24. Ира

Не дожидаясь пока я скажу, что не собираюсь кормить его, Никита начинает выуживать из пакета боксы с едой.

Кухню тут же наполняет аромат мяса, овощей и спагетти.

— Я не знал, что ты любишь, поэтому взял всего понемногу.

Нет, ну что за бесцеремонность?

Вестись у него на поводу у меня желания нет, но у желудка, который издаёт громкий урчащий звук, оказываются другие планы.

Приходится-таки развернуться и налить в чайник воды из-под крана.

Когда кофе заварен, я сажусь за стол, и мы принимаемся ужинать. Каждой порции Никита взял по две. Я настолько голодная, что сама не замечаю, как уминаю и спагетти, и мясо, и почти весь салат.

Герда, наевшись, с довольной мордой укатывает в спальню, оставляя нас без чавкающих звуков на кухне.

— Она у тебя с характером, — хмыкает Никита. — Вся в тебя.

— Характер — это плохо? — промокнув губы, отодвигаю от себя коробки.

Надо признать, было очень вкусно. И самый главный плюс — это то, что мне не пришлось одеваться и идти на холод. За что Никите отдельное спасибо.

— Характер — это лучшее, что может быть у человека, — говорит он, дожевывая.

— Я тоже так считаю. Так что там с информацией? — напоминаю причину по которой он приехал, когда Никита собрав все боксы, отставляет их к раковине.

А потом взяв свою чашку, наполняет ее еще одной порцией кофе.

Самостоятельно. На моей кухне. Как — будто это в порядке вещей.

— Не против, если я покурю? — спрашивает, обернувшись.

— Кури. Только окно открой.

— Не замерзнешь?

Заламываю нетерпеливо бровь.

Никита тут же понимает намек. С легкой усмешкой, ставит чашку на подоконник, открывает раму и встав около окна, подкуривает сигарету.

На кухню тут же залетает холодный ветер с улицы и смешивается с запахом табака. Точеные скулы заостряются на затяжке, потом расслабляются, когда он выдыхает.

Никита разворачивается к окну спиной, закрывая собой почти весь проём.

— В общем так, — берёт серьёзный тон, — Чижов этот не единожды был замечен около вокзала. Его люди часто перегружают контейнеры разного калибра: от мелких, до крупногабаритных, в которые… — делает паузу, — легко может влезть целый автомобиль.

— Автомобиль? — скептически веду бровью, — Это твой информатор предположил?

— Не предположил. Он слышал, как его люди обсуждали партию «Рено», когда загружали контейнеры в вагоны.

А вот это уже совсем другое дело.

Скептицизм мой отходит на дальний план, и я начинаю задумчиво постукивать ногтями по столу.

— Хм…Думаешь, Чижов мог работать с Дудовым и гнать машины заграницу?

— Не исключено. И не только заграницу. Внутренний рынок тоже проглатывает контрабанду.

— Это факт. И тогда вся документация могла проходить через Рыкова, — рассуждаю вслух. — Не зря же он занимал должность секретаря. Готовил бумаги, оформлял их.

— Я тоже так сразу предположил. Отсюда можно сделать вывод, что машины, которые Дудов «сливал», могли уходить как раз через Чижова.

— Схема налаженная. Не новая. Только почему его убрали?

— Затребовал больше денег? — предполагает Руднев.

— Как вариант. И если его в действительности убил Рыков, то ему могли предложить большую долю в сделке. И другой формат работы. Потому что логично, что если погибает начальник, то вариант с машинами из этого автосалона отпадает.

— Из этого — да. Но тогда им нужен другой. Вряд ли, они прервали бы налаженный бизнес, не имея подушки за плечами. Значит, на горизонте появился новый человек.

— И новый автосалон.

Никита оглядывается в поисках того, в чем можно было бы затушить сигарету и делает это о один из боксов. Выбрасывает окурок в урну. Закрывает окно.

— Слушай, — оборачивается, скрестив на груди массивные руки, — через неделю открытие автосалона на окружной. Там полгода стройка шла, а недавно затрубили о запуске продаж тачек.

— Нам нужно туда попасть, — встаю, растирая плечи от холода.

— Нужно? Попадём. А еще я хочу понаблюдать за жд.

— Только собиралась предложить.

Мы встречаемся взглядами. Как бы не хотелось признавать, но так уж выходит, что мы быстро ловим волну друг друга. Если бы он только поступал более обдуманно в некоторых ситуациях и не руководствовался эмоциями было бы вообще идеально.

Заметив, как я грею себя, и оттолкнувшись от подоконника, Руднев подходит ко мне.

— Сказал же — замерзнешь, — произносит мягко, а потом положив ладони мне на предплечья, сжимает их, от чего меня тут же шарахает разрядом в двести двадцать вольт.

— Ладно, должна признать, что информатор твой кое-что да знает, — пытаюсь вернуться на рабочую тропинку, потому что там я собранная и цельная, а на этой, где Никита притрагивается ко мне, ни черта не собранная. И не цельная.

Я как будто расплываюсь, теряя себя, как личность.

— Плохих не держу, — порочные губы, которые вечно оставляют засосы на моей шее, расплываются в улыбке.

