мне.

— Маар! — позвала одними губами. С отчаянием обхватила его лицо. Хотелось плакать, но в горле будто застрял кляп. — Если ты это сделаешь, то умру и я, — прошептала в его губы, смотря в глаза, залитые холодной тьмой.

«Прекрати! Прекрати ненавидеть меня! Или я сделаю тебе больно, потому что я могу стерпеть всё, но только не твою вечную холодность в твоём взгляде с примесью страха и горечи, вынуждающую чувствовать себя ублюдком».

Но следом её желание ударило под дых, вынудив забыть обо всём. Маар сдался, стоило Истане обнять его бедра своими.

«Хочу! Хочу тебя сейчас. Горячо и влажно», — сигнальным огнём вспыхнуло желание почувствовать каждое движение, каждое прикосновение, каждую эмоцию. Забрать всё: и мысли, и тело, и душу.

«Проклятая асса́ру, как же хочу тебя», — безумно, жадно, опьянённый её страстью,

Маар всаживал член до упора, чувствуя, как по коже расползается приятное тепло. Он не может рисковать и позволить, позволить тьме забрать её у него. Маар направил силы, чтобы вытянуть из неё его, выжечь. Он не может позволить. Нет. Как бы ни просила. Как бы ни отдавалась ему. Как бы ни клялась быть его. Она не понимает, что с ней будет.

Истана рванула Маара наизнанку, пытаясь остановить, преградить, защититься. В какой-то миг Маар ослеп, слух ободрал её вопль боли, когда он попытался дотянуться. Выжечь, убрать, но наткнулся на чувствительную стенку, сотканную из тонких волокон её жизни. Её огонь колыхнулся, рискуя погаснуть. Маар резко выпустил, ужас объял его всего, вгрызаясь когтями в спину.

Его Истана… Он её едва не убил.

То, что внутри неё, было нераздельно с ней. Маар почувствовал себя так скверно, словно он палач, забирающий чистую невинную жизнь умеючи, легко и хладнокровно. Это напугало его самого и вышибло из тела, когда лицо Истаны исказила боль, такая острая, колючая, он явственно почувствовал её, как свою собственную. Боль длинными шипами впивалась в его тело, пронизывая насквозь, и из ран текла кровь. Он незамедлительно отступил, склонился, целуя её горячо, пылко, касаясь краями губ её век, лба, губ, шеи отчаянно, жадно, горячо, успокаивая её боль, убаюкивая, утешая. Маар испытал огромное облегчение, когда почувствовал, что ей стало легче. Он собирал её слёзы со скул поцелуями, чувствовал соль на языке, вновь припадал к губам, скользя, лаская.

— Не буду трогать. Больше нет. Не стану…

Воздух тяжестью давил на плечи Маара. Истана через марево утомлённости смотрела на него из-под влажных ресниц. Дышала часто и рвано. Её лицо, шея и грудь блестели от пота, она прижималась к нему горящими от его ласк сосками, что остро торчали в припущенном вороте сорочки. Безумно притягательна. Маар свихнулся. Он проклят. Она проникла ему в кровь, отравила своим ядом, выжгла, пленила своей красотой, своим запахом, своим упрямством, своей стылой душой. Пленила его собой. Исга́р у её ног. Она выжгла его своей страстью, и внутри него теперь пустыня, горячая сухая, его всегда будет мучить жажда. Жажда по ней, по дочери Ильнар, порождению Бездны, по холодной, ледяной асса́ру. Он всегда будет жаждать испить её и никогда не насытится, его оазис, его родник, его источник. ЕГО Истана. Асса́ру ножом вырезала на его коже своё имя.

Маар качнул бёдрами, плавно, мягко, теперь уже осторожно глубже и глубже. Истана застонала, настолько это было ей приятно. Она и в самом деле хочет его, хочет до умопомрачения, взмокшая от духоты, она выгибалась в его руках, двигая бёдрами в одном ритме с ним. И это было похоже на древний таинственный танец истины, разжигающий тела и души. Их тела тёрлись друг о друга, сердца стучали в унисон, дыхания свивались, сплетались пальцы рук. Она предназначена для него, эта противоположность идеально подходит к нему, и он к ней. Это так. Истана подтянулась, обвив его шею, облизала его губы, чувственно проведя кончикам языка по краю его губ, одновременно медленно насаживалась на член. Маара шатало от ощущения его в лоне, дико бьющемся в глубине, полно принимающем его, сжимающемся вокруг него туго, горячо, влажно. Маара сжало, скрутило стальным жгутом, он выплеснулся горячей струёй в её лоно, ослепнув от густой вспышки, чувствуя Истану, сжимающуюся в судорогах экстаза. Быть в ней и чувствовать её в себе, его заставляло содрогаться это ощущение. Истана окутала своей нежностью, теплом, безграничным желанием, омывала его прохладными волнами.

Маар сделал последний рывок и остановился. Навис над ней горой, целуя распалённые губы, влажные и податливые. Истана простонала, голос её прозвучал низко, она потёрлась влажными складками о его член. Откровенное движение всколыхнуло в нём очередную жаркую волну удовольствия.

— Не отбирай это у нас, — прошептала прерывисто.

Маар посмотрел на неё долго, в голове шумело, и туман блаженства ещё не схлынул, чтобы думать трезво. Маар вышел из неё и поднялся с постели, заправляя штаны.

— Ты очень упрямая, асса́ру. Отдыхай, завтра у нас сложный переход.

Одевшись Маар покинул шатёр, не посмотрев в сторону Итсаны, зная, что если это сделает, то не сможет уйти, увидев её разморённую, влажную, желанную, безумно притягательную. Ему нужно, чтобы она завтра смогла сесть на лошадь. Завтра последний рывок, и они у Щита.

