18

Папа всё же приехал за мной. Он всегда знает, где меня искать. Наверняка ему было больно видеть свою дочь, одиноко стоящую посреди опустевшей парковки. Папе достаточно лишь короткого взгляда на мою машину, чтобы оценить ситуацию и сделать, скорее всего, верные выводы.

— Отлично выглядишь, Лали, — он бережно обнимает меня за плечи и целует в висок. — Такую красавицу небезопасно отпускать без охраны.

Очень страшно быть папиным разочарованием. Слёзы и оправдания ничего не исправят, а лишь сделают меня в его глазах жалкой и беспомощной малышкой. Папа и так всё про меня понимает и ему не надо объяснять, насколько мне действительно жаль — он это легко может прочесть в моих глазах.

— Я очень люблю тебя, пап. Ты только продолжай в меня верить, пожалуйста.

— Всегда, котёнок, — ласково говорит он. — И поменьше трагизма, Лали, у тебя есть право на ошибку.

Мой великодушный папочка снова стелет соломку для своей глупой импульсивной девочки, и я невесело улыбаюсь.

— Больше нет, папуль. Больше нет… Поехали домой.

*****

— Позорэ ты моя, позорэ!

Потому что ты глупая, что ли…

Запереть бы тебя в автошколе…

Иль в какой бездорожной дырЭ…

Позорэ ты моя, позорэ! — с чувством декламирует Котя, встречая меня на террасе.

Но встретив холодный взгляд хозяина дома, Котя подавилась последним словом и поспешила реабилитироваться:

— Я тут подумала, Тимур Альбертович, что всему виной Евкины туфли, я бы на таких шпиляках даже ходить не смогла, не то что ехать за рулём.

Брехушка изворотливая!

Проигнорировав Котины оправдания, папа приказал подъехавшему вслед за нами Яну загнать мою машину в гараж, а сам удалился в дом. По дороге домой я честно рассказала ему о своей глупой выходке и желании самой заработать на ремонт. Спасибо, что он понял, насколько для меня это важно и не стал отговаривать. Пообещал, что позднее мы непременно вернёмся к вопросу о моём трудоустройстве. А потом помолчал, вероятно, подбирая слова, и попросил не пытаться взять Ромку штурмом и позволить ему остыть.

Остыть? Да за эти годы он должен был уже инеем покрыться! А впрочем, так и случилось — мой Ромка оброс ледяной бронёй, и от улыбчивого доброго парня осталась лишь равнодушная оболочка. Вот только я не собираюсь ждать, когда ледяное сердце моего «Кая» растопит какая-нибудь предприимчивая барышня, пока печальная Герда будет посыпать голову пеплом и сидеть в окопе, надеясь, что погода изменится к лучшему.

В одном папа прав — штурм следует отложить. Однако альтернативного варианта мой заботливый родитель не предложил. Оно и понятно — он предпочёл бы не перчить свои раны, ведь когда-то эта история прошлась по всем участникам безжалостным катком, только ему пришлось гораздо тяжелее, чем мне. Что уж говорить о Ромке — он в своём праве. Даже быть неправым…

Прости, папочка, я обязательно прислушаюсь к твоему совету… Но с корректировками.

— Фу-ух! Ну, блин, Тимур Альбертович вообще шуток не понимает! — тихонечко шепчет Котя, с опаской поглядывая ему вслед. — Я чуть не родила на месте от страха, когда он на меня зыркнул.

— Не бери в голову, он на всех так смотрит, — пытаюсь успокоить подругу, бережно обхватившую своё пузико.

— Му-гу, с утра он был веселее, даже шутил со мной. И вряд ли бы он так разволновался из-за разбитой тачки. Колись, Бабайка, что натворила?

— Ты просто за помелом следи иногда, — напомнила я, хотя её поэзия меня не слишком задела.

— Ой, только не говори, что он так трепетно относится к Есенину.

— Нет, Коть, это ко мне папа относится трепетно, и не прикидывайся деревянной матрёшкой.

— Везучка ты! Ну, давай, рассказывай уже! — подруга вытаращила глаза и развесила уши, жаждая подробностей моей поездки.

***

— Ну, ты, мать, даёшь! — взвыла Котя, восторженно взирая на меня. — Не, тачку, конечно, жаль, но твоему отцу-то этот ущерб… Он его даже не заметит. Уверена, что завтра твоя Белоснежка будет ещё краше.

Мы уединились подальше от посторонних глаз и ушей на моём любимом месте, в зарослях виноградника.

— Коть, ты не поняла, я сама должна заработать на ремонт.

— Кому ты должна? Совсем дура? И где ты собралась зарабатывать? — захлёбываясь негодованием, Катюха даже вскочила с качелей и забегала мимо меня, размахивая руками. — Ну, если твоему бездушному упырю так важно, то скажи, что сама горбатилась, не покладая рук и ног. Какие проблемы? Тоже мне, диктатор! Да пошёл он, знаешь, куда?

