13. Роман
Вдребезги!..
Стоило лишь окунуться в этот взгляд, и мой мир, наполненный запахами и звуками, разбился вдребезги.
Мир, который я склеил заново, смог принять, наконец… и который хотел полюбить…
Мне почти удалось совместить несовместимое, примирить долг и страсть, научиться комфортно существовать в созданном мной, таком несовершенном, мире. В нём смешались рёв двигателя и перезвон колоколов, рычащий вокал «Гражданской обороны» и заунывное церковное песнопение… Мой мир пропитался машинным и лампадным маслами, он искушает и даёт надежду на прощение. Он подарил мне веру, за которую я держусь, сцепив зубы. В нём бывает нелегко, но я справляюсь… Справлялся…
Ровно до этого мгновения… Когда моя грёбаная жизнь, собранная, как пазл, из мелких затёртых кусочков, снова разбилась о взгляд этой чертовки. Воскрешая ненависть и боль…
ОНА. Не показалось.
Я разрываю зрительный контакт и ухожу. На самом деле сбегаю… От обрушившихся на меня эмоций… Таких острых и ярких, словно не было этих долгих лет мучительного выздоровления. Будто они всегда жили во мне. А от себя… никак…
Господь учил прощать… И не судить… С любовью принимать тех, кто вернулся… Дарить добро, молиться за их души… Но грешен я!.. Я заповедь нарушил…
— Ро-омчик! Ну ты не слышишь, что ли? — мелодичный женский голос бесцеремонно и своевременно вторгается в мои мысли. — Я тебя здесь жду-жду…
Мягкая женская ладошка гладит меня по щеке, даря легкую анестезию от смятения и злости.
— М-м, ты совсем про меня забыл? — капризный нежный голос вызывает невольную улыбку.
Забыл, сладкая, но ты напомнила о себе очень вовремя.
Проворные тонкие пальчики игриво пробегают по моей груди, пробираются под полы распахнутой спецовки и словно невзначай задевают сосок. Спускаются к животу, и серебристый ноготок чертит линии вдоль пояса рабочих брюк.
— Ну что ты, красивая, такую, как ты, невозможно забыть, — слежу, как острый ноготок скребёт по обнажённой коже живота, поднимая… мое настроение.
— Ро-ом, такая жара, а ты в спецовке. Скинь эту дурацкую куртку.
— Хорошо, вкусная, как скажешь, — я перехватываю за запястье блудливую руку и веду девушку к своей машине.
— Ромчик, а мы куда? — некстати удивляться девчонка, растерянно оглядываясь на свою крошечную малолитражку. — Ты же хотел протестировать мою машину.
А-а-а… Зыбучий случай! Точно — обещал! А сразу не судьба была сказать?! Притормаживаю и разворачиваюсь к девушке лицом, желая убедиться, что правильно её понял.
— Для эффективной диагностики автомобиля сперва необходимо снять напряжение, — я проникновенно смотрю ей в глаза и понижаю голос, — а в твоей машинке слишком тесно и напряжно, милая.
Нахожу во встречном взгляде ожидаемый отклик и весёлые искорки. Я никогда не ошибаюсь. Дарю своей «невинной» гетере многообещающий взгляд и гостеприимно распахиваю дверцу моего «Франкенштейна»..
— Прокатимся, милая, тест обещает быть жарким.
***
— Ромик, ну ты и монстр! Такое пекло — у меня бы не встал, — весело сокрушается Саня, когда жёлтенькая букашка моей отзывчивой безымянной гостьи отползает с парковки автосервиса.
Я пожимаю плечами и отвечаю коллеге без тени улыбки:
— Девушка записывалась на диагностику, это моя работа.
Обогнув зависшего Саню, я устремляюсь в ремонтный ангар, где меня ждёт очередной важный пациент с раненым сердцем. И, как бывает всякий раз, меня охватывает восторг и гордость от понимания, что этот молчаливый больной доверяет исключительно моим рукам. Потому что я лучший хирург и способен воспламенить даже самый безнадёжный мотор. Для их владельцев это дорого, но того стоит.
— Ну, если что, там тебя ещё одна ожидает, в кафе пошла охладиться, — долетает мне вслед. — Эта посолиднее будет, глянь, на чём приехала.
— На сегодня у меня больше нет записи, — бросаю через плечо и спешу отгородить себя от возможного ответа тяжёлой дверью.
Машины гораздо ранимее людей, хотя и терпеливее последних. Сердечную травму этому красавцу американцу тоже нанёс человек. Я это непременно исправлю. Только жаль, что, в отличие от людей, машины не способны сопротивляться и их здоровье всецело зависит от хозяина.
