13. Никита

— Ты только подумай, до каких мелочей всё продумано в природе, — с горящими глазами оленёнка лепечет Полина, — пингвины, когда высиживают яйца, не могут отойти даже на минуту. Ну, потому что есть вероятность, что они остынут, это понятно. Максимум, что могут сделать самка и самец — это сменять друг друга. Один отошел, а вторая тут же уселась на яйца. Но проблема в том, что они ведь живые существа и тоже хотят справлять естественную нужду, правда?

Я должен отвечать?

— Логично подумать, что да, — выдаю, улыбаясь.

— Ну вот. И когда пингвин хочет по большому, а отойти нельзя…. — разводит руками, — Не будет же он гадить на собственных детей?

— Не будет, — уже откровенно ржу.

— Во-о-от. И чтобы этого не делать, природа продумала даже такую деталь. — Полинкин указательный палец взметается вверх, — Оказывается, пингвин может метнуть свою какашку на целых пятьдесят сантиметров, ты представляешь?

Едва не давлюсь минералкой от смеха.

— Ну что ты смеешься? — с упреком, толкает меня в плечо племяшка полковника. — Я вообще-то серьезно!

— Конечно, — отсмеявшись, отставляю стакан, — это очень важная информация, Поль.

Прикладываю руку к груди, и теперь улыбается она.

— Я просто к тому, насколько наша природа многогранна. Для каждого животного всё продумано заранее. А пауки, к примеру…

— Ну что вы тут? — от лекции про пауков и их помёт меня спасает вовремя подошедший юбиляр.

Слава тебе Господи.

— Всё отлично, — расплывается в еще более широкой улыбке девчонка.

— Точно? — строгий взгляд полкана падает на меня.

Я киваю.

— А как иначе? Вот просвещаюсь о том, как срут пингвины.

— Чего?

Полина краснеет, и толкает меня локтем в ребро.

— Ты же знаешь, как я люблю Антарктиду, — оправдывается, а Иван Львович хмыкает.

— Это да. Она любит. Внимай, Руднев. Тебе бесплатно столько полезной информации эта ходячая библиотека может выложить.

Тут не поспоришь. Я за сегодня чего только не узнал. И о том, что жирафы не кашляют из-за своей длинной шеи. И о креветках, способных проломить клешней стекло аквариума. И даже о трех вагинах у кенгуру.

Куда применять полученную полезную информацию пока не решил, но внял и отложил в дальний ящик памяти.

— Добрый вечер, — знакомый женский голос проходится по моим нервным окончаниям, заставляя забыть о пингвиньем помёте и обернуться.

Нихуя себе.

От увиденного у меня пересыхает во рту. Легкие на выдохе сворачиваются в крошечные пузыри, а потом раскрываются на полную катушку, потому что воздух я уже тяну с двойным усилием.

— Ну здравствуй, Ирин, — Терехов принимает от нее упакованный в стильную позолоченную бумагу подарок, и целует воздух около щек Волошиной. — Выглядишь… сногсшибательно. Я бы и не узнал издалека.

Сногсшибательно — это не то слово. Охуенно — это то слово.

Образ степенного опера остался в кабинете, возвращая меня в позавчерашнюю ночь, где Ира была открытой и до покалывания в пальцах соблазнительной.

Только сейчас этот эффект усилен раз в …дцать.

Просто вау!

На стерве длинное приталенное платье с V— образным декольте, уходящим почти до линии талии.

Он заканчивается ровно там, где необходимо. Фантазия сама рисует его продолжение туда, куда просмотр другим запрещен. Зато что именно там находится я очень хорошо помню. И небольшую родинку около пупка и шрам от оспы с левой стороны лобка.

Кровь начинает шипеть, стоит вспомнить все детали её роскошного тела.

Взгляд ползет к груди, упакованной в лиф, ткань которого на каждом вдохе натягивается, но соски при этом не очерчиваются. Вероятно, благодаря плотной подкладке, что мать его очень даже отлично. Потому что ревностные порывы во мне уже скалятся во всю.

Уже представляю, как раздвигаю этот вырез сильнее и сжимаю упругую грудь.

Гашу собственный хрип, и снова хватаю со стола стакан. Махом его опустошаю.

— А это моя племянница, Полина, — представляет Терехов.

— Рада знакомству, — вежливо, но прохладно кивает Волошина.

А потом ее взгляд цепляется за меня.

Глаза, подведенные снова по — кошачьи, вспыхивают.

— Руднев, — бросает колко и отворачивается.

С-с-с-с….

С силой стискиваю челюсть.

— Товарищ капитан, — выжимаю на усилии.

— Что ж, развлекайтесь, пойду приветствовать гостей, — Терехов испаряется, успев при этом странно покоситься на нас двоих.

— Вы недавно устроились, да? — с искренним любопытством интересуется Полинка, зачем-то повиснув на моём локте.

Взгляд голубых, как ледовый океан глаз скользит по бедной девчонке.

— Да. Недавно.

— Я так и поняла. Просто не видела вас раньше. А я знаю всех, кто работает у дяди.

— И со всеми общаетесь также близко, как с Рудневым?

— Ой нет, — смеется наивный олененок, не уловив в вопросе подъеба, — просто с Никитой мне очень комфортно. Он вообще чудесный, никогда не оставляет меня скучать, и составляет компанию.

Голубые глаза снова перемещаются на меня.

Да, я чудесный, но ты ведь и сама догадывалась, правда? Транслирую ей, и она совершенно точно считывает это, потому что скептически заламывает бровь.