Я поняла, что Котя ничего не поняла, но пытаться что-то объяснять и доказывать моральных сил уже не было. Мне бы подумать в тишине…

— Хотя, знаешь, — Котя задумчиво уставилась на меня. — В таком виде на трассе ты определённо имела бы успех.

— А знаешь, Стёпкина, с кляпом во рту ты тоже была бы гораздо популярнее.

— О, ну это смотря какой кляп, — хохотнула Котя, ничуть не обидевшись. — Хотите об этом поговорить?

— Извращенка, ты же мать! — я невольно заразилась Котиным весельем. — И приличные девочки об этом не говорят.

— Так ведь то приличные!.. — беззаботно отозвалась эта пузатая пошлячка. — Но мы-то с тобой…

Котя внезапно осеклась и подозрительно вытаращилась на меня:

— Баева, нет! Только не говори мне, что ты до сих пор… приличная! — и, не заметив с моей стороны попытки возразить, подруга взвыла: — О, нет! Ева, тебе девятнадцать!

Я почувствовала, как моё лицо начинает краснеть, и разозлилась.

— Ну, не сорок ведь! Да и девятнадцать мне только исполнилось…

— Вот! Я так и знала, что Тимур Альбертович со своим лозунгом «Умри, но не отдавай поцелуя без любви!» тебе всю молодость испоганит!

— Да пошла ты, Степкина! Папа говорил о другом. И если бы ты хоть немного к нему прислушивалась, то сейчас бы не почесывала беременное пузо! Или, как минимум, знала бы отца своего Пусика!

— Масика! — рявкнула Котя. — А я и знаю! Почти точно! И ни о чём не жалею, между прочим. А с твоим послушанием ты как раз и просидишь в тереме до сороковника, ожидаючи своего престарелого Ромео. Вот только тебя, Джульетту перезрелую, вялым тараном потом не возьмёшь.

Я уже открыла рот, собираясь припечатать Котю, как следует, но заметила, как лихорадочно блестят её глаза и как трогательно она прижимает ладошки к животику… И мне стало её так жалко!

— Да ладно, Коть, — примирительно улыбнулась я. — Может, мне и раньше повезёт.

Моя воинственная карапузиха сразу обмякла.

— Бабайка, прости! — Котя всхлипнула и бросилась меня обнимать. — Я такая дура! Конечно, тебе повезёт больше всех! Ты вообще молодец! Кремень! Я же помню — ты всегда говорила, что это будет Ромка. Так и будет! Только ты не обижайся на меня, это всё гормоны.

Я согласно кивнула, обнимая подругу, а в голове уже развернулась трагикомедия:

Ромка, поняв, наконец, к сорока годам, что жить без меня не может, взбирается по бельевой верёвке ко мне в терем. Весь в благородных сединах, с боевым тараном наперевес… А я, верная пожилая девственница, жду его в одних красных туфлях и с хлебом-солью в руках…

Жесть! Я аж головой тряхнула, прогоняя бредовое видение.

— Коть, ты мне лучше скажи, ты кому-то из предполагаемых отцов говорила об ответственности за твоего Пу… Масика?

— А как же — обоим! — Котя шмыгнула носом, а я постаралась сохранить невозмутимость на лице.

— И что эти оба?

— Эдик сказал, что типа он не при делах, но и мне тоже так кажется. А Серый… Серый меня послал. Очень далеко… И угрожал, — Котя печально согнулась, зажав ладошки между колен. — Это же я, овца, из-за него Эдика бросила.

— Вот козёл! — я рассвирепела. — А кто он, этот Серый-то?

— Вот вы где, свистушки! — окликнула нас Василиса. — А ну, бегом за стол, только вас все ждут.

Ох, как же я не люблю эти совместные трапезы! Нет, поужинать в компании папы и Василисы мне всегда приятно. Котя, опять же, своя, и её присутствие не может испортить мне аппетит. Но Львовичи… Я недовольно поморщилась и удивилась, как рванула Катюха, едва услышав слово «стол». Как из голодного края! Хотя, она ведь двоих кормит.

***

Та-да-ам!

Оказалось, что Львовичи — это цветочки. А вот могучую ягодку, возвышающуюся посреди столовой, я не видела четыре года и готова не видеть ещё двадцать раз по столько. Зато он, похоже, меня ждал…

— Кого я ви-ижу! Ла-ли-та! У-ух, да ты просто секси, детка! А кого это ты там прячешь? Ну-ка, ну-ка…

Я с недоумением оглянулась на Котю, которая так торопилась к ужину, а теперь, как сирота, жмётся за моей спиной. Она сделала несмелый шаг в сторону и, в защитном жесте прикрывая живот, тихо пролепетала:

— Привет, Серый…