14

«…Так и сдохнете в своей вонючей общаге — вся такая гордая, неприступная и никому больше не нужная!»

Мама! Мамочка-а-а-а!..

— Да заткнись, Тёмный!

Стена, к которой я прижимаюсь влажным лбом, сотряслась от кулака соседа, заставляя меня вынырнуть из кошмара.

— Ревёшь, как медведь-шатун, у меня кот снова обоссался! — не унимается за стеной Андрюха.

От его воплей где-то начинает плакать ребёнок и истошно орёт кот. И на хрен кому в этом бедламе будильник!

— Твой кот и без меня отлично справляется, — сонно ворчу в ответ и вяло хлопаю по стене, — все пять этажей общаги им провоняли.

Перекатываюсь на спину, и голова взрывается болью. Постоянный недосып всё же сказывается. Подушка опять на полу, но пошевелиться, чтобы её поднять, выше моих сил. Брезгливо морщусь, вспоминая, что снова не вымыл пол, а вчера заходил Андрюха и всё здесь истоптал своими копытами. Этот чертила никогда не разувается, привык жить в своём хлеву с вечно гадившим котом и неряшливой супругой.

Но постель придётся один хрен менять — простыня вся сбилась и намокла от пота, а наволочка уже впитала дух соседского кота. Я ещё долго пялюсь в потолок, наслаждаясь какофонией звуков нашей нескучной общаги. Сердцебиение уже в норме, но голове, похоже, не обойтись без помощи волшебной пилюли.

Лёг я только в восемь утра и, по ощущениям, будто не спал вовсе. Настенные часы показывают три часа. И так уже вторую неделю — чёртов день сурка. А всего-то и надо купить батарейку. Сегодня — обязательно.

Устав от ожидания, желудок взвыл. Громко и с акустикой. Надеюсь, соседи не услышали, иначе Тонька, Андрюхина жена, непременно захочет меня накормить. А я видел, как она готовит — потом дня два не мог жрать. Так, хорош валяться.

В коробке-аптечке йод, пластырь и активированный уголь, который покупала ещё мама. Ничего из этого голове не поможет, и я прикидываю, у кого сейчас безопаснее всего побирнуться. Но всё же — нет, лучше самому до аптеки. С соседями я уже давно свёл общение к минимуму, а уж чтобы о чём-то их попросить, и речи быть не может. Они сначала обижались, но потом привыкли, списав моё затворничество на психологическую травму. Здесь почти все ещё помнят мою маму и меня… совсем другим.

Большинство семей живут в этой общаге уже много лет и относятся ко мне по-доброму. Однако новенькие стараются меня избегать, но оно и к лучшему. Раньше я очень часто орал по ночам, но со временем эти кошмары стали реже и почти прекратились. И вот сегодня снова… Слышал даже, что некоторые жильцы в общаге за глаза меня называют маньяком. Целую легенду придумали о том, как мои растерзанные жертвы приходят ко мне во сне.

Люди очень любят спекулировать страшными историями за чужой счёт и обносить мою жизнь тайнами и загадками. А учитывая, что я предпочитаю работать по ночам, у соседей достаточно оснований считать меня как минимум подозрительной личностью. Здесь почти никому не известен род моей деятельности, а это, как выяснилось, тоже сильный повод для сплетен. Не скажу, что меня такие слухи радуют, но проблем не добавляют — и то неплохо. Во всяком случае, пока…

Впрочем, я уже давно мог позволить себе снимать приличное жильё в любом районе Москвы и даже приобрести собственное, правда, неприличное и далеко за МКАД. Но, как ни странно, я не готов расстаться со своей обшарпанной общагой. При всей моей тяге к одиночеству, я боюсь оставаться один. А находясь в этом «сумасшедшем доме», где никогда не бывает тихо и вечно чем-нибудь воняет, я притворяюсь членом нашей, не сказать чтобы дружной, общины. Здесь я чувствую себя живым.

Выйдя из комнаты, как обычно, забываю глянуть под ноги и тут же наказан за это. Мы с несчастным котом, решившим отдохнуть у моей двери, разлетаемся в разные стороны. Я — теряя шлёпанцы и матерясь про себя, кот — матерясь на весь этаж. Ну, прости, дружище.

Несмотря на субботний день, в душевой никого — это радует. Но недолго. Не успеваю прикрыть дверь, как Наташка врывается за мной следом. До чего же настырная баба! Хорошо хоть я одет. Наташка задвигает щеколду, распахивает короткий халатик и порывисто прижимается ко мне своими тяжёлыми дойками.

— Не волнуйся, мой сегодня на дежурстве, — считает она своим долгом сообщить, будто меня это хоть сколько беспокоит.

Наташка — красивая женщина под тридцатник с целым набором неоспоримых достоинств, которые не могут оставить равнодушным ни одного мужика с рабочим прибором. И, конечно, я тоже очень рабочий и неравнодушный, НО… Есть у моей неугомонной соседки один существенный недостаток — она замужем. И совершенно не имеет значения, что козёл муж её недооценивает и недолюбливает. Чужая жена — это табу.