— Ну что, больной, приступим?
Сейчас ему бы лучше ответить, чтобы не оставлять меня наедине со своими мыслями. Сейчас, когда память распахнула кладовку, в которой ненадёжные дверные петли оплавились под пронзительным взглядом маленькой ведьмы.
Но мой пациент, как и прежде, молчалив, а из кладовой уже раздаётся мамин голос… И перед мысленным взором всплывает картинка…
***
— Рома, сыночек, познакомься — это Ева.
Я едва удержался от смешка. Настолько хрупкая девичья фигурка диссонировала с её пронзительным злым взглядом. Рассерженный оленёнок. Знаю, что Тимур называл дочь Лали. Красиво — ей очень подходит.
— Евлалия! — рявкнула малышка, вскинув острый подбородок, и я всё же не смог сдержать улыбку.
— Очень приятно, Евлалия, а я Роман, — рискнул ей подмигнуть и добавил, — но можно просто Рома.
И отважный оленёнок смутился. На нежных щёчках девочки проступил лёгкий румянец, а длинные ресницы дрогнули и затрепетали. Лали… милая хорошенькая Лялька.
Тогда мне очень захотелось обнять эту ершистую бунтарку и погладить по тёмным шелковистым волосам. Хотелось защитить… От кого только? Идиот!
Колючки этой маленькой хищницы оказались смертельно ядовитыми, но я долго не хотел в это верить. Не желал замечать её ненависти, направленной на мою мать. Списывал всё на подростковую ревность папиной дочки, был терпелив и всегда подчёркнуто говорил о маме с любовью. Я очень любил маму и мне казалось, что из уважения к моим чувствам Лялька непременно прислушается, увидит и, наконец, поймёт, что от этой доброй и мудрой женщины никогда не стоит ожидать зла. Я даже наивно верил, что Лялька тоже её полюбит, ведь маму невозможно было не любить.
Вода камень точит, и я был терпелив. Чувствовал, что девчонка не злая и ей надо лишь немного повзрослеть. А ещё я жалел её… Да — жалел! Господи, какой же я был дурак! Знал, что её родительница пустоголовая искательница приключений и надеялся, что моя мама сможет компенсировать малышке материнское внимание и тепло. Лялька казалась мне маленькой потерянной принцессой, которая, живя во дворце с толпой прислуги, остаётся очень одинокой.
С чего я вообще так решил? Возможно, потому что девчонка постоянно таскалась за мной, словно у неё не было ни подруг, ни своих интересов… Она готова была проводить со мной столько времени, сколько я мог ей отмерить, и я отмерял с лихвой. С Лялькой было интересно, она была очень неглупой девочкой, а ещё замечательной слушательницей. Она готова была слушать любой бред, что я мог вливать в её нежные ушки. Но я не бредил, я ценил её внимание и привязанность, и старался сеять разумное, доброе… И, как оказалось, бесполезное.
Я догадывался о Лялькиной влюблённости и очень бережно относился к её чувствам. Понимал, что это возрастное, но осознавал, насколько это серьёзно для неё. Сперва мне даже немного льстило её обожание. Но маленькая бестия приняла мою деликатность за… даже не знаю… За бесхребетность, что ли…
Наверное, стоило сразу жёстко пресечь её демарш. Ещё когда её глупые сцены ревности возникали практически на пустом месте — из обрывков фраз подслушанных ею телефонных разговоров, из-за любого неосторожно произнесённого слова. Но я не смог быть с ней грубым. Я ведь тоже любил её по-своему… Как младшую сестрёнку, как мою преданную фанатку, как… Наверное, больше никак.
Я будто чувствовал, что пригласить Светку в дом Тимура будет ошибкой. Понимала это и мама. Она, казалось, вообще понимала и видела всё. Ляльку нельзя было так сразу, словно обухом по голове. Однако Тимур этого не понял. Не знаю, какую цель он преследовал, когда, прихватив меня случайно из школы после занятий, представился Светке моим отчимом и пригласил в гости. Наверное, хотел, чтобы я чувствовал его доброе расположение. Я оценил, но не одобрил.
Мне самому было не слишком комфортно в непривычной роскоши и бравировать чужим достатком перед временной подружкой не хотелось. И дело было не в излишней скромности, просто меня не покидало странное чувство, что всё это ненадолго. Вряд ли это можно назвать опытом, скорее, интуицией. Моя милая добрая мама была красавицей, но не про таких, как хищный и опасный Тимур. И я невольно ждал финала…
Этот финал раздавил меня…