— Ну да…

Да что не так с тобой? Вчера вроде как потепление обозначилось, а сейчас меня разносит нахер глыбами в ошметки.

— Что ж, не буду мешать вашей идиллии. Хорошего вечера.

Полоснув меня презрением, уплывает, а я снова давлюсь, только на этот раз не водой, а слюной. Потому что спина у нее, блядь, тоже голая.

Пожираю глазами острые лопатки, а пальцы зудят от желания снова провести по ним также, как когда я вколачивался в нее сзади. Вцепиться зубами в кожу и ебать, пока не начнет орать и искоренит из тона это бесящее «Руднев».

По нервным окончаниям струится ток. Впервые жалею, что я за рулем и должен отвезти Полину домой после мероприятия. Сейчас как нельзя кстати пришлась бы рюмка хорошего коньяка. Чтобы остудить нахер это пожарище в крови.

Вечер проходит, как и положено юбилеям. Народ закидывается едой, алкоголем, толкает тосты Терехову.

Я порядком устаю от невинного трепа Полины и ловлю себя на мысли, что постоянно пялюсь на Волошину. Которая, кстати, чувствует себя довольно неплохо. Раскидывается вниманием налево и направо. А с одним мужиком и вовсе проводит времени больше, чем с остальными. В какой-то момент она оборачивается, несколько секунд смотрит на меня, потом на Полину, а после снова улыбается тому хмырю.

— А чё это ты тут, а она там? — рядом материализуется Красавин с рюмкой заветного коньяка, пока мое пространство наконец на время освобождается от оленёнка.

— Пока не решил надо оно мне или нет.

— А-а-а. Ну ты решай быстрее, а то кажись, её там уже столбят во всю.

Судя по тому, как на талию стервы ложится ладонь того еблана, а она её не скидывает, столбить себя она позволяет.

— Пойду покурю.

Выхожу на террасу и подкуриваю сигарету. Внутри ощущение, как будто жужжат пчелы. Хочется выломать руку ублюдку, а с другой стороны думаю нахуя.

Ей, судя по всему, не сильно интересна моя персона. После утреннего диалога это четко ощутилось. Хотя тут тоже вопрос, на который однозначного ответа у меня нет.

И вроде как, можно было давно обратить внимание на Полину. Девчонка она отличная. Умненькая, симпатичная. Не пустышка. Таких отрывают с руками и ногами. А я блядь, всё не замечаю этих достоинств.

Докурив, пялюсь на внутренний двор. Там темно, он закрыт сегодня, но на поверхности воды небольшого фонтана веселятся отблески луны.

Ну хоть кому-то весело.

— У меня не получилось, и они смеялись, — с боку выхода на террасу раздаются детские всхлипы.

Оборачиваюсь и от неожиданности не сразу верю разворачивающейся картинке.

Ира, держа за руку малышку лет шести, выводит её на балкон и усаживает за один из расположенных здесь столов.

— Мне жаль, Настён, — участливо присаживается перед ней на корточки, наплевав на то, что её длинное платье может испачкаться, — но ты же понимаешь, что дело не в тебе?

— Во мне, — всхлипывает девчушка с кудряшками, растирая по щекам крокодильи слезы, — я не смогла нарисовать красиво. Я не умею машины рисовать.

— А что ты умеешь? — Ира осторожно убирает детские ладошки и с несвойственной ей нежностью, вытирает слезы так, чтобы не повредить детские щеки.

Я зависаю.

Не думал, что она умеет быть вот такой.

— Кукол, — шмыгает носом мелочь.

— А ты не думала, что мальчишки не сумеют нарисовать кукол, поэтому они предложили нарисовать машинки?

Девчушка пожимает плечами.

— Понимаешь, каждый человек силен в чем-то, в чем другой может быть не сильным. М-м-м, — задумывается, подбирая более понятные детскому мозгу слова, — в общем, кто-то хорошо рисует машинки, а кто-то кукол. Другие вообще могут лучше всех рисовать животных.

— Моя подружка Алиса умеет рисовать кенгуру.

У которых три вагины, не к месту вспоминаю я.

— Вот видишь. Не нужно расстраиваться из-за того, что кто-то над тобой посмеялся. Эти мальчишки еще маленькие. Когда они подрастут, если они будут настоящими мужчинами, смеяться над девочками они не будут. А сейчас они просто…

— Глупые.

— М-м-м, ну… да…

— И бессовестные.

— Ну вот и умница, ты сама все понимаешь, — растягивает губы в улыбке стерва, а я оторваться не могу от этого зрелища.

Потому что улыбается она тепло и так искренне, как ни разу за эти несколько дней, что я ее знаю.

Вокруг глаз собираются тонкие ниточки морщин, а во взгляде столько поддержки, что это обезоруживает.

Грудную клетку обжигает новым ощущением.

Так вот ты какая можешь быть, капитан.

— Спасибо, — девчушка, улыбнувшись в ответ, крепко обнимает ее за шею, чем кажется, вызывает легкий ступор у непривыкшей к детской непосредственности, гордячки.

— Не за что. И больше не плач. Ты очень красивая девочка, не порть глазки слезами.

— Ладно.

Спрыгнув со стула, девчонка улепетывает в зал, а Ира выпрямляется. Поправив юбку, подходит к балюстраде.

— А ты молодец, — обозначаю свое присутствие, от чего она вздрагивает.

Поворачивает в мою сторону голову, и секунду назад теплый взгляд покрывается ледяной коркой.

Ну нет, тормози.