— Наташ, прекращай, — взяв её за плечи, пытаюсь отстранить от себя. — Мы ведь уже договорились.

— Ром, так давай снова передоговоримся. Какие проблемы? — она тяжело дышит и пытается запустить свою руку под резинку моих шорт. — Ну я же вижу, как ты меня хочешь.

— Это не я хочу, а он, — киваю на предательский стояк и выдёргиваю уже добравшуюся до него чужую загребущую ладонь. — Наташ, ты прекрасна, спору нет, но лучше давай на выход.

— Да что ты о себе возомнил, козлина! — взревела эта чокнутая нимфоманка и толкнула меня с такой силой, что я от неожиданности вмазался в стену.

Голова просто чудом не раскололась, а новый болевой спазм заставил меня зажмуриться. Наверное, меня сейчас можно просто брать и пользовать — совершенно идиотская ситуация. Сквозь гул в ушах до меня доносится злое шипение:

— Что, маньячина, любишь, когда жертва слабая и не сопротивляется? Думаешь, я ничего о тебе не знаю, извращенец? Считаешь, что все твои делишки — это большой секрет? Зря ты расслабился, щенок. Подумай, что будет, если я скажу своему Витальке, что ты хотел меня изнасиловать?

Я вот сейчас не очень понял — мне надо её изнасиловать, чтобы она не заявила о насилии? Грёбаный стыд!

— Блудницы, Наташка, не наследуют Царствия Божия, — отвечаю ей устало, держась за затылок, чтобы голова не развалилась.

— Чего-о?

— Совершенно удалите себя от лжесвидетельства и прелюбодейства, потому как ввергнут они виновных в ров погибели.

— Ну точно… маньяк чокнутый, — Наташка начинает пятиться назад, пытаясь, наконец, спрятать свои телеса под халатом.

— Ах, ты, шалава толстомясая! А ну, пошла отсюда, пока я твои сиськи на спине морским узлом не завязала! — это, сорвав с двери хлипкую задвижку, мне на выручку примчалась моя верная Янка.

— Ты на кого пасть раззявила, мартышка убогая? — быстро перестроилась Наташка.

С внешностью Янке не очень повезло, и тем обиднее казались Наташкины слова. Я бы мог задвинуть сейчас о красоте духовной, но… только кому? Правда жизни такова, что даже самой симпатичной, но тупой овце полагается кнут. Поэтому я выдворил Натаху из душевой принудительно, наверняка оставив на её шее отпечатки своих пальцев. Как-то неправильно началась суббота.

— Ром, неужели я такая противная? — неожиданно всхлипнула Янка, запирая дверь на швабру.

— Что за бред, Ян? Знаешь ведь, что ты всегда будешь моим милым воробышком.

Девчонка обхватила меня за обнажённый торс и уткнулась лицом мне в грудь.

— Глупенькая моя Янка, — выдыхаю ей в макушку.

Подруга дней моих суровых и моя одноклассница. Она же моя первая женщина. Хотя женщина — это громко сказано. Тогда нам обоим было по четырнадцать, и Янка решила, что это будет лучший подарок к 8-му марта. Я тогда тоже подумал, что это отличный подарок, ну и… подарил. И потом поздравлял её регулярно с женским днём, невзирая на время года.

Неоспоримым и удивительным плюсом стало то, что романтики между нами так и не случилось. И хотя мы сразу договорились, чтобы не было взаимных претензий, я со страхом ждал, что Янка влюбится… Ну, не бывает иначе… Хотя, я ведь не влип…

И Янка влюблялась постоянно, но не в меня. С одной стороны, хорошо, а с другой — выбирала она самых отмороженных, а потом я её утешал. С годами это случалось всё реже. Мордашка моей подружки краше не стала, зато фигурка с лихвой это компенсировала. И Янкина личная жизнь начала понемногу налаживаться.

Я чувствую, как её пальчики потянули вниз мои шорты.

— Ян, прости, я не могу, башка сейчас взорвётся.

— Я всё вылечу, Ром, ты даже не шевелись. Пойдём, я тебя искупаю и всё сама сделаю.

Голова словно и не болела — надо взять на заметку. Я чмокнул подругу в лоб за чудодейственное лекарство и последующий сытный завтрак и покинул общагу. Надо бы холодильник немного загрузить, а то в нём, кроме столетнего сиропа от кашля и мумии одинокой морковки, больше ничего не водится.

При виде «Франкенштейна» в душе поднимается восторг. На его восстановление я потратил полтора года, собирая своего монстра из полдюжины менее удачливых собратьев. Теперь он — предмет моей гордости и лютой зависти слишком многих. Плевать!

Я не спеша покидаю двор и еду ставить очередную точку на моём жизненном пути. Не уверен, что удастся с первого раза, но я уже принял решение. Принял вчера, когда меня настиг взгляд маленькой чертовки.