Холодный порыв ветра ледяным потоком снега ударил наотмашь, всколыхнув волосы, отбросив с лица. Ремарт направился в сторону шатра лойонов.

Маар, не доходя до шатра, остановился. Фолк и Улф должны были уйти в дозор, внутри Шед ждал его, чтобы обсудить дальнейший переход, но Маару хотелось сейчас простора, хотелось освежить голову, потому что мысли давили гранитный плитой на череп, и ему нужно было подумать. Он повернул, удаляясь от становища.

Следы, оставленные лойонами, припорошенные снегом, уходили в чащу леса, что щетинился между скал частоколом, вздыбливаясь по каменистым склонам. Маар шёл по следам, пока они не потерялись в позёмках. Ветер шумел, голодно завывал над верхушками скал, но в чащобе оказалось тише, только глухо шелестела хвоя над головой, скрипели старые сосны. Маар, пройдя ещё немного вглубь, остановился. Дальше он не мог уйти, не мог оставить асса́ру без присмотра, но и вернуться к ней не мог, находиться с ней рядом. Сейчас он для неё опасность. Он несёт для неё смерть. И она для него — тоже. Маар рухнул на колени, загребая снег в руки, отёр им лицо, лёд разогнал, остудил жар и горячее марево с глаз. Поморгав часто, Маар задрал голову, всматриваясь в тёмные кроны деревьев. Снег беспрерывно сыпал, касаясь его лица.

Маар всегда был один… Одна мысль, что ассару зачала от него ребёнка, утягивала его в вихрь. Впервые он не знал, как ему поступить. Перед глазами Маара её лицо: белое с лёгким румянцем на щеках, влажные чувственные губы, трепещущие тени от длинных ресниц, падающие на щёки, дрожащие огоньки, застывшие в льдинах её глаз. Она зовёт его, просит, обнимает, горячо целует, а в следующий миг лицо её искажает боль, глаза распахиваются, и в них ужас, щёки мокрые от слёз. Маар опустил голову, но не видел ничего перед собой, только напуганную ассару. Маар сжал кулаки, с шумом втягивая в себя стылый воздух, до ломоты в рёбрах взревел. Сердце забухало шумно, в ушах поселился звон, в висках стучало, горло сжималось сухостью. Убийца его брата понесла от него ребёнка. Она перевернула уклад его жизни, перевернула все его планы, замыслы, его внутренние принципы, Маар предал себя. Он позволил исчадию Бездны прокрасться внутрь и стать хозяйкой его сердца и воли.

Маар видел её перед собой, стоило ему прикрыть веки, он видел во всём её: в своём гневе — её, в своей милости — её, в своих снах — её. Её белые волосы, развивающиеся ветром. Искры льда, обнимающие тело. Её глаза, когда смотрела на него… Маар пьянел от этого видения. Хмелел от того, что наполняло тело и разум. Наполняло до краёв. Пьянел от Истаны. Жаждал испить её, прижать своим телом. Истана означает — жажда. Он зависим от неё.

Маар втягивал холодный воздух, наблюдая, как танцует в воздухе снег, двигаясь хаотично. Он смотрел и видел ЕЁ, медленно поворачивающуюся к нему, видел, как раскрываются во вдохе вишнёвые губы на белом лице, как с уст срывается пар, видел, как взметнулись искрящимся водопадом волосы, она будто застыла в воздухе наваждением, и Маар наблюдал отчётливо каждую тонкую черту её лица, переливы серебра волос, холод глаз. Смотрел, ощущая, как внутри распаляется огонь, давящий на грудь. Истана была его источником — недосягаемым, неуловимым, обжигающе-холодным. Маар боялся её потерять… И это чувство рождало в нём что-то более сильное, важное — оно делало его непобедимым. Огонь толкался внутри, выгибая тело, выжигая внутренности, просился наружу.

Маар разжал кулаки, оглядел темнеющие на белых склонах деревья. Сейчас нужно подумать о безопасности перехода через Излом. Мать рассказывала, что это возможно, что перейти его можно, не повредившись, но Маар не знал этого наверняка. А ещё то, что по ту сторону их может ждать целая свора голодных нойранов. И к этому тоже нужно быть готовым.

Маар поднялся и вернулся к шатру. Пригнувшись, вошёл в натопленные до духоты недра укрытия. Внутри стоял кислый запах браги. Шед лежал возле очага с плошкой в руках. Он поднялся и сел, придвинувшись к очагу ближе, потянулся за кувшином.

— Пойло так себе, — плеснул светлой жидкости в другую посудину Шед, протянул её Ремарту.

Маар не прочь был промочить сухое горло. Но прежде понюхал — кислый и пряный душок хлеба ударил в нос. Управляющий собрал им немалую провизию в путь, всячески задабривая после того, как его потаскуха усыпила их.

— Скоро должны остальные вернуться, — Шед отпил и поворошил угли. — Что ты надумал делать с ребёнком асса́ру? — вдруг спросил, подумав.

Маар сделал ещё пару глотков и отставил плошку, горячая жидкость упала тяжестью в нутро.

— То же, что и король. Мне не нужно то, что может породить её тело.

Шед опустил взгляд и тоже отставил плошку, лицо, освещённое огнём, сделало его старше, виден стал каждый рубец, каждый шрам на его коже.

— Ты можешь меня не слушать, но ты мыслишь и поступаешь как юнец.

Маар поднял на него взгляд, смотря через огонь.

— Зачем уничтожать то, что может сделать тебя сильнее? Ирмус испугался. Маар, он испугался твоей власти, так почему бы её не укоренить?

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