А руки сжимают еще сильнее, медленно опускаясь ниже. Холод, от которого меня трясло всего каких-то тридцать секунд назад, испаряется. Мне больше не холодно. Мне горячо под прицелом потемневшего взгляда. И душно. Очень душно.

— Бывший зэк? — дергаю бровью, не давая ему понять, какое этот гаденыш имеет влияние на мое тело.

— Почти.

— А кто еще обитает на вокзале, если имеет возможность видеть дела Чижова? Бомж что ли? — издевательски и нервно усмехаюсь.

— Бомж, — подтверждает спокойно Никита.

О Господи…

— Так вот чем от тебя так разит!

Руки, что почти добрались до моей талии, резко останавливаются. Улыбка сползает с его лица. Взгляд недоверчиво вспыхивает.

— Не прям уж бомж, но ошивается в тех краях. А ты сейчас серьезно? — потянув на груди ткань, Никита ведет над ней носом. — Пиздец. Извини. Я сейчас.

Одним четким движением стаскивает через голову свитер, а я уже жалею, что так неудачно пошутила.

— Не против, если я у тебя душ приму? — швырнув вещь на стол, тянет за уголки ремня. — Я быстро, пять минут.

Намеревается выйти из кухни, но мне только не хватало, чтобы он еще у меня душ принимал.

— Стой, — хватаю его за запястье, — я пошутила, — не могу удержаться и смеюсь. — Ничем от тебя не разит, успокойся.

Руднев замирает, оборачивается.

— Что ты сделала? Пошутила? — с неверием уточняет.

— Да.

— А это что-то новенькое.

Перехватив мое запястье, он дерзко кладет мою ладонь себе на твердый живот. В глазах зарождается опасный блеск.

В миг перестав смеяться, чувствую, как пульс стремительно учащается.

Кажется, он прекрасно знал, что не источает никакого запаха, а слова мои умело использовал как повод раздеться.

Никита делает ко мне шаг, от чего рука моя впечатывается в упругую кожу сильнее. Пытаюсь остановить его тем, что провожу по ней ногтями, но делаю только хуже.

Мышцы на каменном животе напрягаются, прорисовываясь манящими кубиками и соблазнительной V-образной мышцей, которая прячется под наполовину расстегнутыми джинсами.

— Давай второй. Одной ты меня не остановишь, — наглец берет мою вторую руку и присоединяет к первой.

— А обеими смогу? — От соприкосновения с кожей второй ладонью, контакт между нами словно коротит.

Я вздрагиваю, но рук оторвать не могу. Как будто они примагнитились к нему.

— Неа.

— Спорим?

— Давай. Если остановишь, я уйду. И с этой минуты между нами будут только профессиональные отношения. А если нет…

Его взгляд курсирует к моим губам и темнеет еще сильнее.

— Если нет? — хрипло выжимаю из себя.

— Если нет, то ты будешь моей.

— Не слишком ли много берешь на себя? — мои губы дергает ухмылка.

— А ты останови.

— Любым способом.

— Тогда я тоже буду сопротивляться любым способом.

Никита делает еще один шаг ко мне, но я сильнее напрягаю руки. Сдаваться вот так этому гаденышу не согласна.

Его губы плывут в улыбке, он больше не приближается. Будто даёт мне фору. Протягивает руку, медленно обведя большим пальцем мою скулу. Скатывается им на подбородок, ведет вниз по шее и усиливает давление в месте, где находится его засос.

Мне стоит огромных усилий, чтобы не прикрыть глаза. Он вроде как не давит, и применять на нем сейчас приемы по обездвиживанию будет глупо.

Если бы он сделал какое-то резкое движение, мне было бы проще. А так…

Приходится напряженно смотреть ему в глаза, которые он не отводит от моего лица. При этом рука его продолжает опускаться по моему телу. Я чувствую прикосновение пальцев к ложбинке грудей. Атлас отъезжает в сторону, пояс развязывается, и вот уже низ живота начинает печь под воздействием легкого прикосновения.

Кожа горит в тех местах, где он касается. Шипит, разъедает, как под воздействием кислоты.

Никита запускает руку мне в белье, и его кадык в этот момент дергается.

Дрожь заставляет меня сделать крошечный шаг назад, но взгляда не отвести. Потому что Никита банально не позволяет этого сделать. Резко схватив меня за талию другой рукой, он с адским голодом ввинчивается в меня взглядом, сжигает, пока его пальцы находят клитор и начинают его массировать.

Боже. Волошина, сопротивляйся! Давай же! Уложить его не составит труда. Ты же проходила не одни курсы!

Изо всех сил вонзаюсь в мужской живот ногтями, но естественно подобный финт Руднева не останавливает.

Скорее наоборот. Заводит еще сильнее. Потому что руки мои больше не являются помехой. Игнорируя мое, откровенно слабое сопротивление, он, раздвинув складки, входит в меня сразу двумя пальцами, заставив наконец зажмуриться и выдать нечленораздельный протяжный звук.

Между ног сводит истомой, горит. Я хватаюсь за его напряженную руку и не замечаю, как он прижимает меня к себе.

— Это уже можно считать капитуляцией? — скользнув наружу, снова толкается пальцами вглубь.

Влага между моих ног отвечает сама за себя, но я упрямо мотаю головой.

— Считай, что я поддалась.

— Я не против.